Голод (продолжение финал)⁠⁠

(рекомендация от автора , перейдете прочтите первую часть сначала )

Дарья смотрела на него без удивления.

— Вкусно?

— Это лучшее, что я ел в жизни. — Голос сел. — Что в начинке?

— А тебе обязательно?

— Обязательно.

Дарья вздохнула. Вытерла руки о фартук.

— Все вы одинаковые. Идём.

Кухня была большой — гораздо больше, чем снаружи казалось здание. Низкий потолок, печь в голубых изразцах, полки с банками, мешки с мукой. Тот же запах — но густой, концентрированный.

Посреди кухни на чугунной подставке — кастрюля. Большая, чёрная.

— Гляди, — сказала Дарья.

Антон подошёл.

Коричневая, плотная, блестящая масса. Он подумал — закваска. Потом масса двинулась.

Она дышала. В складках — десятки крошечных ртов, размером с ноготь, причмокивающих на грани слышимости. Один из ртов открылся шире, и внутри блеснуло влажное, круглое. Глаз. Человеческий. Он моргнул — медленно, сонно — и из него выкатилась капля густой золотистой жидкости.

Антона вырвало. На пол, на ботинки. Желудок выворачивался, но вкус оставался — цеплялся за нёбо, не уходил.

— Оно растёт, — сказала Дарья. Буднично, как про рассаду. Подошла, погладила массу. Та подалась навстречу. Глаз закрылся. — Я кормлю, оно кормит. Всё просто.

— Там глаз.

— Там много чего.

Антон огляделся — и увидел. На стене за печью висели вещи. Мужская куртка с нашивкой автосервиса. Бордовый шарф. Детский рюкзак со Спайдерменом. И дальше, в полутьме — ещё.

— Чьё?

— Тех, кто хотел ещё.

Масса причмокнула.

— Беги, если хочешь, — сказала Дарья. Так, как говорят «завтра дождь обещали». — Только всё равно прибежишь. Они все прибегают.

— Пошла ты.

Антон рванулся к двери, вылетел через зал, вышиб входную. Нашарил брелок, упал на сиденье, вдавил старт, рванул.

В зеркале заднего вида Дарья стояла в дверях, подсвеченная жёлтым. Не махала. Просто стояла.

Первые дни он ещё обманывал себя. Сдал анализы — чисто. Поехал к знакомому токсикологу, приврал, что съел что-то подозрительное на рынке, — тот пожал плечами: ни следов, ни маркеров. Организм здоров.

Вечером сварил пасту. Хороший пармезан, хорошее масло. Положил в рот — и ничего. Не плохо. Не невкусно. Просто никак. Как будто жуёшь слово «паста», напечатанное на бумаге. Он подумал: пройдёт. У Лёши прошло.

Через неделю пошёл в «Сахалин» — ресторан, которому сам поставил девять из десяти. Шеф вынес морского ежа с юдзу и вагю лично — для великого Сухарева. Антон положил кусок в рот. Ждал. Ничего. Жевал кусок за куском, заливал соевым соусом, жевал лимон вместе с цедрой — высекал искру из мёртвого камня. Пустота. Шеф смотрел из-за стойки, а великий Сухарев давился элитным мясом, и по его лицу текли злые, беспомощные слёзы.

После «Сахалина» он перестал ходить куда-либо и засел дома. Варил демиглас по тридцать часов, пёк хлеб на закваске, томил конфи из утки — всё безупречно, всё мёртво. Стоял над плитой и знал, что утиное конфи на вкус не отличается от салфетки. Он мог бы написать о нём рецензию, в которой каждое слово было бы точным. Но между знанием и вкусом теперь лежала пустыня.

Последнюю рецензию он написал за ночь, пьяный, злой. Редактор перезвонил утром:

— Тоха, ты написал, что высокая кухня — «коллективная галлюцинация для людей, которые боятся признать, что им невкусно». Я не могу это печатать.

— Тогда не печатай.

— Ты уволен.

— Ладно.

Та часть его, которая была критиком, уже умерла. Осталась только часть, которая помнила вкус.

Он думал о полиции. Несколько раз набирал номер. Что он скажет? Бабка в Грязовецке печёт пирожки из человечины? Про глаз в тесте? Его отправят к психиатру. И каждый раз, за секунду до звонка, думал другое: если пекарню закроют, пирожков не будет. Рука опускалась. Он ненавидел себя за это ровно, привычно, как ненавидят хроническую болезнь.

Похудел. Одежда висела. Коллеги перестали звонить. По ночам снился запах. Просыпался в четыре утра с полным ртом слюны, первые секунды — абсолютно счастлив. Потом понимал, где он, и счастье сворачивалось в тошноту.

Набрал Лёшу Кима. Тот ответил сразу — бодрый, жующий.

— Тоха! Давно не слышно! Ты где пропал?

— Лёш. Те пирожки. В Грязовецке. Ты ездил ещё?

— А? А, пирожки! Не, забил. Слушай, я тут на Патриках нашёл бургерную — конское мясо с трюфельным айоли, я рилс снял, два миллиона просмотров. Тебе скинуть?

Антон повесил трубку. Лёша забыл. Просто забыл. Для него это был один из тысячи вкусов — попробовал, удивился, пошёл дальше. Лёшиного языка не хватило, чтобы удержать.

Стоял в пробке на Садовом и обнаружил, что рисует пальцем по рулю маршрут. Грунтовая дорога. Поворот. Тупик. Убрал руку. Включил радио. Через минуту рисовал снова.

В ноябре очнулся на полу у открытого холодильника. В руке — разорванная упаковка фарша. Сидел, привалившись спиной к дверце, и горстью заталкивал сырое мясо в рот. Не от голода. Сырая плоть была тёплой и хоть на долю процента напоминала ту текстуру. Сплюнул розовую слюну, посмотрел на руки в жире. Поднял взгляд на тёмное окно. Оттуда смотрел иссохший серый человек с ввалившимися глазами.

Он приехал в Грязовецк в январе. Тринадцать месяцев.

«Лексус» грязный, немытый с лета, с вмятиной на крыле. Сам — худой, в куртке, которая висела мешком. На улицах — никого. Снег.

Пекарня горела жёлтым. Герань цвела.

Колокольчик звякнул.

Дарья стояла за прилавком. Тот же фартук. Те же руки. Подняла глаза — и молча достала пирожок.

Антон упал на колени ещё до того, как коснулся пирожка. Просто увидел его — и ноги отказали. Когда-то он брезгливо отправлял конверты с деньгами обратно. Теперь стоял на коленях, на мокром, затоптанном полу у порога, и тянулся к прилавку. Ему было плевать.

Дарья не сказала ни слова. Сдвинула пирожок ближе к краю.

Он схватил, откусил. Вкус ударил — сильнее, чем в первый раз. Тринадцать месяцев голода содрали последнюю защиту. Антон закрыл глаза. Доел. Слизал крошки с прилавка. Облизал пальцы. Облизал ладони. По лицу текло.

— Ещё, — прохрипел он.

— На кухне свежие. Только из печи.

Кивнула на дверь.

Антон посмотрел на дверь. Вспомнил кастрюлю. Глаз. Вещи на стене.

— Я возьму и выйду, — сказал он.

— Хорошо, — сказала Дарья.

Он поднялся с колен, вытер лицо рукавом и шагнул к двери.

Из-за двери пахнуло теплом. Влажным, живым.

Масса причмокнула. Не просто причмокнула — потянулась. Как будто ждала. Как будто знала, что он вернётся, задолго до того, как он сам это понял.

— Я просто возьму пирожок, — сказал Антон. Уже не Дарье. Себе.

Шагнул внутрь.

За его спиной Дарья достала из-под прилавка проволочную вешалку. Смахнула с неё пыль и повесила на пустой крючок у двери.

Ну что друзья первая глава о первом герои завершена ,делитесь отзывом . Следите ,чтоб не потерять продолжении истории , новых частей и так далее.