Мара 2⁠⁠

Но однажды Мара ушла к своему дереву и к положенному сроку не вернулась. Такого никогда не случалось, и управляющий долго ждать не стал, взял с собой мужиков и отправился на поиски. Искали до самой ночи, заглянули под каждый куст, но ничего, кроме рогожки и книжки под берёзой не нашли.

На следующий день управляющий остановил полевые работы, собрал народ и отправился на поиски по всей округе. Безрезультатно. В те времена пропажа человека не была редкостью, а потому через день поиски прекратили, да и останавливать работы надолго было нельзя — узнай про то барин, осерчал бы сильно.

Отчаявшись, управляющий вскочил на коня и помчался прямо в имение к барину, упал ему в ноги и молил подать челобитную в разбойный приказ. Барин, вроде пообещал, но, большой святости за собой не чувствуя, с грозными чиновниками из приказа лишний раз дел иметь не хотел, а тем более из-за крестьянина, пусть даже и управляющего, и дело всячески затягивал.

Но через некоторое время появился-таки человек из приказа, походил по дворам, поговорил с людьми, сходил даже на опушку к берёзе, но, так ничего и не выяснив, отправился восвояси. Барин только руками развёл, мол, сделал всё, что мог.

Ослеплённый отчаянием, швырнул управляющий жалованную грамоту пред барином на пол, плюнул на неё и, не обращая внимания на грозный окрик, вышел вон. За дерзость такую крестьянин был от должности отстранён, но за былые заслуги барин этим дело и ограничил.

Сломался сильный человек, благородную стать утерял, запил и вскоре совсем опустился.

И вот тут-то в людях и пробудилось запоздалое сочувствие: новый управляющий не только не помогал, но и драл в три шкуры. Особенно жалели дочку: вспомнили, наконец, добрые её дела, прониклись и в нахлынувших чувствах, преувеличивая и придумывая небывалое, прозвали её Марой Блаженной.

«Во блин, не повезло девчушке», ― поспешно усмехнулся Петя в попытке предупредить накатывающий в горле ком. Но он знал, что с нахлынувшим чувством ему не справиться и отвернулся к стене. Беспокойство усиливалось непонятным чувство вины.

Петя особенно не удивлялся: он знал за собой слабость — сентиментальность, которую тщательно от всех скрывал. Но вот откуда чувство вины? Ему вдруг вспомнилась одноклассница, чем-то напоминавшая Мару ― такая же отвергнутая детским обществом ― и случай, произошедший с ней прошлой зимой.

Дело было январским утром; взбодрённый морозным кристально-неподвижным воздухом, любуясь яркими звёздами, ни о чём не думая, Петя бодро шагал в школу, как вдруг заметил на краю пустыря нелепую фигурку в мешковатом пальтишке и смешной вязаной шапочке. Девчушка топталась на месте в нерешительности, делала шаг вперёд и тут же отступала, разводила руками и испуганно осматривалась, будто ища защиты.

Причину её странного поведения Петя понял сразу: по пустырю с остервенелым лаем носилась большая дворняга. Петя боялся собак панически и всегда обходил их стороной. Обошёл бы и сейчас, хотя надо было сделать большой крюк, но девчушка его заметила. Она засеменила к нему с надеждой в глазах и приговаривая едва слышным дрожащим голоском: «Я… боюсь…».

Ситуация казалась безвыходной: идти вперёд, мимо страшного пса, да еще в обществе изгоя, рискуя попасться на глаза одноклассникам, было ужасно, но и отступить невозможно, и Петя неожиданно для себя решился:

― Иди за мной, не отставай, ― сухо бросил он девчушке и медленно, но твёрдо двинулся вперёд. И всё обошлось: пёс, ошалевший от такой наглости, перестал лаять, отбежал в строну и только провожал путников недоумевающим взглядом, и никто из одноклассников им не встретился.

Это происшествие Петя безуспешно пытался забыть и корил себя за, как ему казалось, недостойный поступок, не укладывающийся в настоящие пацанские каноны, по которым он должен был с максимальным презрением послать отверженную куда подальше.

«Но здесь-то что? Всего лишь легенда местного масштаба из учебника! И раскис, ― проворчал он, внимательно рассматривая глубокую трещину в рассохшемся бревне стены, ― но себя не обманешь! И что за натура такая, дурацкая…. И вина эта… откуда? Я же здесь ни при чём!» Но каким-то таинственным образом он уже знал, что Мара его так просто не отпустит.

Петя выдавил злую ухмылку, проворчал, что пора с этими соплями завязывать, швырнул Летопись на дно тумбочки и, несколько раз глубоко вздохнув, отправился на баскетбольную площадку. Баскетбол он не любил, но сейчас всё делал себе наперекор.

Петя носился по площадке как угорелый и, хотя мячом владеть почти не удавалось, а после болезненных столкновений он часто оказывался на досках, на душе стало легко и свободно.

— Однако, Флоксик, молодец, растёшь! — одобрительно похлопал его по плечу капитан команды Юр.

— Хо… похвала великого мастера — это что-то да значит, — улыбнулся Петя, расправил плечи и хотел было броситься в атаку, но в груди неприятно кольнуло, ушибленное колено заныло, эйфория внезапно прошла: он вдруг ощутил устремлённый на него из ветвей ближайшей берёзы укоряющий взгляд; это был взгляд пропавшей девочки из летописи. Безнадёжно махнув рукой, Петя побрёл в отряд.

Некоторое время он пристально рассматривал книжку со всех сторон, ища какой-нибудь тайный знак, указывающий на её магическое свойство влиять на людей, но ничего кроме обычных текстов и полиграфических значков, присущих обложкам школьных учебников, не находил.

«Тьфу, ерунда, — Петя бросил книжку на кровать, — квантовая неопределённость, внешнее мышление… и вдруг мелкая эмоция — всё, приплыли. Нет, завтра же верну это странное пособие. Надо же, придумали историю, это ж дети читать будут, ну думать ведь надо было!»

― Эй, ты чего сбежал? ― вдруг как бы в продолжение мыслей произнёс появившийся в дверях Юр. ― Подумаешь, пару раз толкнули….

― Ну да, получается сбежал, ― криво усмехнулся Петя.

«А в клеть я всё-таки с Летописью схожу, ― подумал он, ― может быть, не затем, чтобы вернуть, а так, посоветоваться». Идти к Смотрителю советоваться по такой теме Пете не особо хотелось, и он не спешил, о чём впоследствии если не сожалел, то задавался вопросом: как бы развивались последовавшие вскоре события, успей он сходить к Смотрителю до их начала?

А события эти спровоцировал странный сон, приснившийся Пете через несколько дней после прочтения Летописи. Был обычный вечер, когда Петя после отбоя забрался в постель в предвкушении приятного отдыха после насыщенного делами лагерного дня, но вдруг почувствовал, что кровать закачалась как шлюпка на волнах.

От испуга он отбросил одеяло и хотел было спрыгнуть на пол, но как будто на море начался шторм, его отбросило на спинку кровати, мир перед глазами заколыхался словно водоросли в горной стремнине. С потолка опускалась ураганная воронка, она немного покружила вокруг Пети и, поколебавшись, как будто раздумывая, втащила его внутрь. В глазах потемнело, и Петя погрузился в глухое небытие.

Радостный птичий гомон привёл Петю в чувство. Он открыл глаза, прослезился от яркого света, потёр непонятно откуда взявшуюся шишку на лбу и осмотрелся: стволы, кустарник, солнечные пятна дрожат на листьях, радужно искрятся в паутине да ровный шум ветра в верхушках деревьев.

«Мордофили проклятые, ― выругался Петя, — вот и ходи с ними на дело!» Нынче был редкий день, когда управляющий освободил всех ребятишек от полевых работ, дав им возможность сходить в лес по грибы и ягоды.

Прихлопнув зудящего над ухом комара, Петя снова осмотрелся и крикнул:

― Эй, Прыщ, Заноза! Кончай дурить, выходите!

Тишина, лишь поскрипывание старой осины да писк нового, прилетевшего из чащи комара. Петя набрал было воздуху крикнуть погромче, но тут за кустом хрустнула ветка.

«Волк! — мелькнула первая мысль, — но их возле деревни давно уже не видели…». Петя невольно присел и зашарил рукой в траве в поисках палки.

― Что присел, Сорняк, обделался? — из куста показалась ехидная ухмылка довольного произведённым эффектом Кольки Прыща: мерзкая такая ухмылочка на маленьком, сморщенном как прошлогоднее яблочко лице.

Прыща Петя переносил плохо, но сейчас был ему рад; хлопец он, в целом, неплохой, вот только душой и ростом мелковатый, отчего частенько бывал завистливым и злобным.

Из-за стволов появился Федька Заноза. Высокий, жилистый, циничный и грубый; от взгляда его голубых холодных глаз становилось не по себе и иному взрослому, но за прямоту душевную и внутреннюю силу Федька пользовался в деревне большим уважением.

Заноза поставил кузовок, сел на крышку и, уставившись в землю, некоторое время сидел молча, затем вдруг взъерошил широкой ладонью русые кудри и поднял голову, в глазах мелькнул недобрый огонёк:

― Вот что, парни, дельце одно я тут надумал, ― он посмотрел на яркое синее небо, ― день вот нынче больно хорош, самое время проучить нашу блаженную. Как думаете?

Прыщ суетливо присел возле Занозы и угодливо поднял глазки:

― Давно пора, ― злобно прошипел он, ― а то шибко грамотная….

― А ты, Сорняк? ― грозно посмотрел на Петю Заноза. Но Петя, разглядывая искрящуюся на солнце паутинку, думал о своём и Занозу не сильно слушал, потому как особой неприязни к Маре не испытывал.

Понятно, что Кольке Прыщу жизнь не мёд: детей в семье полное лукошко, а батя — пьяница беспробудный, Федька Заноза вообще с одной матерью бедствует, но как-то умудряется всегда быть в чистых рубахе и портах, а у Мары-то других забот нет, как сидеть под деревом книжечки почитывать. Но нет же на ней вины за то, что дочка управляющего, что грамотная и что от необычных внешности и характера живёт замкнуто, ни с кем, кроме отца, не общаясь. От такой жизни счастья тоже, поди, не густо.

— А я-то что, я разве возражаю, день хороший… — тихо огрызнулся Петя.

— А раз не возражаешь, тогда загонщиком будешь, — усмехнулся Заноза. — А мысля такая — там, на опушке, есть яма, хорошая такая яма, самый раз для кабанчика. Мы с Прыщом её замаскируем, а ты, Сорняк, — сверкнул Заноза глазами, — погонишь блаженную к прямо к ней; ну, где она обычно с книжечками сидит, ты знаешь. Ну а тут уж мы с Прыщом и впряжёмся!

— Ух, хорошо! Вот это будет охота! — довольно потёр ладони Прыщ, — а это… давай-ка лучше я погоню, уж я….

— Э, нет. Сорняк! — отрезал Заноза. — Ну, Сорняк, чего спишь? Давай, дуй за кабанчиком! ― прикрикнул он на оцепеневшего Петю.

Петя вдруг в упор посмотрел на Занозу:

― А не слишком ли весёлая забава?

От неожиданности глаза Занозы округлились, секунду он молчал и вдруг оскалился:

― А как тебе забава, что о прошлом годе барин с дружками по пьянке заставили детишек зайчиков изображать, а сами давай палить по ним? И вон, сестрёнку младшую у Прыща прям насмерть! А? Как тебе?

Случай был громкий, вся деревня тогда была в страхе, и Петя, не найдя что ответить, опустив голову, побрёл в лес.

Мару он заметил ещё издали, её платьице светлым пятнышком виднелось между деревьев. Стараясь не наступать на ветки, он подобрался к ней ближе. Она сидела, прислонившись спиной к стволу большой берёзы. На коленях её лежали книжка с яркой красочной обложкой и удивительная кукла прямо-таки настоящими волосами и большими выразительными глазами.

Очарованный, Петя сидел за кустом не шелохнувшись, ему казалось, что он видит сцену из сказки: под огромным зелёным куполом в прохладной тени сидела принцесса, превращённая злым колдуном в пузатого, с большой нелепой головой, лесного духа Ауку. На заднем плане золотилось поле, а за ним, над синей полосой леса, в солнечной дымке, Пете виделись мерцающие разными цветами остроконечные башни рыцарского замка.

Аука застёгивала на кукле платьице, на удивление ловко орудуя короткими пальчиками, шевелила пухлыми губами, что-то бормоча себе под нос, как будто разговаривала с куклой, и, о чудо, кукла, как живая, послушно поднимала и опускала тонкие изящные ручки.

Но под ногой всё-таки хрустнула предательская ветка, сказка развеялась, Мара вздрогнула и подняла голову. Петя пригнулся ниже, выждал, пока Мара снова занялась куклой и, осторожно сделав крюк, занял позицию в поле, отрезав ей путь к деревне.

Сквозь колышущиеся колоски Петя, терзаемый сомнениями, некоторое время наблюдал за Марой, как вдруг шею больно обжёг слепень. Сильно шлёпнув ладонью, он чертыхнулся, кинул злой взгляд на Мару и завыл волчьим воем.

Он видел, как глаза Мары расширились от ужаса, как задрожали её губы, как она неожиданно ловко вскочила с травы и, постояв секунду в оцепенении, не выпуская куклы из рук, быстро засеменила к лесу.

Держать её в нужном направлении было несложно: Мара скорее не бежала, а ковыляла как гусыня, и Петя, подвывая и рыча, не спеша забегал то справа, то слева.

Охотничий азарт иногда перебивался слабым непонятным чувством: он смотрел на её видневшиеся под тонким платьем движущиеся лопатки и чувствовал, что делает что-то не то.

«Давай-давай, без соплей, гони кабанчика!» — подбадривал он себя, отметая сомнения, и начинал завывать ещё более старательно.

Вскоре приблизились к цели; в этот момент с двух сторон бешено затрясся кустарник, раздались жуткий вой и рычание, вконец обезумевшая Мара рванула как лань, зацепилась ногой за корень, взмахнула руками и, выронив куклу, головой влетела в замаскированную яму.

Вой и рычанье стихли, из-за кустов выскочили Заноза и Прыщ.

— Попался, кабанчик! — завизжал Прыщ, потирая руки, и дёрнулся было к яме, но остановился. Повисла необычная тишина, даже птицы замолчали. Товарищи растерянно смотрели на размётанные ветви маскировки.

— Ты это… Сорняк, давай-ка глянь, чего это она там затихла, — наконец нарушил молчание Заноза.

Петя опасливо приблизился к яме. То, что он увидел, заставило его внутренности сжаться: это была не яма, это был гладкий, уходящий во мрак колодец.

— Улетела… туда… — только и сумел пробормотать он, тыча пальцем в страшное отверстие. Заноза окинул хищным взглядом товарищей, заглянул в яму и зло оскалился:

— Бар-р-раны! Валим отсюда, и чтобы пасти на замке!

Петя и без Занозы весь вечер был молчалив: за ужином даже чугунок с ароматными щами не привлёк внимания; немного посидев за столом, он тихонько направился к стенке на свою лавку.

Ночь была лунная, но слюдяное окошко пропускало свет плохо, и в комнате было темно. Сон не шёл, Петя, изводимый противоречивыми мыслями, лежал неподвижно и смотрел в потолок. По всему, правда за Занозой, убеждал он себя, но что же тогда не так, что же мучит?

Он пристально вглядывался во тьму, как будто ища в ней ответа, но видел только странное, странное, отделившееся от тьмы чёрное пятно. Постепенно мысль о нём вытеснила все остальные, и чем пристальнее Петя всматривался в пятно, тем яснее ему виделся страшный бездонный колодец. И вот уже чернота сгустилась, превратившись в стремительно приближающуюся бездну — ледяной ужас сковал Петю.

Он хотел было спрыгнуть с лавки, но не успел и моргнуть, как мрак поглотил его полностью.

«Отряд, подъем!» — прозвенел над ухом голос пионервожатого. Петя вздрогнул, открыл глаза, несколько мгновений ошеломлённо озирался: всё залито светом, занавеси на огромных оконцах, белёный потолок. «Барские палаты! — испугался он, — а кузовок-то я в лесу оставил!»

«Давайте, давайте бойцы, бодро подскакиваем и на зарядку!» — приговаривал пионервожатый, тряся спинки кроватей сонных пионеров.

«Тьфу, и приснится же!» — с облегчением вздохнул окончательно проснувшийся Петя. Но уже на зарядке начали одолевать его мысли об очевидной связи между странным сном и текстом в летописи. И хотя объяснение лежало на поверхности ― сон под впечатлением прочитанного, что-то говорило Пете, что не всё так просто.

В отряд он возвращался, уже придумав, как избавиться от навязчивых мыслей — он просто отнесёт Летопись в клеть, возьмёт интересную книжку, Луи Буссенара, например, и обо всём забудет. Но, придя на следующий день на поляну, Петя к своему ужасу ничего, кроме лопухов, не увидел.

За время пребывания в лагере клеть стала для Пети частью жизни и теперь, не обнаружив её, он оцепенел от неожиданности, не веря своим глазам, думая, что попал в очередной нелепый сон.

Он несколько раз обошёл поляну, забирался в лопухи, осматривался, но, убедившись, что ничего не меняется, растерянно пробурчал: «Ну всё, приехали…», — и побрёл в отряд.

Бросив Летопись на дно тумбочки, Петя мудро решил, что, может быть так оно и к лучшему, это хоть какой-то финал; рано или поздно всё забудется, главное занять себя интересными делами. Что в итоге у него вполне и получилось.

Продолжение следует

Мара 3

Мара - 1