Колебания и стук⁠⁠

Дерево показалось теплым. Словно кто-то только-только встал с кресла. Но дедова однушка, разумеется, была пуста.

В прихожей у двери, уткнувшись в угол, стояли палки для скандинавской ходьбы: земля на наконечниках высохла в светло-коричневое. Совсем как дедовы ногти, поеденные грибком. На кухонном столе дожидался букв полуголый сканворд. «Отара», «Капитал», «Казбек» и многое другое было вписано в клетки знакомым почерком. Рядом в пакете краюха отрубного хлеба обжилась плесенью.

Я прошел в зал, где пузатый телевизор подслеповато, сквозь тонкий слой пыли, глядел на пустой диван. На журнальном столике свернулся, укрывшись манжетой, тонометр, как в спячку улегся. А между всем этим у окна, где и всегда, страдало без движения кресло. Красивое, в завитушках и с плетенной спинкой, старое кресло-качалка.

Я взялся за ручки. Дерево показалось теплым. Я было подумал на солнце за окном, но в последние дни дожди сменялись дождями. Внизу меня ожидало грузотакси. Целый фургон ради одного кресла.

Дед заболел четыре дня назад. Мама вызвонила меня и комиссовала к нему на дачу. Мое медицинское прошлое — неполные четыре курса медфака — вновь стало ее аргументом. Самое глупое то, что последней моей «профессиональной» рекомендацией как раз и был совет переселить дедушку на дачу, подальше от мировой заразы. И вот теперь он слег.

Вторым аргументом мать поминала «удаленку». Объяснять ей, что с тем мобильным интернетом, что есть за городом, «удаленка» может обернуться «увольненкой», было бессмысленно, потому что главным, невысказанным, но очевидным аргументом оставался сам дед. Когда-то, в годы моего юношеского бунта, маме приходилось озвучивать и его — спокойно, с улыбкой: «Помнишь, как дедушка нянчился с тобой, когда ты был малышом?» — или строго, на нервах: «Ты что, не любишь деда?»

Поэтому я отпросился в главном офисе на неделю и приехал на дачу на следующий день после маминой просьбы. Дед меня не встретил. Ни словом, ни рукопожатием. Он лежал в постели. Решил бы, что спит, но он глядел в потолок. Когда-то давно он сам с парочкой друзей укладывал эти доски, возводил кирпичные стены в два этажа, выстилал крышу жестью. Возможно, об этом он и думал.

Вошла мать с ведром воды. Похоже, сходила до колонки. Я вышел из комнаты.

— Ты же сказала, что он приболел?

— А что, нет? — возмутилась она, но тут же лицо ее посветлело, она улыбнулась. — Неужели притворяется? А я испугалась...

— Он вставал?

— Ну, да. В туалет.

— Сам?

— Ну, сам, не так легко, как раньше, но на своих двух. Вернулся и обратно лег.

— А говорил что-нибудь?

— Когда приехала только, сказал, что устал. И всё, теперь молчит. — Она снова улыбнулась. — Может, в самом деле просто обиделся?

Я заглянул обратно.

— Дедуль, ты как? — Он не ответил. — Тебе плохо? Болит где-нибудь?

Он лишь моргнул, взгляда не опустил.

— Ну и что с ним, Саш?

— Мне откуда знать?! — едва не вырвалось. Такое бывало пару раз, воспоминание о том отдалось головной болью. Я выдохнул и вслух ответил:

— Надо подумать.

Я сильно не люблю проблемы, чем, по идее, мало отличаюсь от большинства людей. Пока я рос, дедушка старел, пока я нырял в реку жизни, он уже обсыхал на другом берегу, наблюдая со стороны. Я понимал, что когда-нибудь он не сможет и ноги намочить без чужой помощи, таков порог прочности человеческого организма. Суставы стираются, разум лагает. Но «когда-нибудь» это ведь никогда не завтра. К внезапно безмолвному и резко бездвижному дедушке я был не готов. Только что этого не было, а теперь это есть, и мне стыдно, что первым во мне сработал датчик: «Проблема! Проблема! Конец спокойствию».

Наверно, дело в контрасте, пускай дед и не был живчиком. Не травил без конца одни и те же байки, а больше слушал: почему Человек-паук круче других, какой гол ты забил в «Фифе», как пошутил в классе о Пьере Безухове, как на обратном пути с экскурсии в автобусе к тебе подсела Саша Клюкина, и вы проболтали всю дорогу. Дед не бегал по учреждениям и подъездам, он ходил в парк кормить воробьев и зябликов и в лес за грибами, орехами. И даже на дачу перестал гонять, как умерла бабушка. Ему хватало любимой квартирки на четвертом этаже с привычным видом на бурное течение этой самой реки жизни. А когда из этого потока к нему являлись мы — я да мама — он встречал улыбкой, словом и объятием.

— Дедуль, гляди, что я взял: наши с тобой любимые игрушки.

Я потряс перед его лицом стетоскопом и тонометром, которые захватил из маминой квартиры (сам я жил на съемной). Купленные еще на втором курсе, они хранились у мамы, и каждый поход к ней в гости сопровождался профосмотром. Так же бывало с дедом, но только когда он заболевал, и от этих процедур он был совсем не в восторге.

Поэтому я ждал улыбку или возмущение в ответ на свою провокацию, но дедушка лишь тяжело вздохнул.

— Ну, чего ты молчишь? У тебя что-то болит? Может, тошнит или знобит? Дедуль? Голова не кружится?

Он моргнул и выдохнул:

— Устал.

Я кивнул. Когда восьмидесятилетний старик говорит, что устал, что ему ответишь? «Не раскисай» или «Соберись, тряпка!»? Нет, это не пойдет.

Я прослушал его, прощупал живот, смерил давление. Сердце билось спокойно... Возможно, даже слишком, словно раздумывая над каждым ударом. Но правильно, четко, ритм не срывался. Давление оказалось пониженным, но не сильно, живот — мягким, и дед ни разу не поморщился от моих неловких нажатий. Я бы сказал — здоров, если бы не заметная вялость и какой-то болезненный цвет кожи.

Укрывая обратно одеялом, я склонился над дедушкой и приобнял:

— Ну, чего ты, расскажи, что не так...

Он промолчал и прикрыл веки. Нет, дышать он не перестал, но я ощутил жар, что от него исходил. Градусника я не захватил, и мама тоже. В легких что-то уловить не вышло: дед дышал тихо, едва слышно.

— Ну что, как? — спросила мать. На кухне она заварила чай и готовила куриный суп.

— Нормально, — пожал я плечами.

— Нормально?

— Сложно сказать.

— Почему? Что-то серьезное? — Она оставила нож, которым шинковала капусту.

— Мам, я не знаю... Он вроде горячий, но мы даже, какая температура, не можем узнать. Ему, может, просто жарко в одежде под одеялом. Давление неплохое, в легких как будто чисто, но лучше бы снимок. Ну, слабость есть, да... Может, от инфекции, а может, реально просто усталость какая-то общая.

— И что делать?

— Врач нужен.

— Ну, ты же...

— Нет, мам, я не врач, устал уже это повторять.

— И где мы его возьмем? — Мама вернулась к капусте, только нож застучал теперь как-то строго и резко. — Кто сюда приедет? Тем более сейчас, когда от этой пандемии кругом полный хаос.

— А сюда и не надо. Можем отвезти его обратно в город, а там уже если не участковый и не «скорая», то есть же частные клиники.

— Никакого. — (чик по доске). — Города. — (чик по доске). — Там... — Осечка. — Там умирают.

Ее рука дрогнула, и нож ударил косо и глухо. Мама полоснула повторно:

— Мне хватило Маши, — и быстрыми движениями смахнула нарезанную капусту в кастрюлю на электроплитке.

Когда я был мелким, тетя Маша меня пугала. Она часто кашляла и тяжело дышала. Однажды я стал свидетелем, как она почти задохнулась: бледная и сгорбленная, со страшным свистом глотала воздух. Непонятным и оттого пугающим было и то, что она постоянно что-то впрыскивала в рот. Словно была не совсем человеком, и ей требовалась подпитка. Мама отчего-то не желала признаваться, что ее сестра больна, и даже подыгрывала мне, мол, тетя Маша, возможно, с другой планеты, и наш воздух ей не очень подходит.

Потом я узнал, что это всего лишь астма, и с годами полюбил тетю Машу. Со мной она была веселой, отзывчивой, неунывающей. Позволяла слушать ее дыхание, чтобы я мог тренироваться в аускультации. Дед тоже расцветал в присутствии младшей дочки. Вечно в шутку поддевал ее, когда мы собирались у них с бабулей всем семейством, мол, глядите, старше ее в два раза, и то взбегает на четвертый этаж без одышки, картинно уступал место в своем «пенсионерском» кресле, приговаривая под наши смешки: «Садись, садись, старушка, отдохни, заправься». Потом стоял рядом, покачивал за спинку, а тетя Маша будто специально, ради него, каким-то чудом умудрялась подавлять свои обычные приступы кашля.

Но жизнь ее сложно было назвать счастливой: меня, своего племянника, она обожала, но самой стать матерью у нее не получалось. Такая несправедливость омрачилась и тем, что именно из-за этого от нее ушел муж.

И как все это могло не сказаться? Она осталась одна в чужом городе, куда переехала с мужем, возвращаться не спешила, хотя и отец, и сестра звали к себе. Стала пренебрегать ингаляторами, от нервов закурила. «Это ерунда, — говорила в трубку. — Сигаретка в день». А затем пришел коронавирус, и она не смогла выкарабкаться. Больно и страшно.

Но виновен ли в этом город?

Спорить с матерью не хотелось, да и вскрывать едва затянувшуюся рану тоже.

Вечером мама уехала, с утра ей нужно было на работу. Я остался наедине с дедом. У нас был горячий суп, свежий чай и один на двоих обогреватель против непогоды за окном. Низкие тучи меланхолично заливали дачные крыши, уходящие к горизонту. Наверняка под ними хоронились наши соседи, такие же беглецы из чумного города. И наверняка у них имелся градусник. Но покидать деда я б не решился, даже если бы знал, в какой дом стучаться.

Я попытался снова завести беседу, но вопросы и в этот раз остались без ответа. Это уже не пугало так, как в самом начале, когда я подумал на инсульт. Успокоило и то, что дедушка сам, без моей помощи, направился в туалет. Пришлось силом натянуть на него куртку и капюшон, но от сопровождения он отказался. Медленно, опираясь о стену, шаркая галошами, дошел по бетонной дорожке, благо туалет был на углу дома.

Дед был ослаблен, это бесспорно, и к тому же совсем не имел аппетита: даже аромат наваристого куриного супа не приманил его к кухонному столу. Гора не сдвинулась, и я сам пошел с тарелкой к постели. Дедушка осилил лишь треть и отвернулся.

Ночью я почти не спал. Впервые в жизни жалел, что человек рядом не храпит. Дед дышал тихо, его грудь колебалась под одеялом едва заметно, и всякий раз казалось, на выдохе замирала навсегда. Я гнал эти страхи, с негодованием отмахивался от них, но проблема была в том, что я не знал, что с дедушкой, и потому его последний вдох этой ночью был одинаково вероятен, как и чудесное выздоровление на утро.

Ни того, ни другого не случилось. Проснувшись, я нашел пустую постель.

— Дедуль! — позвал, выбегая из комнаты.

У входной двери послышался шорох. Я вышел в сени.

Дед сидел на ступени лестницы, ведущей на второй этаж. Ноги в галошах, куртка повисла, натянутая лишь на одну руку.

— Дедуль, чего не позвал? — обронил я, но тут же прикусил язык: а ведь дед, наверное, и звал, это я уснул-таки под утро. — Голова закружилась-нет?

Он выдал обычное:

— Устал. — И попытался продеть вторую руку в рукав.

— Куда ты, в туалет? — Я потянул его на себя. — По-пожарному?

Это его фразочка. В детстве, в годы шефства надо мной, он неизменно повторял: «По-пожарному или по-важному?»

— Поливать, — прошелестел он.

Ноги его в коленях были не надежны, подгибались. По спине пробежал холодок: что это — слабость или паралич?

— Зачем далеко ходить? Давай сюда, я тыщу раз так делал.

Я пододвинул ведро, которое стояло тут же. Сбросил куртку и откинул ее на лестницу, взялся за резинку дедовых трико, чтобы приспустить. Он мотнул головой, слабо оттолкнул меня и, пошатываясь, сделал все сам.

После мы вернулись в спальню. Он держался за стену и мою руку, но шел, и мысль о параличе я запрятал поглубже. А на завтраке даже подумал о положительной динамике — мне удалось скормить дедушке полную тарелку подогретого супа, он не капризничал, хоть и жевал как-то отстраненно и пару раз закашлялся.

Позвонила мама, поспрашивала, отругала за то, что до сих пор не послушал дедушку, не перемерил давление. Я напомнил ей о градуснике, арбидоле, парацетамоле и витаминах — очередное мое «профессиональное» назначение, к которому мы пришли вчера. Она обещала освободиться пораньше.

Я отмыл тарелки и вернулся к дедушке со стетоскопом и тонометром. И вновь мои изыскания не добавили ясности. Сердце билось. Разумеется. И стучало оно правильно, все так же неспешно, отставая от секунд. Дыхание будто бы стало грубее, но хрипов я по-прежнему не улавливал. Давление сохранялось пониженным, но не настолько, чтобы звать «скорую» и бежать ей навстречу с дедом на руках. Он между тем оставался равнодушным ко всему, и это при том, что обычно недолюбливал эти манипуляции — боялся узнать, что что-то не так.

Ближе к обеду, убедившись, что поработать удаленно даже с высоты второго этажа не выйдет, я снова пришел к деду со словами. Но в этот раз ответов не ждал и не требовал.

— Так странно... видеть тебя в... вот так вот, в моей памяти, знаешь, ты либо на ногах, либо в кресле.

Я задумался. Это действительно было так. Казалось, любое воспоминание о дедушке сопровождалось музыкой движения. Скрип старого кресла и шелест страниц, шорох шагов, и колени через раз хрустят, в руках стучит молоток, и лезвие дзинь по точильному камню.

— Ну, тихо ведь, чувствуешь? Нет, ты, конечно, щас скажешь: «Поживи с мое!» — и третье-десятое. Согласен, еще этот вирус чертов... А помнишь, у тебя эта была... мышиная лихорадка? В деревню тогда что ли съездил неудачно. И ты ж всю ту жесть так в своем кресле под пледом и пересидел, помнишь? Покачивался только, как в люльке. Удивительно...

В инфекционные болезни мы в институте на тот момент еще не углублялись, так бы погнал деда силком в больницу. И как только пронесло? Ну, дед...

— И повторял, помню, еще: «Раз ляжешь — потом не встанешь». Дедуль, ты ж понимаешь, что это не так? Нет, фраза красивая, да, но не истина. Полежать тоже надо, отдохнуть... А ты встанешь, слышишь? Отдохнешь — и встанешь, все хорошо будет. Еще все будет... Вот вспомни сам, как мы зимой через поле до деревни добирались. «Шестерка» увязла, а уже темнеет, помнишь? Ну и потопали напрямик. Ты предложил, а я согласился, приключение же, как в книжках. А снега почти по пояс, как тут не прилечь? И ничего: полежали и раз, и два, отдышались и дальше пошли. Иногда надо полежать. Хотя... хех, помню, я тогда расплакался, слезы прям на щеках замерзали. Страшно было... Сапог мой мелкий так и остался там, под снегом, помнишь? В одном носке до дома полз. Потом на печи отогревались, а бабушка ругалась.

Следом меня понесло в заволжские леса, куда мы ходили по грибы, и на Урал, где попробовали сплав по реке, и на Кавказ, где обгорели лицами, глядя с заснеженных вершин на облака.

Градусник показал 36,2. Мы перемерили, придерживая термометр и дедушкино плечо, — и снова ничего. 36,7.

— Это ведь хорошо? — ободрилась мама.

— Вроде как. Вот только теперь совсем не понятно, что с ним... и что с этим делать.

Мы пообедали. Дед съел от силы полтарелки, раскашлявшись под конец. Я знал, что за этим последует.

— Саш, послушай, он начал кашлять.

— Не буду, я все равно ничего не понимаю! — Терпение было на пределе. — Мам, я не врач, у меня нет опыта, я забыл давно, как что там должно звучать.

— Ты же можешь почитать, вспомнить.

— Господи! Может, мне еще ракету к Марсу запустить, почитать и запустить.

— И что тогда делать?

«Ты знаешь», — хотел сказать, но лишь пожал плечами.

— Давай, может, антибиотик колоть, я купила.

— Зачем? — процедил я. — Температуры же нет.

— Но он же кашляет, не встает, вообще улучшения никакого, — запричитала она.

— Мам, так нельзя.

— Маша тоже не хотела...

— Ма-ам, успокойся. — Я подошел к ней, заглянул в лицо. — С ним все нормально, температура, давление, легкие. Ничего страшного. Начнем с арбидола и витаминов, хорошо?

Она кивнула.

До вечера она успела сварить свежие щи, сменить постельное белье, пока я водил дедушку по-важному, и уговорами заставила его принять лекарства. Дед ворчал, покашливал и наотрез отказался от влажных обтираний, которые казались ей необходимыми.

Перед уходом я спросил у нее:

— Тебе не кажется, что дедушка просто может сильно скучать по дому?

— Так это ясно, конечно, он же обожает буквально все в своей квартирке, — она усмехнулась и закатила глаза.

— А может, это тоска так вот и проявляется? Плюс обида, злость...

Улыбка исчезла.

— Думаешь, он все-таки притворяется?

— Ну, необязательно. Может, слишком сильно скучает, может, настолько ему здесь не нравится.

— А, поняла. Опять ты за свое! Сейчас предложишь отвезти его обратно. Саша, хватит! Вот оклемается, окрепнет — ради бога, а пока только через мой... В общем, прекрати.

Я лишь поднял руки.

Уже на пороге попросил еще:

— Можешь завтра в обед приехать на час-полтора? Мне в город надо.

— Саша!

— Мне срочно. Прошу.

Она вздохнула и, неопределенно мотнув головой, сбежала с крыльца.

Водитель курил, когда я с креслом в руках протиснулся спиной вперед в дверь подъезда. Оно оказалось тяжелее, чем я представлял. Нетренированные плечи и спина поднывали, но кресло я выпустил только в кузове. Здесь было сухо и вполне чисто, дождь мелко моросил по брезенту.

Я спрыгнул на землю:

— Это всё, можно ехать.

Водитель вздернул брови, подошел, заглянул:

— Всё?

— Да, — кивнул я.

— Ну, всё так всё, полезай в кабину, а я пока... — он хмыкнул, — груз закреплю. И двинем.

На подъезде к дачному поселку позвонила мать:

— Саша, ты где? Он вырвал!

— Что?

— Его рвет, рвота у него.

— Буду минут через десять, еду.

— Что мне делать?

— Успокойся. Пускай вырывает. Крови нет?

— Где? — испугалась она.

— В рвоте.

— Нет, вроде нет.

— Хорошо, пускай только на спину не ложится.

— Мне кажется, это от твоего арбидола.

— Всё, мам, скоро буду.

Она встретила меня уже у калитки. Видимо, услышала «Газель» и в окно увидела, что нет, никто адресом не ошибся. Она открыла дверцу и пропустила меня:

— Что это?

— Ты же видишь: кресло.

— И из-за этого ты оставил дедушку? — Мама всплеснула руками. — Мне же пришлось отпрашиваться, Саш!

Еще в машине я пообещал себе сдержаться и не скандалить. Быстрым шагом прошел к крыльцу:

— Открой, пожалуйста.

Мать распахнула дверь. Я вошел.

— Ты серьезно уезжал только из-за кресла?

— Не «из-за», а ради, ради дедушки, — ответил я, раздеваясь. Под курткой был свернут плед, который я также прихватил из зала. В свое время деду его подарила бабушка, он стелил его на спинку кресла, а в особо морозные деньки укрывался сам.

— Ради дедушки? И как это... — Она пихнула кресло. — А врача ты не додумался привезти?

Я скрипнул зубами. Ага, и вот я уже больше не врач.

— Мам, у тебя есть или, может, была когда-нибудь действительно дорогая, любимая вещь, понимаешь, по-настоящему родная? — От неожиданности она, кажется, задумалась. — И вот представь, что вас разлучили, хорошо тебе будет?

Я подхватил кресло и направился в спальню:

— И деду, кстати, противопоказано лежать.

Кресло тихо поскрипывало. И дождь, как иголочками, стучал по стеклу. На окно наползали сумерки. В кресле слабо покачивался дед, укрытый пледом. Все еще угадывался в воздухе кислый запах рвоты, хотя я вынес и вымыл ведро пару часов назад. А новых позывов не было. И кашля тоже.

Мама уехала давно, звонила час назад, а приехать должна была вот-вот. Пока я пересаживал дедушку из кровати в кресло, она молча наблюдала. Потом подошла, поправила плед, поглядела на мирное покачивание кресла. Снова приблизилась, пригладила растрепанные пряди на дедовой седой голове, усмехнулась:

— Ну, как, пап, хорошо? Нравится тебе? — Отошла, посмотрела. — Странно... Как будто и впрямь похорошел.

Дед слабо покачивался. И не было больше в нем того ощущения медленного, от клетки к клетке, неотступного закоченения в безвольный камень. Одно крохотное движение словно расколдовало его.

Я сидел подле и рассказывал обо всем подряд. О том, что из-за «удаленки» мне порезали зарплату, что на Байкал я теперь не поеду, хотя собирался, даже несмотря на пандемию, что поссорился с Шурой и не знаю, где искать сил, чтобы мириться снова. И слова эти лезли из меня так легко, точно все уже поправлено, налажено, будто кресло взвалило на себя всю ту тяжесть неизвестности и тревоги, что повисла на мне. Это старое, спокойное, удивительное кресло.

Дедушка по-прежнему не отвечал, смотрел перед собой. Но теперь это было окно и рыжий мир за стеклом. И я почувствовал разницу, заметил перемену — во взгляде, морщинках. Наверно, это всё солнце, наконец-то пробившееся из-за туч, его теплые лучи, но и что-то еще.

Вернулась мама. Она включила свет в комнате, обошла кресло, взглянула так, будто прошло не пять часов, а десятилетий. Облегчение отразилось улыбкой. Да, она тоже увидела. Я сказал, что больше рвоты не было, но она, кажется, знала это и без меня.

Мы ушли на кухню. Мама была удивительно спокойна и где-то на этапе между чисткой моркови и нарезанием картошки шепнула:

— Я все-таки вколола ему цефтриаксон. Ему было плохо, а ты уехал, я не знала, что делать. Но теперь все хорошо... Так ведь?

Я хотел возмутиться, даже отчитать ее, но вовремя вспомнил, что сам же твердил ей не раз: я не врач. Так, может, действительно хорошо? И я кивнул.

После она, правда, все равно отправила меня осмотреть дедушку.

Я слушал биение сердца и в какой-то момент невольно уловил, что оно удивительно совпадает с покачиванием кресла. Мерное, почти нетерпеливое, живое. А затем показалось, что дед что-то сказал.

— А? Что? — я убрал стетоскоп.

Дед смотрел мимо, в окно. Тихо скрипело кресло. И вдруг он произнес:

— После такого дождя грех не пойти за грибами, — и глянул на меня. — Как раз крайние деньки.

— Привет, дедуль! — вырвалось у меня, и я припал к его груди.

И услышал шепот:

— Я тебе рассказывал, откуда у меня это кресло?

Автор: Женя Матвеев