Легенды Западной Сибири. Три шамана⁠⁠

Весна выдалась спокойной, слишком уж спокойной, по мнению жителей Мурюка. В мае конец этому размеренному течению жизни таежного посёлка  положили конец сразу два, несвязанных на первый взгляд, события.
Стали одолевать поселковых дурные сны. И, вроде бы, чего тут такого, всем время от времени снятся кошмары? Это правда, но странно, если кошмары начинают приходить сразу ко всем и одновременно, и куда страннее, если это общий, один на все население сон.
Два с половиной года минуло с осени, когда начальник лагеря Редкозубов развязал войну против таёжной нечисти. В результате тех боёв, Мурюк лежал в руинах, а сами мы  выжили лишь благодаря вмешательству мертвого кетского шамана. И только мы отстроили посёлок заново, оправились от потерь и зажили нормально, очередная напасть — кошмары. А снилось такое. Будто стоишь ты посреди разрушенного посёлка на самом краю кладбища. Могилы разрыты, мертвецы лежат вповалку на кучах сырой рыжей земли. Бледное солнце затягивают тучи, темнеет, и воздух вокруг звенит от предчувствия беды. От опушки отделяется тёмная фигура и плывет через кладбище. Скоро становится возможным разглядеть лохмотья коляма, подбитого серебристой белкой, и ветхие, расшитые бисером шарвары из ровдуги. Лицо скрыто суконным капором с перьями и налобником из куцых беличьих хвостов. Странный, непривычный для этих мест наряд, да и само существо из чужих, пришлый, любить ему нас не за что и помогать причин нет. Он скользит над разверстыми могилами, и мертвецы тревожно шевелятся, тянуться встать, убежать, скрыться, уползти подальше от страшной фигуры. Ты хочешь того же, но ноги будто приросли к жухлой траве, ни закрыться, ни отвести взгляд невозможно. А чужак из сна поднимает руки, скрюченные пальцы оканчиваются длинными загнутыми когтями, тянется ими к твоему лицу и вот-вот коснется. В посёлке только и разговоров было об этом сне. Тут и гадать не приходилось, чьи это проделки. Знак даёт древний кет, мол, должок за вами, и пришло время расплатиться. А чем платить, как высока цена, это мы узнаем в свой час. Неспокойно стало в Мурюке, даже май, прекрасный май, ежегодный праздник пробуждения тайги от зимней спячки, уже не радовал, хоть и полонил глаза своим многоцветьем. Не знали мы чего и ждать, а тут еще пропал Тимка, сын Надьки-шорки.
Для своих пяти лет, Тимка был странным ребенком. Пристальный взгляд щелочек чёрных глаз, не схожих ни с серыми отцовскими, ни  материнскими, цвета лесного ореха, будто проникал куда-то за грани привычной нам реальности, подмечал там что-то такое, после чего теряется интерес к обыденности. Мир приподнимал перед Тимкой все завесы, щедро делясь своими тайнами. Возможно, такое впечатление , складывалось из-за приступов, мучивших Тимку с младенчества, считавшихся в Сибири первыми признаками шаманской болезни, а на большой земле носящие страшное название "эпилепсия". Бледный, куда мельче и слабее своих сверстников, играть с ребятами Тимка не любил, а нравилось ему забраться куда-нибудь в  укромное местечко и часами смотреть на шумящую тайгу, благо, в Мурюке посмотреть на тайгу можно из любой точки. Тимку тоже мучил один и тот же повторяющийся сон, но это был его личный, уникальный сон. Ему снилась тайга, наполненная криками диких зверей, сквозь которые едва пробивался шепот. Кто-то в тайге звал Тимку по имени.
Однажды утром, проснувшись, он услышал это зов наяву. Тянущий, неумолимый. Голос, непохожий на голоса отца, матери и бабушки, знавшей все предания их рода, доносится из тайги и был совсем другим, древнее и более властным.
Ещё не рассвело, дом спал, Тимка натянул резиновые сапожки и выскользнул за дверь. Тайга встретила прохладной и одуряющим духом молодой хвои. Первые лучи, осветили  тропинку, алмазами засияли капли росы на длинных кедровых иглах. Проснулся лес. Тимка бесстрашно шёл вперед, в самую чащу, ведомый голосом, знавшим его имя.

Одному в тайге неуютно. Все кажется, что в спину тебе устремлен чей-то недобрый взгляд, а каждый шорох готов обернуться неведомой и нежданной опасностью. Даже если родился и вырос в этих местах, ходишь по тайге с опаской. Это не просто густой лес, полный ловушек и диких зверей, это иной мир, живущий своими, жестокими с нашей, человеческой точки зрения, законами. Тайга живая, она смотрит в душу путника тысячами глаз, оценивает и раздаёт по заслугам.
Тимка шел, маленькие сапожки топтали пружинящий мох и ловко перебирались через поваленные стволы. Шепот становился все громче и яснее. Он тянул его к старому кладбищу, проглоченному тайгой в стародавние времена. Там, под покосившимся деревянным столбом, покоился прах ещё одного великого шамана, чье имя давно стерлось из памяти людей.
Солнце достигло зенита, скатилось по небосводу к горизонту и спряталось за дальними сопками, а мальчик все шёл и шёл, повинуясь зову. Глубокой ночью добрался он до заброшенной могилы под раскидистым кедром. Из земли торчал покосившийся, со стертыми временем рисунками, столб. Тимка опустился в траву у подножия столба, свернулся калачиком и уснул.
На рассвете кладбище затянуло туманом, Тимка поежился и проснулся. Туман закружилась воронкой и принял форму человеческой фигуры. Тимка не испугался. Удивительно, как изменился за сутки робкий и застенчивый мальчуган. Перед ним стоял дух. Он был высок и статен, с лицом, похожим на маску из коры, с этого лица на Тимку смотрели чёрные щелочки глаз, точно такие же как у самого Тимки. Это был Алгыр, предок всех шорских шаманов.
А что же творилось в посёлке? Пропажу мальчика обнаружили, когда Тимка любовался рассветом в тайге. Обыскав двор, хутор, а потом и сам посёлок, отменили работы. Павел, здоровенный рыжий охотник, отец Тимки, с утра пропадал в тайге. Остальные, разбившись на группы, прочесывали окрестные сопки, болота и берег Китата.
На поиски вышли все, от мала до велика. Так уж было заведено в Мурюке, здесь справедливо считали, что чужой беды не бывает, и поступали соответственно. Не принимали участия в розыскных мероприятиях лишь две женщины, и народ дивился, рядил и судачил. Старая Глухариха, слывущая ведьмой, сослалась на больную спину, проворчав себе под нос, и это ясно расслышали её соседки: "может, не все стоит искать, что потерялось". Второй была Надежда шорка, Тимкина мать. Эту не понимали и осуждали. Уж слишком холодна и спокойна была Надька, оставшаяся дома приглядывать за простывшей дочуркой. Ходили про Надьку басни, что происходит она из рода оборотней и по ночам красной лисицей шастает по тайге. Но лисица-не лисица, а мать! Неужели совсем не болит душа за собственное дитя? Не баба, ехидна.
Весь день длились поиски, но даже следов обнаружить не смогли. Тимка как в воду канул. В ночь, запасшись, фонарями, ушли мужики в глубь тайги, если не там, то где ещё искать мальчонку?
—Здравствуй, Тимка. — шелестел голос, словно ветер играл в кронах деревьев. — Я ждал тебя Тимка. Тысячу лет ждал, а может, больше. В тебе, Тимка, течёт кровь шаманов из двух великих родов. В тебе и моя кровь течет. Пришло время, буду тебя учить.
Началось ученье. Днём Тимка спал, потом шёл к ручью, умывался прозрачной ледяной водой, чистил зубы сосновой веточкой и разводил костёр. Это он умел, не даром был сыном лучшего в Мурюке охотника. Нанизывал на прутик шляпки сморчков, которых по весне в тайге видимо-невидимо, и мелкую рыбешку, заплывшую на свою беду, в мелкую запруду, настоящую ловушку, на берегу того же ручья. Рацион из грибов и рыбы разбавляла колба, настоящий сибирский деликатес. Иногда Тимке попадались птичьи гнезда, и он пировал печеными яйцами. Ночью начиналось время перенимать науку. Мир, рассказывал Алгыр, делится на три сферы — Ульхи гер — небо, орти гер — нашу землю и айна гер — подземный мир, населённый злыми духами. Ульхи гер делится на девять небес, на девятом, самом высоком живёт Ульгень. Ульгень со своим братом Эрликом, владыкой подземного царства, и сотворили нашу землю, заселили её людьми и многочисленными духами. Шаман ходит везде. Слабому доступны нижний мир и первые небеса.

Сильному побольше. Для Великого шамана нет преград. Тимка сможет ходить хоть куда, хоть на девятое небо, к самому Ульгеню в чертоги. Не нужны для этого ни бубен, ни настойка из кореньев и красного гриба, это для слабых. Сильный ходит в другие миры по своей воле, нужно лишь уметь эту волю собирать в наконечник копья и направлять в самое сердце реальности.
Много чудес увидел Тимка за две недели, пока жил в учении у Алгыра. Спускался в нижний мир, беседовал с тенями живших раньше, поднимался наверх и дивился прекрасным духам, чья плоть — чистый звёздный свет. Наконец, пришёл конец учению.
—Время пришло, Тимка — сказал Алгыр. — Всему, что мне ведомо, я тебя обучил. Теперь нужно пробудить твою силу до срока. Способен на это лишь Камень Духов, который хранит тайга. Спрятан он в пещере у подножия сопки, что стоит на берегу Белого озера, и охраняет его огромный седой медведь. Найди его, Тимка. Иначе тьма поглотит наш мир, и некому будет встать на его защиту.
Все слышали про Белое озеро, да никому видать его не приходилось. Название своё озеро получила за вод, вытекающих из-под снежно-белой меловой сопки, питающих озеро. Было это озеро чем-то вроде местной легенды, как молочная река с кисельными берегами в русских сказках, обросшей рассказами о разных чудесах там творившихся. Туда-то, в место, где не ступала нога никого из живущих ныне, и предстояло отправится пятилетнему мальчишке.
Поднял Алгыр свою иссохшую руку, и засияла в ночном воздухе карта, сотканная из сверкающих паутинок. Было на ней всё — сопки, реки, болотца, приметные места, но были ещё и тайные знаки, читать которые дано лишь посвящённому.
—Иди, Тимка, — прошептал Алгыр, — Судьба нашего народа отныне в твоих руках.
И опять пошел Тимка через тайгу. Вела его карта, впечатавшаяся в память.
А жители Мурюка, тем временем, все глубже погружались в уныние. Сон про страшного пришельца из тайги повторялся ночь за ночью, люди просыпались в холодном поту от собственного крика, и никто не знал, как одолеть эту напасть. Даже старая Глухариха была вынуждена признать, что она бессильна перед чарами, насылаемыми на посёлок древним кетским колдуном.
Паша, в конец разругавшись с женой, в составе небольшой кучки охотников продолжал поиски Тимки. Остальные же, отчаявшись, не надеялись увидеть того живым, полагая, что мальчик мог утонуть в болоте или, забредя в лес, быть растерзанным диким зверем, чего, надо сказать, в Мурюке никогда ещё не случалось.
Тимка достиг гор. В Мурюке сопки были невысокими и пологими, рыжие склоны в голубых прожилками прятались в густой кедровой щетине. А в этих краях светлые, золотисто-желтые вершины  далёкими своими верхушками подпирали само небо. Тропа вилась между вековых деревьев, поднимаясь все выше и выше, и вскоре лес сменился пустынными склонами. Карта в памяти стала пульсировать, горы расступились, Тимка вышел к Белому озеру и сразу увидел ту самую сопку.
Вход в пещеру находился со стороны каменистого берега и был прикрыт валуном, формой своей напоминавшим фигуру спящего медведя. Взрослый человек не смог бы протиснуться в оставленный узкий лаз, словно оставивший его, с самого начала знал, что воспользоваться им суждено ребенку. Скользнув в расщелину, Тимка очутился сырой тьме прохода, ведущего вглубь горы. Пахло здесь непривычно — мокрым железом и известняком.  Сделав глубокий вдох, Тимка бросил последний взгляд на тонкую полоску синевы, видимую поверх камня, и, уже не оборачиваясь, начал спуск.
Пещера оказалась гораздо больше, чем он ожидал, и вовсе не темной. Лучи, пробиваясь сквозь трещины в камне, освещали правильной формы зал с высокими сводами. В центре зала, на каменном постаменте, в резной шкатулке лежал Камень Духов. Ничего особенного в нём не было, булыжник как булыжник, каких полно на обочинах, размером с Тимкин кулачок, серый и неброский.

Путь к постаменту преграждал огромный медведь. Он был стар. Длинная свалявшаяся шерсть поседела, чудовищные когти, каждый с Тимкин локоть, стерлись и кое-где обломались. Но медведь был жив и бодрствовал. Тёмные глаза были разумны.
Медведей в Мурюке уважали и особо не опасались. Медведь зверь умный, понапрасну дорогу человеку не перейдет, если не считать поднятого из зимней спячки шатуна. Такой зверь, обезумев от холода и голода, становится вестником страшной смерти. Шатунов убивали из необходимости, но после просили у косолапого прощения. В остальных случаях, на медвежьей охоте лежал строгий запрет. Это немудрено, большая часть местного населения посёлка полагала себя в родстве с хозяином тайги, ведь по преданиям именно от медведя пошел человеческий род. Мать часто рассказывала Тимке, что её прадедом был самый настоящий мишка. А бабушка учила, что с каждым духом в тайге можно договориться. Нужно лишь проявить уважение и говорить от сердца, тогда слова сами найдутся.
Тимка сделал несколько шагов вперед и тихо, но твердо сказал:
—Здравствуй, Великий медведь. Я Тимка из Мурюка. Я пришел за Камнем. Отдай.
Медведь слушал, не двигаясь.
–Я знаю, что ты хранитель этого места, — продолжал мальчик.  — И знаю, что ты связан с моим родом. Мама говорит, что один из наших предков был медведем. Может, ты  тоже потомок того медведя?
В ответ раздался тихий рык. Зверь поднялся на задние лапы и навис над мальчишкой. Тимка не дрогнул.
Медведь заговорил.
—Здравствуй, Тимка из Мурюка, — голос медведя рокотал, повторяясь эхом высоко в сводах. — Я и правда связан с твоим родом. Я охраняю Камень много веков. Много веков я ждал твоего прихода.
Мелаедь заглянул в глаза Тимке.
—Помни, - сказал он. — в камне заключена большая сила. Используй ее мудро и бережно. Иначе она может обернуться против тебя и твоего народа. — Медведь кивнул в сторону постамента. — Бери Камень, Тимка. И иди с миром.
Поблагодарив зверя, Тимка взял Камень и выбрался из пещеры. Обратный путь показался ему куда короче прежнего. С Камнем за пазухой Тимка стал чувствовать себя частью окружающей тайги.
Вернувшись на могилу Алгыра, уложил Тимка камень в выемку на расписном столбе и запел на языке, который никто уже и не помнит в этих краях, кроме, разве что, разлапистых тысячелетних лиственниц. Слова лились сами, минуя разум мальчика, крепли, поднимая ветер и приводя в движение все вокруг. Поднялся вихрь, Камень Духов засветился. Маленькое тельце сотрясалось от силы до времени заключённой в Камне. Широко распахнутые глаза смотрели в небо, но не замечал Тимка перистых облаков, плывущий в небесной дали, а видел все, что когда-то бывало, что есть сейчас и что будет всегда на этой земле. Тимка узнал обо всех, кто приходил и кто еще придет, открылись ему и все узелки на ковре судеб живущих ныне. Это продолжалось до тех пор, пока не угас свет Камня, тогда мальчик упал в изнеможении. Новый шаман родился.
Открыв глаза, Тимка увидел Алгыра, склонившегося над ним.
—Ты готов, Тимка — сказал тот. — Используй свою силу разумно, на благо тайге и своему народу. И не поддавайся злу, которого много в этом мире. Прощай.
Поднялся новый Великий шаман и направился в посёлок. На следующий день он вышел к заимке, где коротал ночь его отец, так ни на день и не перестававший верить и искать сына.
Трудно вообразить, какую радость вернуло в Мурюк возвращение мальчика. Забылись и напасти, и дурные сны, и угрозы кетского шамана. Праздник закатили такой, какие бывали, разве что, в Новый год и на Первомай. А потом зажили. И, казалось, по-прежнему зажили-то, но вроде и иначе. И больше ничего совсем уж плохого в тот год не случилось.
Долг за помощь мертвецу выплатили сполна. Оказалось, не так и велик тот долг, всего-то новая меховая одежда — беличий халат, вышитые бисером штаны, да бахари, привычная ему обувка. А ничего другого-то он и не хотел. Ходил к нам в снах, руки тянул, посмотрите, мол, совсем обносился, в таких лохмотьях и перед зверями в лесу показаться-то стыдно. А мы, глупые, с испугу и не разобрались, к страшным бедствиям готовились. Одно слово — люди.