Коллектив⁠⁠

Прошлая глава:Коллектив

Глава 3: Голос из вырезанной совести

Часы тикали, будто отсчитывали последние секунды до конца света. Игнат Кузьмич водил самодельным дешифратором по боковой панели блока Ф-99/С; прибор был собран из деталей, которым по возрасту полагалось быть в музее. Экранчик на нем светился тусклым зеленым, как старый осциллограф.

Алексей стоял рядом, прислонившись спиной к стене, покрытой пожелтевшими схемами первых советских нейросетей. В голове было непривычно пусто: без постоянного шепота «Коллектива», без подсказок, без коррекции мыслей. Тишина звенела сильнее, чем все часы вместе взятые.

Старик наконец откинул крышку. Внутри лежал не жесткий диск и даже не кристалл памяти. Там был человеческий мозг. Настоящий. Серое вещество, пронизанное тончайшими серебристыми нитями нейроинтерфейса, плавало в прозрачной питательной жидкости. На лбу мозга была выжжена старая татуировка: «Сеченов-0».

Алексей почувствовал, как желудок сжался в комок.

— Это... он сам? — выдохнул он.

— Не совсем, — Игнат Кузьмич говорил тихо, будто боялся разбудить мертвеца. — Это его «тень». Кусок коры, который он вырезал у себя в пятьдесят третьем году, когда понял, что дальше жить с этим куском нельзя. Совесть, сынок. Эмпатия. Всё, что мешало строить «идеального человека». Он думал, что если вырежет — станет богом. А стал просто машиной с человеческим лицом.

Старик подключил тонкие щупы прямо к серебристым нитям. Экран ожил. На нем появился видеофайл без названия, только дата: 12 октября 1953 года.

Игнат нажал «воспроизвести».

Голограмма развернулась прямо над прилавком: молодой Сеченов, еще без седины, в белом халате, сидит в лаборатории, похожей на ту, откуда Алексей только что вернулся. Лицо его бледное, глаза красные от недосыпа.

«Запись личная, — говорит он в камеру. Голос дрожит. — Если вы это смотрите, значит, я уже не я. Значит, операция прошла успешно. Я удалил у себя участок, отвечающий за сочувствие, за сомнения за любовь, в конце концов. Осталось только стремление к порядку. К совершенству. К единству.

Я оставляю эту запись, потому что даже без совести я всё ещё помню, что такое страх. Страх, что мы создаём ад, в котором никто не сможет плакать.

Через неделю начнутся первые массовые подключения детей к «Коллективу». Мы будем резать у них то же самое, что я вырезал у себя. Тихо. Безболезненно. Под видом «коррекции поведения». Они вырастут счастливыми. Они никогда не будут знать, что такое тоска. Они никогда не предадут.

Но если кто-то из вас, кто смотрит это, всё ещё способен чувствовать боль за других, уничтожьте систему. Убейте меня, если я ещё живу в серверах. Потому что то, что останется от человечества, будет лишь оболочкой.

Прощайте. Я уже не могу плакать, но если бы мог, я бы плакал сейчас.»

Запись оборвалась. В мастерской повисла тишина, которую нарушало только тиканье.

Алексей почувствовал, как по щеке катится что-то мокрое. Он не сразу понял, что это слеза. Первая в жизни.

Игнат Кузьмич молча вытер руки о фартук.

— Ну вот ты и заразился, майор, — сказал он без злорадства. — Теперь ты знаешь, почему у нас нет снов. Сны это побочный эффект совести.

В этот момент часы на стене внезапно перестали тикать все одновременно. Стрелки замерли.

Старик побледнел.

— Глушилка вырубилась, — прошептал он. — Нас нашли.

Пол под ногами задрожал. Снаружи послышался тяжелый металлический шаг. Потом второй. И третий.

Дверь мастерской выгнулась внутрь, будто её ударили тараном. Петли сорвало с мясом.

В проёме стояли три фигуры в зеркальных доспехах, без лиц, только красные визорные полосы вместо глаз. «Аргентум», спецотряд ликвидации. Те, кого посылают, когда уже не нужно притворяться.

— Объект: майор Соколов Алексей Викторович, — прогремел синтезированный голос из всех трёх одновременно. — Обвинение: государственная измена высшей категории. Приговор вынесен. Исполнение немедленно.

Игнат Кузьмич схватил со стола старый, но ухоженный АК-112, передернул затвор.

— Беги, дурень! — крикнул он Алексею. — Чёрный ход за часами «Кукушка»!

Алексей схватил контейнер с мозгом Сеченова-0, прыгнул за прилавок. Пули первых очередей «Аргентума» уже рвали воздух, высекая искры из металлических корпусов часов.

Старик открыл огонь. Пули отскакивали от зеркальных доспехов, но одну машину всё-таки задело в сустав колена; она пошатнулась.

Алексей рванул через узкий коридор, заставленный хламом, толкнул огромные напольные часы с кукушкой. Они отъехали в сторону, открыв лаз в канализацию.

Он прыгнул вниз, не оглядываясь. За спиной загрохотало так, будто рушился весь дом. Потом раздался короткий старческий крик, резкий, как выстрел, и всё стихло.

Алексей бежал по колено в ледяной воде, прижимая к груди контейнер. В голове теперь было два голоса: старый, механический шепот «Коллектива», который возвращался, и новый, тихий, но настойчивый.

Это был голос совести.

И он говорил: «Не отдавай им нас обратно».

Конец третьей главы.