ЕРЕТИК ИЗ ЛИОНА⁠⁠

или Беседа о вещах, в которых оба собеседника могут ошибаться

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ АВТОРА

Прежде чем читатель войдёт в подвал вместе с братом Адемаром, автор считает долгом предупредить: история, которую вы держите в руках, не имеет правильного ответа.

Это не оговорка и не художественный приём. Это честное описание содержимого.

Некоторые истории устроены так, что в конце становится ясно: вот кто был прав. Читатель закрывает книгу с ощущением удовлетворённой определённости, идёт пить вино и думает о другом. Это хорошие истории, и автор написал некоторые из них с удовольствием.

Эта — другая.

В этой истории два человека с примерно одинаковым умом, примерно одинаковой искренностью и примерно одинаковым количеством оснований для своих убеждений задают друг другу вопросы, от которых у обоих болит голова. В конце каждый остаётся при своём — только с большей ясностью о том, что именно он знает, чего не знает и почему это различие важно.

Читатель, желающий узнать, кто из них прав — Церковь или еретики — найдёт множество других текстов. Там же, в этом подвале, несколько сотен лет назад, двое людей занимались другим.

Они беседовали.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Глава I. В которой брат Адемар получает поручение и не вполне рад ему

Епископ Гийом де Сен-Поль был человеком основательным, добросовестным и несколько менее умным, чем ему казалось — что, впрочем, является описанием большинства людей, включая автора этих строк.

Брат Адемар обнаружил его за обеденным столом в большой зале, окружённого свитками, помощниками и тарелкой тушёной репы, которой он, судя по всему, не замечал.

— Брат Адемар, — сказал епископ, поднявшись с видом человека, давно ожидавшего конкретного гостя, — прекрасно, что вы здесь. У меня к вам деликатное поручение.

— Слушаю вас, ваше преосвященство.

— В нашем подвале сидит еретик, — сообщил епископ тоном, которым другие люди говорят «у меня протекает крыша». — Молодой. Образованный. Вальденсианец из Лиона. Его зовут Пьер де Во. Мы взяли его с письмами.

— Понятно. Что именно вам от меня требуется?

Епископ помолчал с видом человека, формулирующего трудное.

— Брат Адемар, вы известны тем, что умеете разговаривать с людьми. Особенно с упрямыми людьми. Что вы задаёте им вопросы, и они — ну, как-то приходят к разным выводам.

— Иногда, — осторожно уточнил брат Адемар.

— Именно. Мне нужно, чтобы Пьер де Во пришёл к выводу об отречении. У нас через четыре дня инквизиционный трибунал. Если он отречётся до трибунала — всё значительно проще для всех.

Брат Адемар помолчал.

— Ваше преосвященство, позвольте уточнить. Вы хотите, чтобы я помог человеку честно пересмотреть его убеждения — или чтобы я добился от него подписи под отречением?

Епископ посмотрел на него с лёгким раздражением.

— Это разные вещи?

— Принципиально.

Долгая пауза. Тушёная репа остывала.

— Разговаривайте с ним как умеете, — сказал епископ наконец. — Только результат мне нужен через три дня.

Брат Адемар поклонился и пошёл в подвал. По дороге он думал о том, что именно ему предстоит. Убедить человека в истинности того, во что сам убеждён — это одно. Убедить человека в истинности того, в чём сам не вполне уверен — это другое. Добиться видимости убеждённости без самого убеждения — это третье, и этим он заниматься не собирался.

О том, что сам он не вполне уверен в некоторых вещах — брат Адемар предпочитал думать в тихие часы после заутрени. Не сейчас.

Глава II. В которой описывается подвал и человек в нём

Камера в подвале епископского дома была устроена с той минималистичной суровостью, которая свидетельствует не о злобе, а об отсутствии фантазии: каменные стены, соломенная подстилка, деревянная скамья, узкое окошко под потолком, сквозь которое просачивался серый дневной свет, совершенно недостаточный для чтения. Последнее обстоятельство, вероятно, и было задумано.

Пьер де Во сидел на скамье и читал.

Он держал книгу так близко к свету из окошка, как только возможно — почти запрокинув голову, — и при этом умудрялся выглядеть совершенно непринуждённо. Был он лет двадцати семи, худощавый, с тёмными кругами под глазами, которые больше говорили о привычке читать ночью, чем о страдании.

Когда дверь открылась и вошёл брат Адемар, Пьер де Во посмотрел на него с вежливым интересом — таким, с каким смотрят на нового человека на публичной лекции, а не на тюремщика.

— Добрый день, — сказал он. — Вы не из инквизиции.

— С чего вы взяли? — спросил брат Адемар, оглядывая камеру в поисках места, куда можно было бы сесть. Мест было два: скамья, занятая Пьером, и пол.

— Инквизиторы входят иначе. — Пьер сдвинулся на скамье и жестом пригласил. — Они заходят так, чтобы сразу занять максимальное пространство. Вы вошли как человек, изучающий незнакомую комнату. Это другое.

— Наблюдательно, — сказал брат Адемар и сел. — Меня зовут Адемар. Брат-доминиканец.

— Пьер де Во. Еретик. — Он произнёс это без иронии и без самоуничижения — как профессию. — Что вам от меня нужно, брат Адемар?

— Поговорить.

— О чём?

— Для начала — о том, во что вы верите и почему. Потом — посмотрим.

Пьер де Во закрыл книгу и посмотрел на монаха с тем выражением, которое у умных людей означает «я вас слушаю, но оставляю за собой право удивиться».

— Обычно ко мне приходят переубеждать. Это звучит иначе.

— Я знаю, — сказал брат Адемар. — Поэтому и говорю иначе.

Небольшая пауза.

— Хорошо, — сказал Пьер. — С чего вы хотите начать?

— С вас. Расскажите мне: как вы стали вальденсианцем?

Глава III. В которой Пьер рассказывает, а брат Адемар слушает

Пьер де Во говорил хорошо — ровно, без патетики, с точными словами и чёткими паузами там, где пауза нужна. Брат Адемар слушал, не перебивая, что Пьер, судя по лёгкому удивлению на его лице, оценил.

История была в общих чертах знакома: небогатая семья в Лионе, ранняя встреча с общиной «бедных людей», которые читали Писание вслух на разговорном языке, давали хлеб тем, у кого его не было, и не требовали за это платы. Потом — книги. Потом — вопросы. Потом — ответы, которые расходились с тем, чему учила Церковь.

— Понятно, — сказал брат Адемар, когда Пьер закончил. — Позвольте вопрос. Вы сказали, что «ответы расходились с тем, чему учила Церковь». Это вы обнаружили сами — или вам кто-то на это указал?

Пьер задумался.

— Сначала — сам. Потом нашёл людей, которые думали так же.

— А могло быть иначе? Вы читали бы те же тексты и не обнаружили бы расхождения?

— Наверное, нет. Расхождение там очевидное.

— Для вас — очевидное. Миллион людей читают те же тексты и расхождения не видят.

Пьер помолчал.

— Значит, либо они читают невнимательно, — сказал он медленно, — либо я читаю... предвзято.

— Или третий вариант, — предложил брат Адемар. — Слово «очевидное» означает разное в зависимости от того, что вы уже думаете. Расхождение видят те, кто уже ищет расхождение.

— Это подрывает всякое чтение текстов, — заметил Пьер без раздражения, скорее с интересом. — Если предположить, что интерпретация зависит от установки читателя.

— Подрывает. Именно поэтому это важный вопрос.

Пьер де Во поднял на него взгляд.

— Вы задаёте мне вопросы, которые одинаково применимы к вам самому.

— Я знаю, — сказал брат Адемар спокойно.

Маленькая пауза — более насыщенная, чем предыдущие.

— Интересно, — сказал Пьер. — Тогда позвольте и мне вопрос.

— Пожалуйста.

— Как вы стали доминиканцем?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ДЕНЬ ВТОРОЙ

Глава IV. В которой Пьер задаёт вопросы, а брат Адемар честно на них отвечает

На следующий день брат Адемар пришёл раньше, чем предыдущий раз. Он принёс хлеб и кусок сыра — не потому что это было обязательно, а потому что человеку, ведущему разговор на пустой желудок, труднее думать о тонких различиях, а не о еде. Это было практическое соображение, а не жест милосердия, хотя разница между ними в данном случае не вполне очевидна.

Пьер де Во принял еду с кивком и немедленно вернулся к вопросу, на котором они остановились вчера.

— Итак. Как вы стали доминиканцем?

— Мне было семнадцать лет, — сказал брат Адемар. — Я был способным студентом и хотел понимать мир. Орден предлагал книги, учителей и разговоры о важных вещах. Я вступил.

— Вы верили?

— Я рос в вере. Она была для меня таким же свойством мира, как то, что земля твёрдая.

— То есть вы не выбирали веру — вы её получили.

— Да, — сказал брат Адемар без колебания. — Как и все. Я не знаю ни одного человека, который в какой-то момент рассмотрел все религиозные системы, тщательно взвесил свидетельства и сделал выбор. Люди получают веру от своей среды.

— И вы не видите в этом проблемы?

— Я вижу в этом факт. Проблемой это становится только тогда, когда человек полагает, что выбирал, хотя не выбирал.

Пьер снова посмотрел на него с тем же оценивающим интересом.

— Я хочу задать вам вопрос, который считаю важным. Вы ответите честно?

— Постараюсь.

— Если бы вы родились в Александрии. В мусульманской семье. С тем же умом, той же искренностью, той же склонностью к вопросам. Как вы думаете — вы пришли бы к той же вере?

Брат Адемар не ответил сразу.

Это была хорошая пауза — не замешательства, а настоящего обдумывания. Пьер ждал без нетерпения.

— Нет, — сказал наконец брат Адемар. — Вероятно, нет.

— Это не беспокоит вас?

— Беспокоит, — ответил тот просто. — Это беспокоило меня задолго до нашей встречи.

— И?

— И я пока не нашёл хорошего ответа. Могу рассказать вам ответы, которые я нахожу недостаточными — если вам интересно.

Пьер де Во медленно улыбнулся — впервые за два дня.

— Это честно.

— У меня есть встречный вопрос, — сказал брат Адемар. — Если бы вы родились в той же Александрии — с тем же умом и той же склонностью к сомнению в официальной версии, — вы стали бы суфием или суннитским реформатором?

Долгая пауза.

— Вероятно, — сказал Пьер медленно.

— Значит, ваш метод — сомневаться в официальном — тоже не ведёт к одному конкретному убеждению. Он ведёт к позиции относительно существующей системы, которая меняется от контекста к контексту.

Пьер де Во несколько секунд смотрел перед собой.

— Вы только что применили мой вопрос ко мне самому.

— Я знаю. Симметрия должна работать в обе стороны, иначе это не симметрия.

Глава V. В которой оба собеседника обнаруживают нечто неудобное

— Хорошо, — сказал Пьер, и по его тону было слышно, что он принял какое-то решение. — Тогда давайте говорить честно. Не вы пришли убеждать меня. И не я — вас. Мы оба исследуем.

— Согласен.

— Тогда: на чём стоит ваша вера? Не вера Церкви — ваша личная. На каком основании вы считаете её истинной?

Брат Адемар помолчал.

— На трёх основаниях, — сказал он наконец. — Первое: у меня есть личный опыт, который я интерпретирую как присутствие Бога. Второе: я нахожу христианское богословие интеллектуально последовательным — оно объясняет многое, что иначе необъяснимо. Третье: это вера людей, которых я уважаю и которые прожили по ней жизнь достойно.

— Первое: личный опыт, — повторил Пьер. — Вы знаете, что люди, верующие в совершенно противоположное, описывают столь же убедительный личный опыт?

— Знаю.

— Что это говорит об этом методе?

— Что он не является надёжным отдельно. Личный опыт подтверждает то, во что мы уже склонны верить. Он не является независимым свидетельством.

— Отлично. Второе: интеллектуальная последовательность. Ислам тоже интеллектуально последователен. Платонизм тоже. Добросовестный манихей скажет вам то же самое о своей системе.

— Да.

— Значит, последовательность сама по себе — не критерий истинности. Только критерий внутреннего качества системы.

— Согласен.

— Третье, — сказал Пьер чуть тише. — Это вера людей, которых вы уважаете. — Он сделал паузу. — Это же основание было у меня, когда я вступил в общину. Я видел людей, живущих чисто и достойно. Я им верил. Это вас не беспокоит?

— Беспокоит, — сказал брат Адемар.

Они помолчали.

В узкое окно под потолком падал серый свет, похожий на свет любого пасмурного дня где угодно. Снаружи было слышно, как кто-то идёт по двору.

— Вы заметили, — сказал Пьер наконец, — что ни одно из ваших оснований не является основанием, которого было бы достаточно, если бы оно принадлежало мне?

Брат Адемар очень медленно кивнул.

— Да. Я это заметил.

— Это то, что я называю асимметрией, — сказал Пьер. Не торжествующе — скорее устало. — Мы применяем к чужим убеждениям более строгий стандарт, чем к своим. Это почти универсально. Я делаю то же самое.

— Как так?

— Я требую от Церкви доказательств, которые я сам не могу предъявить для своих убеждений. Я знаю, что Бог хочет бедности и прямого чтения Писания, потому что... — Пьер остановился. — Потому что мне это кажется очевидным. Потому что так жили люди, которых я уважаю. Потому что это согласуется внутренне.

— Те же три основания, — негромко заметил брат Адемар.

Тишина была такой, что было слышно дыхание.

— Те же три основания, — согласился Пьер.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Глава VI. В которой разговор касается вещей, которые трудно назвать

На третий день брат Адемар пришёл раньше обычного и застал Пьера не за чтением, а просто сидящим и смотрящим в стену. Это было, пожалуй, первый раз, когда он выглядел как человек, у которого болит голова — не от плохого сна, а от мыслей.

— Я думал ночью, — сказал Пьер без предисловий.

— Я тоже, — признал брат Адемар.

— Я думал о том, что вы сказали про метод. Что метод «сомневаться в официальном» не ведёт к одному убеждению — он ведёт к позиции несогласия, которая наполняется разным содержанием. — Пьер помолчал. — Это правда. Но это также правда для метода «принять официальное».

— Совершенно верно.

— Тогда мой вопрос вот в чём, — сказал Пьер и посмотрел на него прямо. — Если ни один метод не даёт надёжного пути к истине — что мне делать с моими убеждениями? Отречься не потому что они неверны, а потому что я не могу доказать, что они верны?

Брат Адемар не ответил сразу.

— Это важный вопрос, — сказал он наконец. — Я хочу убедиться, что понимаю его правильно. Вы спрашиваете: если нельзя быть уверенным, следует ли вести себя так, как если бы вы были уверены?

— Да. Примерно так.

— Вот мой ответ — и я говорю его как человек, который не уверен в нём сам. Мне кажется, что нельзя жить вовсе без убеждений, на которые опираешься. Нельзя действовать из пустоты. Но это не значит, что нужно притворяться, что твои убеждения доказаны лучше, чем они доказаны. Можно держать убеждение — и одновременно знать его статус. Знать, что это твоя лучшая версия понимания мира, а не сама истина.

— Легко говорить, — сказал Пьер тихо, и в его голосе впервые прозвучало что-то, что не было академическим. — Когда ставки — это ваша жизнь — это другое.

Пауза.

— Я знаю, — сказал брат Адемар. — Это несправедливо.

— Да.

— Пьер, — сказал брат Адемар, помолчав. — Я хочу спросить вас о другом. Не о том, верны ли ваши убеждения. А о том, как они устроены. Что могло бы убедить вас, что Церковь права — что вы ошиблись?

Пьер ответил, почти не думая:

— Если бы я увидел, что жизнь по её правилам ведёт к большему добру для большего числа людей. Если бы клир жил так, как требует от мирян. Если бы деньги за отпущение грехов прекратили брать.

Брат Адемар поднял взгляд.

— Вы ответили конкретно.

— Я думал об этом, — сказал Пьер.

— Теперь я задам вам тот же вопрос, который вы, вероятно, зададите мне. — Брат Адемар сделал паузу. — Что могло бы убедить меня, что Церковь неправа — что я ошибаюсь?

Молчание было долгим.

— Вы молчите дольше, — заметил Пьер без обвинения.

— Да, — признал брат Адемар. — И это само по себе информация.

Глава VII. В которой поднимается вопрос идентичности

— Можно мне задать вам личный вопрос? — спросил Пьер.

— Да.

— Если вы допустите, что ваши основания для веры недостаточны — что изменится в вашей жизни?

Брат Адемар несколько секунд смотрел в стену.

— Почти всё, — сказал он наконец. — Мой орден. Мой монастырь. Моя работа. Моё место в мире.

— То есть это не просто убеждение. Это — вы.

— Да.

— Тогда вот вопрос, который меня занимает, — сказал Пьер. — Мы оба знаем, что когда убеждение становится частью личности — его очень трудно пересмотреть, не потому что у него нет слабых мест, а потому что это больно. Как вы доверяете своим собственным выводам, если знаете, что вам очень дорого прийти именно к этому выводу?

— Не доверяю полностью, — сказал брат Адемар. — Именно поэтому я говорю с людьми. В том числе — с вами.

Пьер помолчал.

— У меня та же проблема, — сказал он наконец. — Я не могу отречься, потому что это значило бы... — Он остановился. — Знаете, что это значило бы? Не просто «я передумал». Это значило бы, что я предал людей, которые погибли за эти убеждения. Что их смерть была бессмысленна.

— Я понимаю, — сказал брат Адемар тихо.

— Это не эпистемический аргумент, — сказал Пьер с горькой точностью. — Я знаю, что это не эпистемический аргумент. То, что люди погибли за убеждение, не делает убеждение верным. Но оно делает его... другим. Оно кладёт на него вес, который нельзя снять одним вопросом.

— Да, — согласился брат Адемар. — Это называется моральной нагрузкой на убеждение. Это реально. И это честно — признать, что она у вас есть.

— Значит, вот ситуация, — сказал Пьер медленно. — Вы не можете полностью доверять своим выводам, потому что вам дорого прийти к правильному из них. Я не могу полностью доверять своим выводам по той же причине. Оба мы имеем основания, которые симметричны и при этом не являются достаточными. Чем мы тогда занимаемся?

— Лучшим, что можем, — сказал брат Адемар. — Это честный ответ, но не торжественный.

— Да, — сказал Пьер. — Нечестного ответа я от вас не ожидал.

Глава VIII. В которой происходит то, чего не предполагало поручение

На исходе третьего часа разговора брат Адемар сказал:

— Пьер, я должен сказать вам кое-что напрямую. Меня прислали с намерением, что вы отречётесь.

— Я знал.

— Я не могу этого добиться тем способом, который считаю честным. Потому что честный разговор — это разговор, в котором любой вывод возможен. Я не могу задавать вам вопросы, заранее зная, к какому выводу они должны привести. Это не вопросы — это ловушки с красивым оформлением.

Пьер де Во долго смотрел на него.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что вы умный человек и в любом случае это поняли бы. И потому что если бы я этого не сказал — я бы применял к себе другой стандарт, чем к вам.

Молчание.

— Брат Адемар, — сказал Пьер наконец, — я хочу сказать вам кое-что. За три дня вы были первым человеком здесь, который разговаривал со мной как с человеком, способным думать. Не как с заблудшей овцой. Не как с опасным смутьяном. Просто как с человеком.

— Это единственный вид разговора, который мне интересен, — сказал брат Адемар.

— Я не отрекусь, — сказал Пьер просто. — Не потому что убеждения доказаны. А потому что не убеждён, что ошибаюсь. А делать вид, что убеждён — этому я не могу найти оправдания.

— Я понимаю.

— Что с этим будет?

— Я скажу епископу, что разговор состоялся. Что у меня нет оснований считать вас глупым или злонамеренным. — Брат Адемар помолчал. — Это, вероятно, не изменит решения трибунала.

— Я знаю.

Они сидели ещё немного в тишине, которая уже не была неловкой — скорее, такой, какая бывает между двумя людьми, которые сказали друг другу примерно всё, что могли.

— Последний вопрос, — сказал Пьер. — Чисто из любопытства. На сколько из десяти вы уверены в своей вере?

Брат Адемар подумал.

— На семь.

— Я уверен в своих убеждениях тоже на семь, — сказал Пьер. — Интересно.

— Что интересно?

— Что у нас одинаковый счёт. — Пьер чуть улыбнулся. — И что мы из-за этого, видимо, не можем договориться.

— Это не совсем верно, — заметил брат Адемар. — Мы договорились о многом. Просто не о том, о чём меня просили.

ЭПИЛОГ

О том, что случилось дальше

Трибунал состоялся через день. Брат Адемар дал показания о том, что разговор с Пьером де Во состоялся, что обвиняемый излагал свои убеждения связно, без признаков сумасшествия или злого умысла, и что склонить его к отречению не представилось возможным.

На вопрос инквизитора — «Считаете ли вы его опасным?» — брат Адемар ответил, что считает его человеком с ясным умом и последовательными убеждениями. На вопрос «Это разные вещи?» — ответил, что в некотором смысле — противоположные.

Приговор был смягчён до пожизненного монастырского заключения — что в тогдашних обстоятельствах считалось исходом почти благоприятным. Историки позднейших веков сочтут это мрачным; люди того времени — относительной удачей. Оба будут правы в своём контексте, что само по себе кое-что говорит о природе суждений.

Брат Адемар вышел из епископского дома под мелкий серый дождь и долго стоял под навесом у ворот, не уходя.

Мимо прошёл стражник, потом — послушник с охапкой дров, потом — кот неопределённого цвета, у которого, судя по всему, не было никаких убеждений ни о чём, кроме дождя, который он не одобрял.

Брат Адемар подумал о семи из десяти.

Он подумал о том, что три дня назад молодой человек в подвале задал ему вопрос, на который у него нет хорошего ответа. Он подумал о том, что сам задаёт людям такие вопросы уже много лет — и что это первый раз, когда кто-то так же ловко задал их ему.

Он подумал о том, что это, вероятно, хорошо. Человек, который задаёт вопросы, не применяя их к себе — это не философ. Это адвокат с философскими манерами.

Дождь усилился.

Брат Адемар поднял капюшон и наконец пошёл. Куда именно — он и сам точно не знал, что тоже, наверное, что-то говорило о сегодняшнем дне.

Пьер де Во в это время, предположительно, читал — в той же камере, с той же книгой, в том же неудобном свете.

Они оба думали примерно об одном и том же. Это не сделало ни одного из них правым. Но это сделало их обоих немного честнее.

Что, если подумать, и есть самое большее, на что может рассчитывать хороший разговор.