Хрустальная люстра
В год, когда мои родители поженились, мой отец подарил своей жене очень красивую хрустальную люстру марки Баккара́. Она весила тонну и занимала два полных лестничных пролета. Поскольку она была такой большой, мой отец обыскал всю Великобританию, чтобы найти поместье, в которое она смогла бы поместиться. Он выбрал старинный дом дворцового типа в сельской местности Уэльса. Особняк был высотой в шесть этажей, и посередине дома был высокий спиралевидный атриум со стеклянным потолком. Лестница, вздымаясь по стенам ввысь спиралями, обвивала великолепную люстру, висящую на самом верху.
Сколько я себя помню, я мог пролежать весь день под ниспадающим с потолка хрусталем и смотреть, как мерцающие призмы ловят солнечный свет и отражаются красочной, словно живой радугой на стенах вокруг. Моя мать улыбнется мне и захихикает с отцом, прикрывая рот ладонями. Я был романтиком, она сказала, грезящим наяву. Отец многозначительно улыбнется, но даже не посмотрит в мою сторону. Его глаза были только для моей матери, по крайней мере, до тех пор, пока маленький Джордж не появится на свет.
Но я не грезил, нет, я боролся со сном каждым своим вздохом. Я предпочитал проводить свои вечера, танцуя на звездном поле, которое мерцало на острие ясной ночи. Если лунный свет попадал в наш великолепный атриум, Баккара́ превращала его в миллион переливающихся, искрящихся крошечных звезд. Люстра всегда нежно-нежно качалась даже без малейшего дуновения сквозняка в доме и танцевала, перенося на стену искристых, дрожащих небесных жителей, под песню, которую мог слышать только я. И я танцевал на поле звезд.
Однажды я проснулся от полуденного сна от громкого, но тяжелого стона протестующего метала. Я подошел к перилам лестницы как раз вовремя, чтобы увидеть, что металлические крепления Баккара́ разломились на две части. Люстра упала на пол пролёта, пока ее внезапно и грубо не остановило последнее, что ее держало, – толстый канатный трос. Джордж играл с железной дорогой в самом низу, и я закричал ему. Он поднял глаза на меня на секунду и потом скрылся из моего взора, когда канат разорвался, и люстра начала падать пять пролетов вниз до первого этажа, куда бросилась моя мать в попытке защитить Джорджа.
Мой отец проливал свои слезы из-за них только за закрытыми дверьми. Неделей позже после их смерти отец починил люстру Баккара́ и заново повесил ее. Она принадлежала моей матери, и он очень глубоко ее любил. Возможно, ему нравилось смотреть на люстру и думать о ней. Но я предпочитал думать, что он повесил ее для меня, потому что знал, как сильно я ее люблю.
Но люстра стала другой. Ее нежный ритм, который она преданно носила с моего рождения, теперь заменила неподвижность, такая же всепоглощающая, как смерть. Радуга была безжизненной, почти лишенной цветов, и танцующие звезды, которые раньше искрились на стенах ночью, отсутствовали, и спиралевидный атриум оставался таким же темным, как сердце обсидиана.
Я все еще провожу мои дни и ночи, лежа на полу, смотря снизу на люстру и надеясь, что ее магия вернется ко мне. Иногда я почти могу увидеть живые цвета и пестрый свет звезд. Большинство времени я не вижу совсем ничего.
Но нет ничего лучше, чем ночной кошмар, который иногда пробивается сквозь пелену, жестокий и непрошеный. Иногда я чувствую холод, и голод, и боль в своей груди. Иногда темные ночи и бесцветные дни приобретают смысл. Иногда я вижу Баккара́ такой, какая она есть на самом деле. Потому что иногда я вспоминаю, что отец повесил на потолок атриума вовсе не люстру, - он повесил себя.
Перевод мой.