Горнист⁠⁠

* Пишу анонимно,так как это первый рассказ - немного страшно и не хотелось бы светить в сдеаноненом близкими акке) Спасибо всем крипи-авторам, вдохновившим на творчество!

Простите за ошибки (особенно они, скорее всего, есть в оформлении прямой речи) и смело указывайте на них!

___________

- Андрюша! – он повернулся на скрип двери и лицо его осветилось улыбкой.
За столом было разложено домино – он играл сам с собой, видимо, в ожидании меня. Неуклюжий, располневший за годы от лекарств - он неуклюже вылез из-за стола, сдвинув его, костяшки печально звякнули – он подошел ко мне и заключил меня в свои медвежьи объятия.

Как обычно, я рассмотрел его рисунки – кислотно яркие - не в пример уныло зеленым стенам, мы поиграли в домино и я вывел его на вечернюю прогулку. Был замечательный вечер августа, когда осень уже чувствуется в воздухе, но лето вырывает у нее последние теплые деньки, такие, что и после заката в оврагах еще не собирается прохладный стылый туман.

- Помнишь, Андрюша, мы летом ходили в лагерь? Вот это было приключение!
- Вот это было приключение…

Девочка, заступившая на ночную смену, работала первую неделю, поэтому сдача пропуска заняла у меня некоторое время. Я повернулся, облокотившись на стойку информации, и посмотрел на свое отражение в большом зеркале, висевшем напротив входа.

В такой же вечер, хотя нет, это было уже раннее утро, двадцать лет назад я так же смотрел на себя в зеркало, сидя на узкой холодной скамейке, а за спиной у меня отражались такие же унылые зеленые стены так же казённого дома…

___________

- Андлюша! Анлюша, подожди!!

Боже, как я злился!! Мне совершенно не хотелось брать его с собой, но, как обычно, мама настояла. Вернее, под его тихие стоны-нытье выставила мне ультиматум - что либо мы идем вместе, либо мы дома остаемся вместе.

- Миша, блин, шевели своими крошечными ногами!! – я обернулся – Мишка уже прилично отстал, пытаясь нагнать нас своим неуклюжим пятилетним темпом. Он запыхался, покраснел от бега и жары, но светился радостной улыбкой от осознания, что я взял его собой и что теперь мы идем с деревенскими в заброшку.

Признаться, меня и самого распирало от счастья, что я удостоился, наконец-то, этого вечера.

Ко мне присматривались пол-лета (и, на мой взгляд, мой успех ужасно тормозил довесок в виде Мишки), я разве только в подушку не плакал, если меня стуком в окно не звали погулять вечером и чуть ли не пел от счастья, когда стук в стекло оповещал, что Вова зашел за мной по пути.

Бабушка, почему-то не одобрительно относилась к ребятам:

- Андрей, будь на чеку с ними. Озорные эти ребята, особенно Сева. Они может с тобой смеются, заигрывают, но могут пакость тебе сделать. Просто потому, что городской ты. Лучше бы ты с Дашей и Никитой Калиниными гулял, тоже из города, воспитанные детки, интеллигентные. А Сева, он и взрослый уже, ему уже 15, а говорят его и в клубе пьяными видели, и курит он.

- Ба, ну он всего на два года старше! Ну какая это разница в наши годы!
- Андрюша, какие твои годы – смеялась Ба в ответ.

Откуда было знать ей, что завоевывая авторитет деревенских, я уже выкурил с ними свою первую сигарету (под язвительный смех бывалого Севки) и выпил свою первую рюмку самогона, настоянного Вовкиным дедом  - под Вовкины же язвительные комментарии, вызывающие всеобщий смех. Но это ничего, это можно потерпеть, ради принятия в стаю ..
А еще потерпеть ради Леры…К чему мне Даша Калинина, у меня Даш целый класс такой, а вот Лера…Старше Севы на год, высокая, волосы словно шелк, голос у нее чуть хриплый, такая дерзкая, вольная, держит сигарету своими длинными пальчиками…ах, я боялся засмотреться на нее, что бы не дай Бог кто-то заметил, и бросал свои взгляды тайком, из-под отросшей челки. Иногда, правда, ловил ее откровенный, насмешливый взгляд в ответ.

Но все это такая ерунда, как же я рад, что меня позвали в заброшку! Как же я раздражен плетущимся позади Мишкой.

Заброшка – это лагерь, открытый при поселковом пищекомбинате, моя мама, будучи девочкой еще отдыхала в нем пару лет.

«Далекие горнисты» располагался напрямую через лес от поселка, пешком идти минут тридцать. Лагерь был большой, на 9 отрядов, сюда привозили городских детей, спортивные школы, детей с интернатов. Но, как и многие другие в те года – закрылся пищекомбинат, многие перебрались в город, закрылся и лагерь – никто его не выкупил, и он остался увядать и гнить.

Мы и раньше приезжали сюда с мамой и папой, брали бабушку, гуляли здесь днём. Сторожем здесь сидел бабушкин сосед дядя Иван, поэтому без проблем пускал нас на территорию. Мама показывала разные места, вспоминала истории из пионерской жизни, показала свой корпус и палату, мы выходили на спортивную площадку и на главный лагерный, как папа сказал, плац – это был длинный коридор из гипсовых фигур, выходивший на площадь, на которой строились отряды. На площади, когда –то поднимали отрядные флаги, но теперь остались лишь заржавелые флагштоки, а многим фигурам – горнистам и пионеркам снесли головы и сломали руки.

Но это было еще тогда, когда мама была беременна Мишкой, а больше я здесь и не был ни разу, особенно вечером.

Солнце садилось за ели и в лесу стремительно темнело. Мы шли по узкой, заросшей крапивой дорожке – Сева, Лера, Вовка, Я и Мишка, который все больше отставал, а потом и вовсе встал и захныкал.

Я гневливо обернулся, остановился:

- Ты чего застыл?! Идем, видишь, как темнеет, сейчас один останешься тут! – это я зря конечно, Мишка побледнел и скуксился.

- Тут клапива, не могу идти. Боюсь!
- Возьми его на ручки, мамашка! – крикнул Сева.

Вовка ухмыльнулся. Лера бесстрастно смотрела на меня, гоняя травинку в уголках рта. Делать нечего, я вернулся за Мишкой и взял его на руки, чтобы перенести через крапиву. Впереди замаячил ржавый забор с огромным, никем уже не заколоченным лазом.

- Давайте тише, а то Босой (так дядю Ивана прозывали в деревне) услышит – предупредила Лера.

- Это тебя касается – сказал я Мишке, который хлюпал носом, пытаясь втянуть невыплаканные слезы.

- И тебя тоже – бросил мне Севка. Что-то он сегодня был не расположен ко мне. Я смолчал, я же не ради Севки сюда шел…

-Ладно тебе – примирительно сказал Лера, - Андрей нормальный парень, не подведет нас. Да, гимназист?

Я зарделся от похвалы и стыда. Я жил в городе, но в гимназии не учился, но, видимо в глазах деревенских ребят, эти показатели априори были уравнены между собой.Мы пролезли в огромную дыру и вышли позади всех корпусов.

Я давно не был тут и увидел, что время не пошло лагерю на пользу. В корпусах побили все окна на первых этажах, вытащили кровати и стулья, сбросив в кучу, словно для огромного костра. Деревья и кустарники разрослись, трава и мох так густо покрыли побелевший потрескавшийся асфальт, что он с трудом угадывался под ногами. Солнце скрылось за горизонтом и лес накрыли густые сумерки. Если при свете дня увядание лагеря вызывало ностальгию и тоску по былому расцвету, то сейчас ничего кроме жути на меня это увядание не навевало. Побитые окна черными дырами смотрели на нас, уныло заскрипели ржавые качели, когда Вова намеренно качнул их, а когда у нас за спиной с дерева сорвалась запоздалая ворона и пролетела над головами – Мишка заскулил и до боли стиснул мою руку.

- За плацом есть кострище – сказал Сева – Кривой и его ребята там часто тусуются, пошли туда, костер разведем, потравим байки

- А я еще кой-чего прихватил – Вова из за пазухи показал стеклянную «четверку»
У меня упало сердце – теперь Мишка всё точно маме расскажет.

Мы вышли на центральную аллею, ведущую на плац. И если до этого я был взволнован мистической атмосферой, то сейчас мне стало по-настоящему страшно. Разбитые гипсовые пионеры были гораздо выше самого высокого из нас Севки. Они нависали по обе стороны дороги, укоризненно смотрели на нас своими пустыми глазами – ну те из них, у кого еще остались головы.  В центре этой тропы калек стоял нетронутый мальчик – горнист. Пионерский галстук у него на шее, по задумке скульптора, развевался ветром, левую руку он упер в бок, правой держал горн. Щеки его были надуты, гипсовые глаза распахнуты, глядя в небо.

Я обернулся на тропинку, которую стремительно скрывал ночной мрак – Горнист был единственной уцелевшей фигурой.

- Почему никто не разбил его? – я сам удивился звуку своего испуганного, совсем, казалось детского голоса. Ну вот, сейчас засмеют…
- Это Горнист. – я удивился серьезности голоса Севы. – Никто его не трогает. Хотели разбить его, деревенские мальчишки, когда еще лагерь работал. Молотки взяли, кувалду даже притащили. Все спали уже, и вожатые тоже и сторож – пробрались сюда ночью. Колотили его по рукам и ногам и не смогли сломать его, а вот когда от ударов крошка гипсовая разлетелась – так потекла из рук и ног горниста кровь. Ну, деревенские знамо дело испугались - рванулись домой. Тогда еще лаза не было, заходили через центральные ворота – добежали они до них, а там горнист стоит - сошедший с постамента. Одного парня он прикосновением в гипс обратил и разбил ударом руки, а вот другим двоим  меньше повезло, он их насмерть разорвал, на две части, поэтому лагерь и закрыли
Мы стояли у подножья горниста. Стало совсем темно и казалось, замер сам воздух. Все молчали.

- Кто же рассказал, что горнист сошел с постамента, раз все умерли? – пролепетал я

- А вот эта голова и рассказала – крикнул Вовка в звенящей тишине и кинул мне в руки отломанную гипсовую голову.

Мишка завизжал. Я инстинктивно протянул руки, чтобы поймать, но промахнулся – гипсовая голова упала рядом с моими ногами, разбившись на кучу осколков. Мишка завыл, а ребята загоготали в голос, от удачности своей шутки. Я скривил лицо в подобии улыбки, но мне было совсем не смешно. Во-первых, я испугался, как бы мне стыдно ни было это признать. А во-вторых, все-таки я понимал, что меня намеренно унизили, насмехались надо мной - мне стало неприятно. И обидно за Мишку, я взял, его, истерично икающего и плачущего, на руки.

Я вдруг точно осознал, что ничего хорошего в сегодняшнем вечере не будет. Что мне нужно взять брата и уходить домой. Страшно было идти через лес, но дорогу я знал, мне совсем расхотелось оставаться тут и даже, я вдруг стал не против гулять с Дашей и Никитой.

- Я …наверное я пойду отведу Мишку домой, он совсем испугался – сказал я неуверенно. Мишка икал у меня на руках.

- Да лааадно, Андрей, брось – Лерка положила мне ладонь на плечо – не злись на них, придурки – сказала она, кивнув на Севку и Вовку – это выдумка, ей еще наши родаки пугали друг друга. -Оставайтесь. Сейчас костер разожжем – она вынула из сумки, которую несла на плече пачку зефира – зефирок пожарим – добавила она, заглянув Мишке в лицо.

- Андлей, зефилок я хочу

И мы остались. За плацом, у небольшого корпуса, бывшей постирочной, действительно было кострище – обложенное горелыми кирпичами, с бревнами, уложенными по периметру. Я спустил Мишку на землю. Сева затянулся сигаретой, тлеющий огонек был единственным в ночи, кроме далекой точки фонаря, светящегося возле сторожки. Сева чиркнул спичкой – мы огляделись - дров вокруг не было.

- Вот Кривой – сплюнул Севка – все дрова пожег, ничего не оставил. Ну что, народ – разбредаемся, наберем палок, веток, вообще тут еще в домиках можно набрать несломанных скамеек, такой на всю ночь хватит. Вован, за мной. Лерка, бери гимназиста и плаксу, посмотрите в постирочной.
Снова он ужалил меня. Мне самому не хотелось брать сюда Мишку, но теперь мне было жалко его - напугали, обзывали…однако, это чувство затмила сразу радость от того, что я вдвоем с Леркой пойду на поиски дров.

Далекий фонарь сторожки бросал свет на постирочную и мы без труда подошли к домику. Дверь от старости и сырости расперло и заело в косяке.

- Андрей, сможешь открыть ее? – Лера посмотрела мне прямо в глаза.

«Конечно смогу, я ради тебя смогу открыть все закрытые двери, не только эту старую рухлядь!» Я дернул на себя, дверь не поддалась, я дернул еще раз – ничего. Я спиной чувствовал, как Лера прожигает меня насмешливым взглядом.

- Андлей, она мхом внизу залосла, выковыляй мох – я с удивлением посмотрел на Мишку, потом под ноги. Действительно, дверь от старости вросла в порог, упавшая листва и мох за годы стали землей, дверь в нее погрузилась. Я оглянулся, подобрал палку, в благодарность за идею потрепал Мишку по голове и принялся палкой вычищать землю между порогом и дверью. Пару минут и дверь со скрипом заржавевших петель отворилась.

Мы вошли в холодную комнату, полностью обложенную плиткой. Видимо, взошла луна, так как яркий белый луч света падал прямо в высокое окно – такие бывают в подвалах. Я прошел внутрь, за мной Мишка, под его ногами хрустнула битая плитка. Стало ясно, что ничего мы тут не найдем, помещение было совсем пустое – все более-менее ценное давно уже вынесли, остались только изогнутые трубы, да побитая плитка на полу.

- Лера, не думаю, что мы что- то здесь найдем – сказал я, оборачиваясь к ней. В этот момент дверь за моей спиной с унылым скрипом захлопнулась, и мы с Мишкой остались вдвоем в центре этой кафельной, уныло-зеленой могилы в звенящей тишине.

- Андлюша….

Я рванулся к двери, надавил плечом – не поддалась.

- Лера! Сева! – тишина.

Я забарабанил в дверь, за спиной от страха скулил тихо, словно собачонка, Мишка.

-Лера, открой, это не смешно уже!

- А никто и не смеется – голос Севы, раздавшийся снаружи, однако, был насмешливым. – Это боевое крещение, гимназист! Проведешь ночь в этом замечательном месте – будешь принят в наши ряды. Если, конечно, Горнист разрешит тебе прожить еще одну ночь. – они все втроем захохотали

У меня оборвалось сердце и в животе неприятно скрутило от страха.

- Андлюша, я боюсь…

- Вова, Сева, ребята, выпустите, не нужно проверок, выпустите хотя бы Мишку, он же маленький – хотя я понимал, что никто нас отсюда не выпустит. Права была бабушка, что эти ребята не станут мне друзьями. А я, дурак, старался как мог, терпел все эти насмешки…

- Вот и плаксу твоего заодно проверим, а то ноет всю дорогу как девчонка, надоел уже – добавил Вовка.

Я не знал, что сказать. Воцарилась тишина, только Мишка хлюпал носом. Я стоял, опустив руки, около двери. Рухнула не только моя надежда на то, что нас выпустят, но и на то, что я стану частью этой компании. Но мне в этот миг уже и не хотелось, ребята сразу стали заносчивыми, резкими, надменными и неприятными – стая, которая рада травить слабого, другого. Мое разочарование обнажило их истинное лицо, которое было скрыто завесой моего желания влиться в эту стаю. Я подошел в Мишке и прижал его к себе. Комната была совершенно пуста, нам негде было даже сесть.  Когда в дверь ударили, мы оба подскочили, потом ударили в стену, в другую, в окно, снова в дверь. Мишка завыл от страха, а я понял, что это ребята бегают вокруг домика и стучат, чтобы запугать нас.

Я ободряюще сжал плечо брата и зашептал ему на ухо:

– Не плачь, это они пугают, не показывай, что боишься, они уйдут и мы пойдем с тобой домой.

Стуки резко стихли. Я насторожился, услышал какую-то тихую возню, а потом в разбитое окно влетела подожжённая тлеющая шишка. Я вскрикнул от испуга и возмущения.

- Что вы делаете?! Это совсем не смешно!!

Хорошо, что постирочная была вся из плитки и гореть тут было нечему. Но сам факт того, что они не погнушались бросить в нас, запертых в комнате горящие предметы, привела меня в ужас. Я не понимал, как я буквально час назад хотел стать частью этой компании, этих злых, беспринципных людей. Я оттащил Мишку поближе к разбитому окну, чтобы оказаться в мертвой зоне, от того, что они забрасывали в окна. За дверью раздался смех, а потом в окно влетела тлеющая тряпка. А вот это меня разозлило, я наклонился, и выбросил ее обратно.

На улице заржали.

- А ты боец, гимназист!

Наверное, мой ответ погасил их интерес к запугиванию, и я услышал, как они уходят, ломясь сквозь сухие кусты.

- Доброй ночи, город!  - крикнула Лера напоследок.

И как она мне могла нравится…

Но проводить ночь я здесь никак не собирался. Я постоял еще пару минут в тишине, ожидая, что наши пленители точно не вернуться, потом сел перед Мишкой на корточки:

- Мы сейчас пойдем домой, но мне нужно что бы ты не боялся, не плакал, всегда держал меня за руку.

- Как же мы выбелемся, двель заело.

- Нам не нужна дверь – Я увидел сразу, что трубы идут под окном, если я встану на трубу, я смогу подсадить и Мишку и выпрыгнуть сам в окно.

- Миша, ты в деле?

Он засветился радостью, размазывая грязь и слезы по лицу – я говорил с ним как с равным, как с компаньоном.

- Да!

я стащил кофту, обмотал ее вокруг руки, залез на трубу и постарался выбить последние осколки разбитого стекла, расстелил кофту на кафельный подоконник подозвал Мишку.

- Я тебя подсажу, ты выползай в окно ногами вперед и прыгай. Не Бойся, там даже для тебя не высоко, тем более ты же ходишь на плавание, прыгать ты умеешь.

Братишка очень серьезно кивнул мне. Я подсадил его, легкого, гибкого, он извернулся и словно ужонок проскользнул в форточку. Следом и я подтянулся, неловко развернулся на подоконнике и спрыгнул на мягкую землю.
Я осмотрелся. Луна светила прямо над нами, наверное, уже, часов 11 вечера. Значит бабушка вот-вот нас хватится, а значит нужно спешить. Я еще как-то надеялся замять эту историю, главное, что б Мишка ничего не проболтал дома.

В прачечной было страшно, но там нас окружали стены, и я чувствовал себя защищенным, на открытой же местности я почувствовал себя, как на ладони. Сосны скрывались во тьме и что там за ними, я видеть не мог. Может только тьма, может стоят и смотрят на нас Севка со своими подпевалами, а может, стоит ждет своего часа Горнист. Меня передернуло. Идти через лес я не хотел:

- Пойдем через главный вход, там дядя Иван, если он еще не спит, попросим его отвезти нас в деревню, если спит, пойдем вдоль дороги, может, кто деревенский возвращается с города – подхватит нас. – Мишка серьезно кивнул на мое предложение

Я взял его за руку, и мы стремительно зашагали на свет фонаря у сторожки. Я старался смотреть только перед собой, так как периферийное зрение рисовало в моей голове всяческие ужасы, движения, мельтешения. «Это только фантазия» – говорил я себе, «это лишь кусты». Трава хрустела под ногами, и я не мог разобрать, это шум наших шагов или шум шагов Севы, или это Горнист снимается с постамента…

Мы вышли на тропинку ведущую к домику сторожа, я прямо воспрял и даже как-то распрямил плечи, еще немного и мы выйдем на дорогу, а может даже поедем домой на дядь Ивановой машине. И вообще не страшно оказалось. Я прикидывал, что мне нужно посулить Мишке, что бы он никогда и никому из взрослых не рассказал то, что сегодня случилось. Я, видимо, так застрял в своих мыслях, что увидел их, только когда Мишка дернул меня за руку

- Андлюша…

Сева, Вовка и Лера – они стояли по центру дороги ведущей к главным воротам. Что-то мне подсказывало, что пропускать они нас не собирались.

- Выбрался, гимназист – недружелюбно протянул Вовка

- Уговор был на всю ночь – добавила насмешливо Лерка.

- У меня с вами никакого уговора не было – отрезал я. Боже, Лера теперь казалась мне отвратительной и отталкивающей в своей холодной красоте и надменности.

- И все же ночь Вам отсидеть придется – Сева щелкнул пальцами, и Вовка подошел к нам и вцепился Мишке в руку, отрывая его от меня. Мишка закричал, и я – не понимаю, откуда у меня взялись силы и воля – выдернул Мишку из рук Вовки и ударил того прямо в лицо. Это было так внезапно – что для него, что для меня – что уклониться или крыться от удара он не успел и смешно сел на зад, озадачено хлопая глазами. Из носа у него потекла кровь.

- Ах, ты, шавка – Севка рванулся ко мне.  Я успел лишь оттолкнуть брата, против высокого и сильного Севки я был не боец, а потому удар в ухо уложил меня на землю.

Словно сквозь толщу воды я слышал, как завизжал Мишка. Я пытался подняться, но перед глазами все плыло, словно я в бане резко встал с полатей.

- Ну и гнида – услышал я гнусавый голов Вовки– а потом получил удар по ребрам

- Тише, зашибешь!  - осадил Севка.

Я невероятным усилием поднялся на колени, в руках у Лерки верещал и вырывался Мишка, Вовка вытирал расквашенный нос, размазывая кровь по подбородку – выглядел он жутко.

- Зря ты не захотел по-хорошему – зло прорычал Севка, наклонился поднял тяжелый сук и направился ко мне.

Я так наделся, что от крика Мишки проснется дядь Иван, выйдет и разгонит нас, спасет нас…Но ночь была совершенно недвижима, лагерь вымер. Сева замахнулся, и я понял, что до удара осталось одно мгновение, я надеялся еще перехватить сук, но понимал, что этот удар меня вырубит и я трусливо выставил ладони вперед.

- Вмажь ему, гимназисту – науськала Лера. Мишка заверещал, я зажмурился, все движения слилось в этот единый момент, но удар так и не был нанесен.

Я открыл глаза - все они – Вовка с перепачканным кровью лицом, Лера, держащая моего брата и Севка с занесенным ударом, которому так и не суждено было сбыться – все они застыли с выражением немого ужаса на лицах, глядя мне за спину. Я медленно, ничего хорошего не ожидая, повернулся.

- Андрюша – простонал Мишка

Он был ростом около двух метров. Совершенно белый, словно только что высох последний мазок гипса на его исполинском теле – он стоял у меня за спиной. Горн в его руке был опущен и бельма гипсовых глаз смотрели на нас со злостью.

Когда люди говорят о том, что бы с ними было, испугайся они, они говорят – « о, я наложил бы в штаны», « я бы заорал», « я бы свалил от туда», «я бы умер от страха»
Я не навалил в штаны, не завизжал, не свалил и не заплакал. Я застыл. Ужас приковал меня к месту – в пол оборота я стоял на коленях и смотрел на Горниста.

Из хватки Леры вырвался Мишка и бросился ко мне. Я прижал его к себе слабыми руками.

- Горнист, Андрюша

- На х*р, я сваливаю – заорал Сева, бросил сук, которым собирался ударить меня и рванулся к выходу.

В этот момент Горнист, словно обиженный ребенок поднял ногу и топнул. Из-под гипсовых сандалий разлетелась земля и словно трещина – побежала гипсовая змея, словно ручей или лава бежит вперед и, когда ручей коснулся ботинок бегущего Севки, он застыл – и сам стал гипсовым. Лерка истошно завизжала, упала и попятилась, Вовка подбежал к ней – надо отдать ему должное – попытался поднять ее – однако, это было как поднимать пьяного – она сучила ногами по земле, но встать не могла.

Горнист широкими шагами двинулся с места. А я подумал, что это двинулась моя голова. Видимо, Сева ударил меня, и я сошел с ума. Наверное, я в лечебнице и это всё мой сон.

Свободной от горна рукой он размахнулся и ударил по застившему в гипсе Севке – и монумент разлетелся, словно от взрыва – я прижал к себе Мишку, накрывая его от осколков – но один чиркнул меня по лбу, и я почувствовал, как из пореза побежала через переносицу кровь.

Вовка зарычал каким-то утробным голосом. Горнист повернулся к нему и, словно надоевшего щенка, отпихнул – сила в его руках была невероятная. Словно тряпичная кукла Вовка отлетел, врезался в сосну затылком, да так и остался сидеть без движения.

Я повернулся к Лере. Она лежала недвижимо. В ее случае «я умер от страха» нашло отражение в реальности. Леркины глаза смотрели в небо, однако даже со своего места я видел, что жизни в них не больше, чем в гипсовых глазах мальчика- горниста.

Он повернулся к нам. Вот и все – подумал я. Я прижал к себе брата, малодушно боясь того, что мне будет больно. А еще было жалко маму и папу, которые потеряют сразу двоих своих сыновей. Не нужно было идти сюда…или хотя бы не с Мишкой.

Высоко над соснами мелькнул луч, а после фары показались между деревьями. Горнист посмотрел -  если так можно было сказать - прямо на нас, а я посмотрел ему прямо в лицо. Я уже слышал приближающуюся машину дядь Ивана, ее тарахтящий звук, хлопнула дверь, залаял, выпущенный с переднего сиденья Пряник  - лохматый дворняга дяди Ивана.

Горнист прошел мимо нас и скрылся во тьме.

- Андрюша, горнист, Андрюша, Андрюша.

Я отстранил от себя, Мишку, посмотрел ему в лицо – он не моргая смотрел в одну точку, трясся и повторял

- горнист, Андрюша, горнист

- Помогите – прошептал я, голос мой осип – Помогите! – я слышал, как дядь Иван говорит с Пряником

- Помогите!! – я закричал – помогите!!

Залаял пряник, выбежал к нам, за ним в немом изумлении Иван застыл на краю поляны, по которой были разбросаны осколки гипсового мальчика.

Ночь наполнилась звуками, лаем, голосами, звуками сирен и светом мигалок. А Миша все повторял

- Андрюша, горнист, Андрюша.

______

Рядом со мной сидела убитая горем мама, она как будто постарела на 20 лет. Плакать она уже не могла и только сжимала промусоленный платок в худых бледных пальцах.

- Значит ты говоришь – Что Савелий Кравцов напал на вас с братом, а также на Владимира Земцова? Тебя он в сарае запер? – Милиционеру было лет 40, он был очень участлив, спокоен и выдержан, от этого врать ему было еще тяжелее.

- Лера нас заперла, дальше я не видел, видимо у них случилась потасовка, они всю дорогу ругались, наверное, из-за нее…

- а сам Кравцов куда делся?

- Я не знаю, я схватил Мишку, мы выбрались и побежали, выбежали на поляну, там на нас Сева и напал, я упал, не знаю, что было, нас уже так дядя Иван нашел…

-Ага..да.. ты это, парень, посиди в коридоре, я с твоей мамой поговорю еще.

Я встал и вышел в коридор. У стены стояла узкая скамейка, я устало на нее опустился. Напротив меня висело зеркало, в нем отражалась казённая зеленая стена, блеклая и унылая – лицо мое по цвету сливалось с ней – только на лбу багровел порез от осколка гипса. Меня мутило от удара по голове и голода, от страха и переживаний. Я подумал о Мишке – с ним уехал папа в больницу, у меня всё внутри скрутилось, когда в голове возник образ закрывающейся двери скорой из-за которой я слышал

- Андрюша, горнист, Андрюша..

_____

- Андрей Дмитриевич, все готово, можете идти – я вздрогнул. Я совсем забыл где нахожусь – случайный взгляд в зеркало за доли секунд перенес меня в тот вечер. Я тряхнул головой - челка, закрывающая белый рубец лезла в глаза – и вернулся в настоящее:

- Спасибо, до скорого

Когда я сел в машину, уже темнело, в пансионате зажигались огни, обитатели сего скорбного места готовились ко сну, чтобы завтра снова прожить точно такой же день.

Проезжая мимо ворот, я старался не смотреть на украшавших их пионеров – пансион занимал территорию старого пионерского лагеря. Как бы я хотел, как и Мишка, забыть все это и помнить только веселую дорогу на закате солнца, когда ребята постарше взяли меня с собой в приключение. Но я помнил, и забыть мне не давал шрам на лбу, который я каждый день видел в отражении в зеркале.

Я завязал волосы в хвост, что бы они не мешали и включил музыку погромче, в надежде заглушить голос пятилетнего мальчика, который был громче тишины в моей голове:

- Андрюша, горнист.