История моей бабушки⁠⁠

Жила в небольшом, скрипучем домике на окраине города. Домик, как и сама Анна, – его деревянные стены помнили ещё деда её, а может, и прадеда. Анна же помнила всё: вкус ржаного хлеба из печки, запах смолы, холодные утренние туманы над рекой и горячий, терпкий запах трав на лугу. Память её была, словно старинный сундук, доверху набитый сокровищами: воспоминаниями, байками, рецептами забытых блюд и народными песнями.

Её руки, испещрённые сеткой морщин, умели творить чудеса. Из ниток она вязала тёплые носки и варежки, из лоскутков – яркие, пестрые одеяла, а из теста – пышные, ароматные пироги, от которых слюнки текли даже у самого равнодушного к сладкому. Её дом всегда пах корицей, яблоками и чем-то ещё, неуловимо родным и уютным. Это был запах её жизни, запах дома, где всегда был открыт гостеприимный порог.

Анна любила рассказывать истории. Каждая история была похожа на маленькую драгоценность, обрамленную кружевом её мягкого голоса. Она говорила о временах, когда лошади были единственным транспортом, о войнах, которые она пережила в детстве, о любви, которая согревала её долгие годы. Её истории были не просто рассказами, это были уроки жизни, мудрости, терпения и любви к окружающему миру.

***

Она спала на сундуке у родственников, точнее у двоюродной тёти. Сундук был добротный, окованный железом. Звали её Анюта. Шёл 1946 год. Её мать, получив похоронки в один день на мужа и двоих сыновей, слегла и вскоре умерла. Дом быстро оприходовали цыгане, потихоньку поселившиеся и заполнившие всё пространство. Её, семнадцатилетнюю девчонку, даже не сочли нужным спрашивать.

У тёти жила в качестве «кухаркипрачкиуборщицы» и ещё «что барыня изволит». Но и такое положение вещей хозяйку не очень устраивало. Скандалы сменялись скандалами и выхода, казалось, не было. Тётка была очень жесткой женщиной, воспитавшей семерых детей. Держала всех в страхе и полном подчинении.

Мужчин, после войны было очень мало, даже возвратившиеся с ранениями и контузиями были на пересчёт. А так, как у тётки было своих четыре девчонки на выданье, она привечала всех молодых, да и не очень людей. Один заходил чаще других, всегда с угощением, то сахар принесет, то картошку. Его, тётка уже видела мужем своей старшенькой Оксанки, девчонки не злобливой и весёлой.

Василий, бывший военный, в сорок втором пришедший домой из-за контузии, имел большой дом с садом. Сад с огромными яблонями и вишнями, выросшими под три метра, был замечателен. Вся ребятня округи не могла пройти мимо – ветви, как гроздья рябины ягодами, всегда был усыпан детворой. И, как ни странно, их не прогоняли.

Анютке нравился сад, тихий, молчаливый Василий, белый налив, струившийся соком, как только его откусишь и спелые темно - бордовые вишни. Она помогала ему собирать опавшие яблоки с подгнившими кое-где боками и варить из него варенье. Спелые плоды яблонь возили на базар и продавали под невозможно жарким июньским солнцем.

Как-то Василий пришел к Анютиной тёте и предложил ведро варенья за сероглазую приживалку. Тетка погоревала, но сопроводила племянницу «добрым» словом.

Первое время жили хорошо. Анюте нравился большой дом, добротно сделанный, как будь-то на века. Вкусно пахло деревом и сушеными яблоками. Запах ни выветривался, поражая постоянством. Объединившись, пропитав брёвна сладким ароматом яблок, получился густой, настоявшийся, древесно-пряный, почти пьяный «дух». «Дух» дома.

Скот заводить не стали. Жили тихо. Василий не любил чужих людей в доме, не переносил. Анюта как-то легко и безболезненно отказалась от своих подруг, все, променяв на спокойное семейное счастье. Вскоре он стал выпивать, не сильно, так, идти мог, и ладно. Анюта терпеливо таскала его до кровати, раздевала, сама ложилась в ноги, тихо, как мышка.

В один знойный, июльский вечер, когда всё клонится к земле, пытаясь обрести прохладу – Василий не пришел. Анюта долго стояла возле ворот, почти слившись с деревом, выплакав в него все свои страхи. Под утро его привела женщина, уже не молодая с печальными, больными глазами. Прошла в ограду и молча посадила его на крыльцо.

Анюта вышла следом за ней на улицу. Хотела догнать, спросить. В голове множество вопросов, которые не терпелось высказать. Она неслась по улице. Солнце, ещё наполовину показавшееся из-за соседних домов, как будь-то не выспавшееся, мягким тёплым светом струилось по деревьям, крышам, по стоптанной и пыльной траве.

Слезы в глазах и листва перед глазами не позволили ей догнать женщину. Так и пошла Анюта обратно домой.

Василий спал на крылечке, сгорбленный, уткнувшись к себе в колени, от него пахло водкой и почему-то мылом.

Проснулся он ближе к вечеру, помятый и небритый

- Анька, ты где? – закричал он, что есть мочи.

Она прибежала из сада с удивленно – испуганными глазами, не ожидая ни чего хорошего

- Как я здесь оказался? Я вроде домой не собирался? – спросил он, злым, охрипшим голосом

- Я тебя спрашиваю. Чего молчишь?

- Тебя, Васенька, женщина под утро привела,- и немного помолчав, спросила

- А что эта за женщина?

- Тебе то, какое дело? Жила бы да радовалась. У тетки дурёху забрал, а то бы и сейчас говно за всеми убирала. Молиться должна, что меня встретила, а не вопросы задавать.

Видно на душе у него от этих слов стало легче – лицо разгладилось, глаза подобрели. Взявшись за перила, поднялся, и, спотыкаясь, подошел к яблоне.

- Вообще, когда у меня мать умерла, в доме хаос начался. Я же не сварить, не убрать, не постирать не могу, только вот садом и занимался. Как прослышал про тебя: дурёху непутёвую, так и решил, что деваться тебе некуда. Мне как раз такая и нужна. Ну и не уродина, слава богу.

Анюте от таких слов захотелось убежать, чтобы не слышать, не видеть, не ощущать. Она побежала в самую гущу сада к любимому «белому наливу», обхватила ствол яблони, как мамку свою. Прижалась щекой к шероховатой, живой, тёплой коре. Пустила слезы свои. Ветви закрыли её, загородили собой маленькую, затерявшуюся в этом мире душу. Не к кому было ей идти, не кому было высказать всю боль и весь страх, не кому защитить, кроме Яблоньки.

А ведь она думала, как он обрадуется, как зацелует, как на руках будет носить – ведь потяжелела она. Первенца хотела ему родить, наследника.

Долго простояла Анюта. Не хотела в дом возвращаться. Уже ночью Василий пришел, накрыл плечи её. В дом увёл.

Восемь месяцев спустя родила Анюта дочку. Назвали Верочкой. Девочка была хрупкая и какая-то прозрачная. Анюта её любила нечеловеческой любовью, забывая про себя и окружавший её мир.

Василий уходил всё чаще, задерживался дольше, пил безотчетно. Стал жену поколачивать. Несильно, так, чуть-чуть. Анюта терпела. Куда она с дочкой на руках.

Вскоре узнала Анюта от «добрых» людей, что есть у мужа её другая семья: жена, сын-подросток. Хотела с ним поговорить, но без толку. Ударил Василий её. Да так сильно, что потеряла Анюта сознание. Попала она в больницу – родила там девочку семи месяцев. Девочка выжила – упрямая оказалась девочка. Анюта вроде и рада была, своё ведь. Но теперь, с двумя детьми понимала она, что попала под полную, вселенскую власть Василия.

Однажды, когда Верочке было шесть, а Люде четыре, Василий пропадал целую неделю. У Анюты кончилась еда, а вместе с едой силы и терпение. Оставила она старшую дома и с младшей на руках пошла, искать мужа.

Дом её соперницы был небольшой. За зелёной оградой выглядывал ухоженный сад. Анюта решительно постучала в дверь. Василий вышел в одних штанах, довольный, сытый.

- Чего пришла то? Денег не дам. – Сказал он, и весело прищурившись, облокотился о калитку. Видимо его такая ситуация забавляла.

Анюту как будь-то, завели: румянец в щеках, в голове холод.
- Да ты кобель. Я то ладно, дети то твои голодные. – И ещё что-то она говорила, говорила, ругая и костеря его.

У Василия быстро сошла улыбка с лица. Подошёл. Ударил. Закрыл дверь

- Иди домой, – крикнул он из-за забора. - Приду скоро.

Начался дождь. Лил, словно хотел смыть с Анюты всю мерзость. Шла она по мокрому песку с ребёнком на руках, размазывая кровь по лицу. Люда кричала, цеплялась матери за волосы, мешала идти.

Через два дня Василий пришел домой....