Глава 3⁠⁠

Я вернулся домой поздно.

Сначала мне пришлось обобрать магазин одежды Dress for Less. Всё-таки расхаживать по городу в тюремной робе было плохой идеей. Магазин, разумеется, был закрыт, но, если ты можешь проходить сквозь бетонные стены, стекло витрины не представляет особой сложности. У стекла было даже одно преимущество — отсутствие того пугающего момента темноты, который всегда возникает, когда проходишь сквозь твёрдый предмет.

В магазине было темно, но света с улицы хватало. Я быстро переоделся: бельё, джинсы, рубашка, плотная осенняя куртка с декоративными вставками из коричневого дерматина под кожу, достаточно удобные кроссовки с утеплённой подошвой. Теперь я снова был почти нормальным членом общества. Напоследок я прихватил вязанную шапку — на улице было холодно, осень вступала в свои права. Оранжевую тюремную одежду я сложил в фирменный пакет, который забрал на кассе и уже на улице выбросил в мусорный бак.

Мне было немного неловко. Я мысленно пообещал себе в ближайшие дни вернуться и заплатить за покупки — может быть, не лично, но хотя бы онлайн — и аккуратно сложил бирки с бар-кодами в карман.

Оранжевая ветка метро стала отдельной проблемой. Раньше я всегда ездил по проездному от фирмы, но сейчас у меня не было ни денег, ни той врождённой наглости, которая присуща некоторым людям — тем, кто просто пристраивается за спиной и проходит бесплатно через турникет.

К станции подходил последний поезд.

Я машинально сунул руку в карман куртки, уже понимая, что там ничего не может быть, — и всё-таки на пальцы нащупали пластик. Я с удивлением вытащил проездной.

Он был неправильный с первого взгляда. Синие цвета вместо знакомой зелени. Вместо логотипа MBTA — привычной буквы T — красовалась M, вытянутая, угловатая, и силуэт поезда, слишком обтекаемый для старых бостонских составов.
Но главное — схема.

Оранжевая ветка была узнаваема и в то же время чужая. Названия станций складывались в логичную, но никогда не существовавшую последовательность:
Ash Grove
Malden Core
Wellgate
Iron Field
Sullivan Crossing
Common Hall
North Terminal
Market Below

Я сразу понял, что карта здесь не сработает. Она была из другого Бостона. Из другого метро. Из мира, где маршруты складывались иначе.

Я поднял глаза — поезд уже стоял, двери были открыты. Сотрудник метрополитена у турникета устало посмотрел на меня, потом на карту, потом куда-то мимо.

— Проходи, — махнул он рукой. — Не задерживай.

Я не стал спорить. Просто шагнул вперёд, в поток. Турникет даже не щёлкнул.

Я вбежал в вагон в последнюю секунду, двери закрылись, поезд дёрнулся и пошёл. Только тогда я снова посмотрел на карту.

Её больше не было.

В руках у меня осталась только сорванная бирка от одежды — белый картон с чёрным штрихкодом и обрывком нитки.

Поезд ушёл в тоннель. Станции мелькали за окном — настоящие, знакомые, правильные. Поездка в метро стала странным океаном нормальности.

Вагон был полупустой. Люди возвращались домой с ночной смены. Кто-то молча смотрел в телефон. Подросток на боковом сиденье украдкой тянул вейп — до меня донёсся слабый, сладковатый запах травки. Странно одетый не по сезону мужчина с большой хозяйственной сумкой и растрёпанными длинными волосами кормил крупную декоративную крысу, которую держал за пазухой. Он поднял на меня взгляд и улыбнулся — как доброму знакомому.

Я почувствовал, как внутри начинает разворачиваться знание. Не мысль — именно знание, готовое сложиться во что-то целое и неприятно точное. Я отвернулся. Я больше не хотел ничего знать.

Но оно всё равно блеснуло. Мужчину с сумкой и крысой, скорее всего, скоро арестуют. За неадекватное поведение в метро. Кто-то пожалуется. Кто-то нажмёт кнопку вызова. Крыса и этот слишком внимательный, расфокусированный взгляд станут достаточным поводом. Тоже мне, предсказание.

Я сжал пальцы, заставляя мысль рассыпаться, и уставился в окно. Мимо проплывала станция Ассембли, а не неведомый Железный холм на карте несуществующего метро. Я просто хотел добраться домой.
Сказать Инге, что я жив — она, наверное, с ума сходит.
Отлежаться пару дней.
Может, все эти странности прекратятся сами собой.
Может, это временно.
Я не знал, что именно это «это».
И знать — тоже не хотел.

***

Дом был таким, каким я его оставил.
Наша Honda стояла на парковке, Инга никогда не ставила её ровно. Свет в квартире не горел.

Ключей у меня, разумеется, не было.

Я прошёл сквозь дверь подъезда. Потом — сквозь дверь нашей квартиры на первом этаже. Почти без усилия. Без сопротивления.

Наверное, я мог бы просто пройти сквозь стену прямо в спальню. У меня стало получаться это всё легче — будто тело наконец приняло решение, каким законам физики подчиняться. Но так было… нормальнее.

Я задержался на секунду в прихожей. Воздух здесь был тёплый, знакомый. Пахло пылью, старым деревом и чем-то бытовым — стиральным порошком, кажется.

Обувь у двери. Куртка Инги на спинке стула. Свет в коридоре выключен. Экраны компьютера в спящем режиме. На кухонном столе бутылка виски – пустая. И два стакана, сначала я не придал этому значения. Я прошёл в спальню, думая, как Инга отреагирует испугается, обрадуется. А потом стало не важно, чего я там ожидал.

Я увидел Ингу и Кайла спящими в нашей постели не как сцену, а как результат. Конечную точку длинного, неровного распределения. Но прежде, чем боль успела оформиться, меня накрыло другое. Мир задрожал, я сразу понял — вариантов было слишком много.

Я увидел путь, который сюда привёл.

В большинстве версий Инга сидела одна.
На полу, у кровати.
Или на краю дивана.
Телефон в руке. Экран давно погас.

Она действительно любила меня.

Я чувствовал это не как утверждение — как массу.
Моё последнее сообщение тянуло момент вниз, делая его тяжёлым, почти неподъёмным. Она просто смотрела в экран, не плакала, не двигалась, как будто звук внутри неё выключили.

В большинстве вариантов звонок Кайла либо не происходил вовсе, либо был коротким. Сухим. Он выражал соболезнования. Она принимала их. Вешала трубку. Оставалась одна.

В меньшинстве он приходил.

И даже там — в подавляющем числе — ничего не происходило.
Они сидели на кухне.
Пили виски.
Вспоминали наши поездки — как мы ездили в Европу на легке и заблудились в Лиссабоне, как смеялись из-за сломанного навигатора, с Кайлом была его девушка, они вскоре после поездки расстались...

Кайл вызывал такси и уезжал домой — оплакивать друга.

В этих версиях я был ему благодарен. Потому что были и дальние ветки. Редкие. Тяжёлые. Такие, к которым не хочется приближаться, но которые чувствуются.

В некоторых вариантах я заходил в спальню и находил Ингу мёртвой.

Иногда — она свисала с верёвки, прикреплённой к потолочному вентилятору, и я смотрел в её полузакрытые глаза, не сразу понимая, почему она не дышит. Момент узнавания приходил с запозданием — слишком медленно, слишком неправильно.

Иногда — это были таблетки окси.
Очень маленькие, почти безобидные на вид, похожие на гомеопатическое средство. Те, что уносят в ощущение мягкого, расслабленного покоя. Те самые, которые мне выписали год назад после операции. Я принял всего несколько. Нога восстанавливалась легко и болела меньше, чем я ожидал. А потом я просто забыл их выбросить.

Они лежали в ящике стола. Там, где не должны были лежать.

Я был благодарен, что эти варианты так и остались вариантами. Приход Кайла их исключал.

По-настоящему благодарен.

И именно поэтому было так тяжело принять то, что произошло здесь.

В этой версии.

В этой комнате.

В моём доме.

В моей постели.

После выпитого. После усталости. После слишком долгого одиночества. Они стали друг для друга человеческой поверхностью, за которую можно было зацепиться, чтобы не провалиться глубже.

Я понимал это. Я видел, как мало для этого понадобилось. И как легко всё могло быть иначе. Если бы полицейские дали мне позвонить. Если бы я добрался домой несколькими часами раньше.

Потому что именно эта версия оказалась устойчивее, чем я ожидал.
Потому что именно она — схлопнулась.

И я стоял там, чувствуя не ярость и не ревность, а другое: ощущение, что мир выбрал не самый худший исход — но и не тот, в котором для меня осталось место.

Инга открыла глаза и моргнула, словно ожидая, что я исчезну.
Наверное, именно так рождаются городские легенды — о призраках и визитах душ мёртвых.

— Прости меня, — прошептала она одними губами.

Я приложил палец к губам. Находиться в собственном доме стало положительно невыносимо.

Стена встретила меня мгновением темноты.

Я стоял на парковке и тяжело дышал.
В спальне зажегся свет — я слышал приглушённые голоса.
Инга плакала.
Кайл что-то говорил — тихо, неразборчиво, как говорят, когда слова нужны не для смысла, а чтобы заполнить тишину.

Я на секунду задумался, что делать дальше?
Пройти обратно сквозь стену и устроить сцену — громкую, показную, как в плохой адаптации Чарльза Диккенса. Представить себя призраком, которому положено являться, обвинять, требовать объяснений.

Я этого не хотел.
Я не хотел их пугать.

Наверное, так часто бывает, когда умираешь: просто нет возможности прийти и посмотреть.

Я понятия не имел, что делать дальше. Денег у меня не было, документов — тоже. Ключей от «Хонды» — тем более. Сидеть остаток ночи под дверью собственной квартиры под мелкой моросью — удовольствие на любителя.

Мысли сходились к одному: нужно осторожно постучать. А дальше — разбираться по ходу. Но ни в коем случае не проходить сквозь стены.

Допустим, я каким-то чудесным образом выжил в авиакатастрофе. Может, это даже правда. Я пока сам не до конца понимал, что со мной произошло.

На парковку въехала машина и остановилась на гостевом месте — аккуратно, без спешки, как будто водитель не хотел привлекать внимания. Ничего примечательного: компактный хэтчбек, светлый, слегка потёртый, из тех, что выбирают не из любви, а из удобства. Высокий салон, короткий капот, практичность без претензий. Я машинально отметил местный Массачусетский номер.

За рулём была женщина. Молодая. Светловолосая. Незнакомая. Лет двадцати пяти — хотя это число не держалось уверенно, как будто возраст был лишь приблизительным соглашением.

Она заглушила двигатель и посмотрела на меня сквозь лобовое стекло. Не с удивлением — скорее оценивающе. Как будто сверялась, совпадаю ли я с тем, кого она ожидала увидеть.

Одета она была просто: тёмные джинсы, удобные кроссовки, короткая куртка с капюшоном без логотипов, под ней — светлый свитер. Ничего запоминающегося. Так одеваются люди, которые не хотят, чтобы их запоминали. Или которым всё равно.

Лора. Женщина вышла из машины, не открывая дверь.

Просто шагнула — и на мгновение её фигура повела себя неправильно. Как отражение в стекле, которое не успело за движением. Я увидел сразу несколько версий: в одной у неё были длинные тёмные волосы, собранные в хвост, в другой — короткая светлая стрижка, в третьей — вообще рыжие пряди, выбивающиеся из-под капюшона. Черты лица дрогнули, сместились, словно кто-то перебирал варианты, не решив, на каком остановиться.

Потом она оказалась снаружи. Целиком. Почти.

Проход через дверь машины дался ей не легко. Кроссовка застряла — не в металле, а как будто в самом моменте. Лора дёрнулась, потеряла равновесие и тихо выругалась. Не зло — раздражённо, по-человечески.

— Чёрт, — сказала она.

Она вытянула ногу — голую, без обуви, — и несколько секунд смотрела на неё с недовольством, словно та подвела её в самый неподходящий момент. Потом вздохнула, всё-таки открыла дверь обычным способом, наклонилась, вытащила застрявшую кроссовку и надела её, постукивая носком о бетон.

— Привет, Джек. Я Лора, — сказала она.

Она вытащила сигарету, прикурила и протянула мне пачку. Я не курил с колледжа, но машинально взял — и потянулся к огоньку зажигалки.

— Я хотела перехватить тебя у MIT, но копы успели быстрее. Рада, что они тебя ненадолго задержали.
— Они тебя выпустили под залог?

Врать смысла не было.

— Сам ушёл. Сквозь стену.

— У тебя очень хорошо получается, — сказала Лора. — Я иногда застреваю. Как-то раз прошла, а одежда — нет. Лора усмехнулась.

Она посмотрела на свет в окне.

— Это твоя квартира?
— Да.
— Кто у тебя там? —Лора кивнула на окно, откуда доносились голоса.

— Девушка… с другом.

Лора стряхнула пепел, вздохнула — будто о чём-то своём.

— Бывает, — сказала она. — Будешь разбираться или поехали?

— Куда?

— В ближайший Макдоналдс. Ты, наверное, есть хочешь.

И да — я действительно хотел. Последнее, что я ел, был тюремный сэндвич.