Между вспышкой и ангаром⁠⁠

На третьей неделе Ефим Корнилов поймал себя на том, что разговаривает вслух.

Ничего особенного он не говорил. «Ну, пошли». «Греется». «Куда ты, родная». Слова выходили сами, негромко, в пустую кабину, и он не сразу понял, когда это началось. Наверное, тогда же, когда перестал считать дни.

Звезда перед ним была жёлтая, старая и безымянная — в каталогах у таких только буквы и номер сектора, такое не запоминают. Корнилов подвёл корабль к самой кромке её огня. Кабину залило светом, тени от переплёта легли на переборку длинными косыми полосами, и где-то за спиной, в глубине корпуса, пошло знакомое гудение, с которым машина пьёт.

Жар добрался и до кресла. Он чувствовал его сквозь комбинезон — не жжение, а ровное тепло, как от печки, в которую недавно подкинули.

— Хватит, — сказал он звезде и отвалил в темноту.

Дальше начиналось то, что он любил и боялся одинаково: дорога.

Карту он держал открытой дольше, чем требовалось, и вёл линию короткими отрезками, от звезды к звезде. Соблазн всегда был один — поставить метку далеко впереди и идти прямо, как по линейке. Так ходили молодые. Потом про них иногда рассказывали: кто-то висит посреди черноты с мёртвым двигателем и ждёт, пока мимо пройдёт человек.

Мимо никто не проходит. В этом вся штука. Тут вообще никто не ходит.

Поэтому он выбирал жёлтые и оранжевые, обходил стороной красивые белые карлики, от которых не возьмёшь ни капли, и всегда держал в уме запасную звезду. Как старики в деревне держат вторую канистру в сарае, хотя бензоколонка в десяти минутах.

Потом — прыжок. Воронка, глухой нарастающий гул, от которого ноет в зубах. И тишина с другой стороны.

---

Планета попалась серо-рыжая, без воздуха, и вся в конусах — метра по три, похожих на огромные стеариновые натёки.

Садиться не было нужды. Он сел.

Бывает, что в дороге просто необходимо постоять на чём-то твёрдом.

Вездеход шёл тяжело, подпрыгивая на камнях, и пыль за ним вставала стеной и долго не оседала — прибить её тут было нечему. Корнилов объехал один конус, другой. У третьего машина отозвалась коротким писком: есть.

Он собрал, что было. Потом ещё. В шлеме было слышно только собственное дыхание — ровное, чуть хриплое, чужое.

На середине работы он остановился, погасил фары и просто сидел.

Над ним стояло небо, какого не бывает у людей. Млечный Путь шёл поперёк него широкой полосой — цвета старой латуни, цвета мёда, который засахарился в банке, — и в этой полосе чернели прорехи, будто кто-то выдрал из ткани клочья. Справа тлело красным, далеко и огромно.

Ничего не происходило. Ничего и не могло.

Корнилов подумал, что если он умрёт вот здесь, никто никогда не узнает, что именно здесь. Мысль была спокойная, почти хозяйственная — так думают о протекающей крыше. Он её не прогнал. Повертел и оставил лежать.

---

Он умирал четыре раза.

Дважды по дурости, один раз в драке и один — когда неправильно зашёл на газовый гигант и понял это на две секунды позже, чем было нужно.

Всем известно, как это устроено. Корабль разваливается, тебя выбрасывает, и капсула швыряет домой — на ту площадку, где ты последний раз стоял. Хоть за полгалактики. Люди пожимают плечами: работает же.

Работает. Почти всегда.

Был Сашка Перевалов, возил руду и трепался в эфире громче всех. Однажды он не пришёл ни на площадку, ни в списки, ни вообще никуда. Говорили разное: не сработало, не успело, выгорело от удара. Никто не знает, где он остался и сколько там ещё был живой.

Про это стараются не помнить. Но помнят все, и поэтому над каждой каплей топлива трясутся так, будто никакой капсулы за спиной нет.

Корнилов знал, как это устроено. Он не знал, как это — изнутри.

А изнутри было так: белый свет во всё стекло. И сразу — ангар. Запах смазки, лязг тележки, техник, который ждёт, пока ты распишешься, и смотрит мимо, потому что ему всё равно.

Между этими двумя вещами не было ничего.

Не темноты. Не провала. Не сна, из которого выныриваешь и знаешь, что спал. Просто одно кончилось, а другое началось, и шов между ними не прощупывался, сколько ни ищи. Он искал. Первые годы искал всерьёз, трезвый и пьяный, и однажды спросил об этом в баре у таких же. Ему сказали: не думай. Он перестал спрашивать.

Но вот что не отпускало.

Он шёл сюда три недели. Отмерял отрезки, грелся у звёзд, трясся над каждой каплей, обходил пустые места, где можно остаться навсегда. А капсула — в которой он не видел ни бака, ни заборника, ни места, куда бак поставить, — прошла бы всё это разом. За один вдох.

Значит, она умеет то, чего не умеет ни один двигатель, построенный людьми. Либо не умеет, и тогда то, что садится в ангаре и расписывается у техника, —

Он никогда не додумывал эту фразу до конца. Останавливался всегда на одном и том же месте, как лошадь перед канавой.

Проверить было нечем. Руки те же. Шрам на левой — тот же, и так же тянет к непогоде, хотя непогоды тут нет. Он помнил мать, помнил, как у неё на кухне стучала крышка.

Всё сходилось до последней мелочи. Вот что было страшно.

---

Ещё через несколько дней он вышел к паре.

Большая жёлтая и маленькая белая, злая, как сварка. Они стояли рядом, и белая подсвечивала жёлтую снизу так, что по краю шла раскалённая кайма. От обеих било с такой силой, что корпус зашипел на подходе.

Он заправился и не ушёл сразу. Завис между ними и смотрел.

Смотреть было некому. Вот что он поймал себя думать: некому. Эти две горели вчера, и позавчера, и миллион лет назад, и будут гореть, когда от него не останется даже имени в списке. Он тут случайный. Заехал погреться.

И почему-то от этого стало не горько, а спокойно.

---

Черту он пересёк буднично.

Вышел из прыжка, по привычке глянул сперва топливо, затем корпус, и только потом — то, ради чего всё затевалось. Там было написано, что он забрался достаточно далеко. Что теперь старик на той стороне согласится с ним разговаривать.

Корнилов посидел, посмотрел на это и закрыл.

Он ждал чего-то другого. Не знал, чего именно, но другого. А вышло — ничего. Та же кабина, которая на третьей неделе пахнет тобой и больше никем. Та же тишина, от которой на станции потом будет ломить в ушах.

Был короткий путь назад, и он про него, конечно, знал. Дорога зачтена, дело сделано; подорви реактор, дождись белого света — и ты дома, на своей площадке, и отдашь за это примерно столько, сколько стоит хороший щит. Три недели сжимаются в одну секунду.

Он сидел и честно примерял это на себя.

И не смог — не из гордости и не из страха. Капсуле он верил, четыре раза проверено. Дело было в звёздах.

Он помнил их все. Жёлтую, которая отдала топливо так быстро, что он не успел допить воду. Оранжевую, возле которой пришлось висеть сорок минут, матерясь. Ту, у которой он чуть не сварил себе корпус, потому что засмотрелся. Они стояли позади цепочкой, и перед каждой он был чуть-чуть другим человеком.

Белая вспышка смахнула бы их все разом. Как чужое. Как то, чего не было.

Он знал, что домой доедет не тот, кто уходил, и этого не поправишь ничем. Но пройти всё обратно он хотел сам. Своими руками, по одной звезде.

Он открыл карту и начал искать первую.

---

Повезло почти сразу.

Следующий прыжок вынес его к планете — бледно-голубой, в белых разводах, тихой, как чашка молока. А за ней стояло облако. Тоже голубое, холодное, светящееся изнутри, — такой дым идёт от сухого льда, если бросить кусок в воду.

Корнилов сбросил ход. Развернул машину так, чтобы облако легло сбоку, и выключил всё лишнее.

Сидел долго. Пил тёплую воду из трубки.

Он думал о том, что между белой вспышкой и ангаром у него ни разу — ни одного из четырёх раз — не было вот этого. Ни секунды. Там вообще ничего не было, он проверял.

А здесь было.

— Ну, — сказал он пустой кабине. — Поехали домой.

И начал разгон.