6

"Двадцать дней". Часть 2

Часть 1: "Двадцать дней"


Первые дни все новенькие проходили своего рода акклиматизацию: вникали в устройство лагеря и его порядки. Сам лагерь представлял собой средних размеров дачный участок, а не голое поле, как представлял себе в своих кошмарах Саня. Было даже водоснабжение. В домике проживали некоторые преподаватели и гости. Обычно этими гостями были профессоры, приезжающие к нам для просвещения наших умов. Студенты и Николай Александрович, не желающий отрываться от коллектива своих подопечных, жили в палатках, которых было великое множество на территории участка. Была здесь и летняя кухня. Полевой ее назвать язык не поворачивался, уж больно цивильная. Олег даже расстроился немного, чего нельзя сказать о Сане. Увидев все эти блага, он заметно повеселел.

В общем, спустя неделю Кирилл уже чувствовал себя своим в этом месте. Слухи не обманули: в археологическом лагере действительно была особая атмосфера. Помимо ребят в лагере уже жили студенты из другого университета, оказавшиеся в большей своей части совсем неплохими людьми.

Шел уже десятый день пребывания Кирилла в лагере. Ближе к полудню, после нескольких часов работы под палящим солнцем, ребята возвращались в лагерь. Олег и Саня шли позади остальных и о чем-то спорили, периодически хохотали. Одногруппники-парни, коих было не слишком много, шли впереди и плотно сидели на ушах у студенток из другого города, вызывая своими речами то искренний хохот, то снисходительные улыбки. Кирилл шел в середине общей массы студентов. Недалеко от него шла Лена, устало волоча свою лопату по земле. Лопате такой расклад не особо нравился: металл жалобно звенел, ударяясь о камни.

Вдруг Кирилла кто-то легонько похлопал по плечу.

– Как дела? – причиной беспокойства оказалась блондинка Настя собственной персоной. Выглядела она бодрее, чем остальные. Оно и неудивительно: пока остальные работали, она изо всех сил лишь создавала видимость упорной трудовой деятельности.

– А ты как думаешь? – устало бросил Кирилл. Он искренне надеялся, что белобрысая поймет его нежелание вести с ней диалог и отвяжется. Но Настя и не думала сдаваться.

– Да ладно тебе, не притворяйся, работа не такая уж и тяжелая, – Настя заулыбалась еще шире.

«Ага, особенно когда ты три камушка два часа с места на место перекладываешь», – подумал сказать Кирилл, но сдержался.

– Пройдемся может вечером? – Настя сверкнула своим фирменным взглядом, от которого большинство парней сразу теряли голову.

– У меня дела сегодня вечером, – холодно ответил Кирилл, внутренне радуясь своей непоколебимости. Настя, фыркнув, ускорила шаг и вскоре скрылась из виду. Кирилл лишь улыбнулся и, быстро догнав Лену, которая все еще шла недалеко от него, взял ее лопату в свободную руку.

– Да я и сама бы справилась, – нахмурившись, Лена посмотрела на Кирилла, но лопату не отняла.

– Я и не сомневаюсь, – улыбнулся Кирилл и закинул лопату на плечо.

– Что это ты Настюху бортанул с прогулкой?

Кирилл удивился. С чего бы Ленку зацепило поведение Насти? Это было что-то новенькое, обычно на такие вещи Лене плевать.

– Она и без меня найдет себе компанию, – Кирилл махнул рукой, чуть не зарядив лопатой по голове какой-то девочке, – ревнуешь?

– Вот еще, делать мне нечего больше, – Лена поправила растрепавшиеся волосы, сделав это как-то неестественно, нервно. Кирилл удивился еще больше.

Настя и Лена были во многом похожи друг на дружку. Обе были одними из самых красивых девушек в группе, обе неплохо учились. И Настя, и Лена были творческими личностями: выступали на многих университетских концертах. Но несмотря на все эти сходства они были абсолютно разными.

Дойдя до лагеря, Кирилл сдал инвентарь и принялся искать своих друзей. Много времени поиски не заняли – парни сидели за кухонным столом.

– О, нашлась пропажа! – Олег хлопнул в ладоши и показал сидящему рядом Сане на Кирилла рукой, – зря мы тебя обогнали, пендаль для ускорения явно пошел бы тебе на пользу. Кирилл наигранно посмеялся.

– Ладно вам, хорош. На речку пора, – резонно заметил Саня, поднимаясь с места. У него и у Олега в руках уже были пакеты с банными принадлежностями. Кирилл быстро забежал в палатку, взял свой пакет и поспешил догнать друзей, направляющихся к калитке.

До импровизированного пляжа от лагеря было недалеко, около десяти минут спокойной размеренной ходьбы. Река была чистой, дно отлично просматривалось сквозь толщу теплой воды. Искупавшись, Саня отправился обратно в лагерь, а Кирилл вместе с Олегом отправился в магазин.

– Эх, хорошо здесь, – улыбаясь яркому солнцу, Олег бодро шагал по дороге обратно в лагерь. Рюкзак с покупками периодически позванивал своим содержимым.

– Да, мне тоже нравится, – Кирилл ухмыльнулся, – Лане не звонил сегодня?

Лана была девушкой Олега, скорее даже невестой.

– Нет еще, вечером, – Олег не переставал улыбаться, – я смотрю, у тебя тоже подвижки на личном фронте начались. Как оно?

– Никак, – отмахнулся Кирилл, – с чего ты вообще это взял?

– Я же не слепой, Кир, – Олег посмотрел на Кирилла, – Ленка конечно не идеал, но в сравнении с Настюхой…

– Напомни мне, пожалуйста, когда я спрашивал твое мнение? Ты можешь не лезть не в свое дело?

Олег удивленно взглянул на Кирилла. Улыбка постепенно сползала с его лица.

– В этом и проблема твоя, – спокойно сказал он и ускорил шаг. Даже тени улыбки теперь не было на лице Олега.

«Обиделся», – пронеслось в голове Кирилла.

Вернувшись в лагерь, парни застали его жителей в состоянии какого-то странного брожения. Все оживленно что-то обсуждали. Увидев у палатки Саню, Кирилл с Олегом направились к нему.

– Что за шум, а драки нету? – вновь веселым голосом спросил Олег. Впрочем, после ответа Сани, он заметно помрачнел.

– Лена с Настей пропали.


Продолжение следует….

Дубликаты не найдены

Похожие посты
62

Хозяин

Егор Куликов ©


*Странно. Только вчера закончил рассказ об армии, а тут в новостях такое.


Появление Виктора Федоровича в военной части походило на то, как в муравейник тыкают палкой и ворошат его там, ворошат …

- Боцман! – доложил молодой солдат.

И тут же всё начало двигаться. Заскучавшие солдаты, что сонно шевелили вениками на плацу, ускорили темп, размахивая мётлами, будто хотели взлететь. Старослужащие, которые лениво лежали недалеко от трибуны, пафосно перекатывая соломинку во рту, встали, взяли в руки веники и вышли на плац. Подметать они, конечно же не подметали, но вид старались сделать именно такой. Те, кто просто околачивался в курилке, в спешном порядке бросали бычки и прятались по углам, каптеркам и другим хозяйственным помещениям.

Казалось, что и стены одноэтажной казармы, не зная, куда себя деть, начинали слегка вибрировать, подрагивая стеклами в деревянных рамах.

Да что там стекла. Офицеры и те пришли в некоторое нервозное состояние, пусть и пытались скрыть свою тревогу.

- Женя! Женя! – быстро говорил командир, - возьми солдатиков и отправляйся скорее в парк. Пусть там технику соляркой натрут, гусеницы подкрутят. Виктор Борисович, выводи свою батарею на плац. А вы, давайте разводитесь и по работам. Нечего вам тут делать.

Офицеры надевали фуражки и исчезали в дверном проеме.

И после этого было непонятно, кому докладывал одинокий солдат, единственным заданием которого было – не проморгать появление боцмана. И, стоит отметить, он великолепно с ним справился.

- Ну, сейчас начнется, - устало и все же радостно, с улыбкой, сказал Борис Андреевич, он же командир. – Две недели спокойствия закончились.

- Да ладно тебе… он сейчас быстренько отстреляется. – Попытался поддержать зампотех.

- Кто знает, - философски закончил Борис Андреевич и платком смахнул пот с широкого лба.

Боцман припарковал машину на своем законном месте, где ставил ее вот уже больше десяти лет.

Вышел, огляделся. Прищуренным взглядом осмотрел солдат, казарму, баню, штаб. Кстати, щурился он, совсем не от солнца, хотя так можно было подумать, потому что на дворе стоял июнь, и на небе не было ни облачка. Боцман щурился всегда. Оттого и глубокие морщины начинались от глаз, проходили по вискам и прятались в зарослях седых курчавых волос. Несколько раз он дернул седыми усами, как кот, который почуял наживу.

Прихрамывая, Боцман пересек плац… точнее, почти пересек.

- Солдат! – крикнул он.

Вот так взять и подойти никто не решался. Мало ли кого окликнул Боцман. Их там восемь человек с метелками.

- Если сейчас ко мне не подойдет старший…

Договаривать фразу не пришлось.

- Я тарищ прапорщик.

- Почему окурок на плацу?

- Какой окурок?

- Мне марку сигареты сказать или кто его курил. Почему бычки на плацу!? – сказал он зычным, командным голосом.

- Уберем тарищ прапорщик.

- Ты вопрос слышал, солдат? Не что с ним будет, а почему?

- Кинул, наверное, кто-то, - не смотря в глаза и нервно покручивая черенок метлы, ответил солдат.

- Метите с самого начала.

- Но мы только... – сказал солдат, затем взглянул на Боцмана и продолжил коротким, - Есть с самого начала.

- Не слышу! – Боцман и вправду был слегка глуховат, но в этот раз, он так сказал потому что обстановка обязывала.

- Есть тарищ прапорщик. Заново мести.

- Я прослежу за вами. Знаешь, куда мое окно выходит?

- Так точно, знаю.

- Иди.

За сценой с интересом наблюдали командир дивизиона и зампотех.

- Он даже плац не успел перейти, - улыбнулся зампотех.

- А я о чем.

Боцман вошел в казарму… почти вошел.

По пути он раздал указания и дневальным, и дежурному. Раздал бы еще парочку, да никого на пути не встретил. Войдя в свой личный кабинет, что было большой привилегией для обычного прапорщика, он первым делом посмотрел в окно и проверил выполнение приказа. Метут. Метут и на окно поглядывают. Правильно делают. Затем убрал в стол свой потрепанный портфель из коричневой кожи.

- Дневальный! Вода в чайнике закончилась.

Пока появился дневальный, Боцман ткнул пальцем в горшки с цветами. Мокрые. Интересно только сегодня полили или весь отпуск следили? Провел рукой по столу. Пыль легким налетом прилипла к пальцам.

- Дневальный. Почему пыль в кабинете?

- Тарищ прапорщик, вы же сами сказали к вам в кабинет ни ногой, - отчитался дневальный.

- А теперь спрашиваю, почему так пыльно. Сходи, принеси тряпку мокрую.

Плохой дневальный, который ничего не делает и не имеет всегда с собой тряпку:

- Эт ты молодец, - улыбнулся Боцман и тут же вернул своему лицу угрюмый вид, словно улыбаться ему было больно.

- Протереть?

- Сам справлюсь. Свободен.

После небольшой уборки, Боцман, прихватил подарки и пошел к командиру.

- Здравия желаю, товарищ полковник! – без стука ворвался он к Борису Андреевичу.

- И вам не хворать, Виктор Федорович. Как отгуляли?

- Эх, лучше не спрашивай. Я тут сувениров привез. Не магнитики там всякие с ракушками. А настоящих сувениров.

Виктор Федорович достал бутылку ярко-красной жидкости, грибы в банке, лукошко ягод и пару банок варенья.

- Ну, удружил, - довольно улыбнулся Борис Андреевич.

Глаза зампотеха заблестели как та самая наливка в бутылке.

- Может по чарочке? Так сказать на пробу.

- Грибы сегодня точно на обед пойдут, - сказал командир, - а вот наливку твою…

Повисла недолгая пауза. Зампотех смотрел на командира, а командир на Боцмана.

- После работы можно и по чарочке. А сейчас дела делать надо. Когда там молодых пригонят?

- Первая партия уже. Вторую обещают послезавтра.

- Это я вовремя вернулся. А тебе когда обещают?

Борис Андреевич слегка стеснительно погладил редкие волосы, отвернулся.

- К концу года обещают.

- Чего делать будешь?

- Чего-чего… вот такие же наливки делать, да грибы закатывать. Мы с Тамарой решили в деревню поселиться. Хочешь домик покажу, - Борис Андреевич полез в карман за телефоном.

- Лучше потом в гости пригласи.

- Есть товарищ прапорщик!

- Ладно, пойду я, - сказал Боцман и строго посмотрел на зампотеха. – После работы, - напомнил он.

Дальше работа закрутила Боцмана. Оказывается, казарму не подготовили, комплекты белья недополучили, инвентарь весь растащили по паркам. Две недели не был, а тут, будто ураган прошелся.

Нет, так дела не пойдут.

После обеда Боцман снова без стука ворвался в кабинет к командиру:

- Боря, это не дела. Я, конечно, понимаю тебе скоро на пенсию и все такое, но ты бы хоть выполз из своей берлоги. Там же черти что творится. Казарму вторую видел? Сходи, посмотри. Все углы в пауках, а мыши койки заняли. Дай мне завтра человек десять работящих. И отправь, наконец, кого-то за бельем. Нам сто голов принимать, а у нас дай бог тридцать полных комплектов. И еще, гони ты этого зампотеха в шею.

Борис Андреевич выслушал спокойно. За десять лет работы он и не такое выслушивал, так что не придал особого значения столь наглому тону товарища прапорщика.

- Виктор Федорыч, завтра будет день. И будет тебе десять работящих солдат. А за бельем старшина Кречетов поедет. – Лениво ответил командир, не желая ни повышать тон, ни командовать. Складывалось ощущение, что и дышать ему тяжело.

- Разрешите идти?

- Идите.

На выходе встретил зампотеха. Раскрасневшегося, потного. Но довольного.

- Не дотерпел? – бросил на ходу Боцман, почуяв запах спиртного.

- Знайте, свое место товарищ прапорщик! – осмелев, сказал зампотех.

Он, видимо подзабыл, что подобные выражения легко караются, когда никого нет рядом. Этим Боцман и воспользовался. Хромая, он подступил к зампотеху, подпер того к стене и сквозь зубы выдавил:

- Хватит шакалить и ждать. Тебя все равно не поставят на его должность.

Зампотех отвел красные глаза и попытался сказать настойчиво и твердо. Однако вышло жалобно:

- Дайте пройти.

Боцман несколько секунд нарочно не отходил, проверяя, насколько еще хватит зампотеха. Затем сжалился.

- Иди уже.

Прохаживаясь по взлетке, позвал дежурного:

- Где находится личный состав? Доложить.

Дежурный держался стойко. Голос не прыгал, не дрожал. Свое дело он знает, отметил про себя Боцман.

- Свободен.

Оставшись в кабинете, он понял, что сегодня уже никого не получится вытащить с работ. Кто-то занят по-настоящему. Кого-то увели на работы, а кто-то и вовсе бездельем занят. И никого уже сегодня не получится вытащить.

Около часа он сидел в кабинете, пытаясь успокоиться. Посмотрел в зеркало, пульсирующая венка на правой стороне лба исчезла, разгладилась. Значит все спокойно.

- Да и черт с ним. – Сказал он сам себе. Вышел и поехал домой.

Никто не заметил его отлучения. Разве что половина солдат на плацу сразу побросали веники и завалились на траву, вставив соломинки в зубы.

На следующий день, благодаря Боцману и тем не совсем везучим солдатам, которым выпала честь идти с ним на работы, удалось подготовить казарму.

Молодняк пригнали как раз, когда вставляли последние стекла в дребезжащие оконные рамы.

А вместе с молодняком прислали и двух новеньких офицеров. Только что закончили училище. Стройные, подтянутые. На службу как на парад пришли. Пуговицы сверкают, брюки отутюжены так, что о кант порезаться можно. Начищенные туфли бросают солнечных зайчиков.

Первый чернявый, щупленький, но шустрый. Второй намного больше, но ходит за своим товарищем как бычок. Покорно и молча.

- Товарищ полковник, разрешите доложить!

Борис Андреевич только кивнул.

- Лейтенант Андриевский и лейтенант Хомутов на новое место службы прибыли. Вам обещали отправить документы.

- Я уже ознакомился с ними. Присаживайтесь господа, потолкуем.

Борис Андреевич лениво начал вести разговор, всем своим видом показывая, насколько неинтересно и насколько скучно ему сидеть в обществе двух молодых лейтенантов, когда дома ждут дела. Важные дела. Ждет необустроенная дача. Ждут огород и грядки. Забор с последней стороны еще надо поставить. Канализацию копать. Детскую площадку для внуков соорудить. Как много дел и как мало времени.

После молодых лейтенантов, которых Борис Андреевич отправил… а куда он их отправил? В общем, отправил куда-то по делам, лишь бы не терлись тут на виду, такие чистые и вышколенные. К нему вошел зампотех.

- Свежая кровь?

- Ага.

- Слушай, а это не тот Андриевский у которого дед чуть ли не маршал?

- Он самый.

- О, приехал, значится к нам еще один начальничек. Ну, держись Боря. Не завидую я тебе.

Снова без стука вошел Боцман. Прищуренным и недовольным взглядом осмотрелся:

- Борис Андреевич, надо бы вам словечко молодым сказать. Скоро построим их.

- Пусть вон, замполит скажет. Он по этой части.

- Борис Андреевич, - слегка умоляя, что было редкостью для Боцмана, сказал он. – Надо чтобы настоящий командир обратился к ребятам. Они должны вас видеть. Знать начальство в лицо. И верить вам должны. А как же они будут верить, если не видели вас ни разу.

- Виктор Федорович, - втиснулся зампотех в разговор, как в переполненный автобус. – Борису Андреевичу сейчас уже можно все. Он без двух минут на пенсии.

- Но ведь пока что пенсия еще не пришла. А раз не пришла, значит надо служить.

Зампотех снова бросил взгляд на командира, ожидая его ответа на такую дерзость.

Борис Андреевич вздохнул тяжело, ухватился двумя пальцами за козырек фуражки:

- Строй свой молодняк зараза ты такая! Никуда от тебя не деться. В последний день придешь ко мне и заставишь полы драить.

- Служба есть служба, - повеселел Боцман.

Жизнь в части пошла на новый круг, точнее полукруг. Молодняк осваивался. Ходил на работы. Учил теорию в комнате информации. Приводил ее в практику на плацу и на спортплощадке под присмотром старших товарищей. И все было как-то спокойно и обычно. Разве что новые лейтенанты, а точнее лейтенант Андриевский никак не мог успокоиться. Все ему было не так в этой части. Не правильно. Не так как его учили. Не так как он представлял.

- Пойми лейтенант, - говорили ему офицеры, - то, чему ты учился, уходит далеко от реальной жизни.

- Получается, что все зря?

- Нет, не зря. Основу надо знать. Лишней она точно не будет.

- Что ж, посмотрим. И применим, - говорил Андриевский.

И применял. Да так применял, что всем дурно было. И солдатам. И офицерам.

Поначалу пытался привить солдатам дисциплину каким-то своим странным методом. Сажал их в комнату информирования. И начинал долго и упорно рассказывать о важности дисциплины в армии. Приводил примеры к чему может, и к чему приводило нарушение дисциплины. Пытался шутить. Строгость проявлял сдержанно. Больше журил и наставлял.

Поначалу солдатам нравился такой подход. Конечно, кому он может не понравится. Сидеть в прохладной комнатке на стульчике. Слушать, как перед тобой распинается офицер. Перешептываться. Первым рядам приходилось бороться со сном, а те, кто был подальше, с удовольствием подпирали стену, закрывали глаза и сладко кемарили.

Но как бы ни было хорошо в эти полтора часа ничегонеделанья, а молодой организм требует активности. Первые разы прошли успешно. Слушали молча и с интересом. Дальше стало хуже. Солдаты готовы были в наряд по столовой пойти, в парк… да куда угодно лишь бы не чахнуть в помещении под несмолкаемый и довольно монотонный говорок Андриевского.

Спустя некоторое время, молодой лейтенант и сам заметил, что его работа не привела и уж точно не приведет к каким бы то ни было результатам. Начал он приводить дисциплину на практике. На разводе, забирал с собой часть личного состава и уходил на работы.

Спустя неделю, от желающих не было отбоя. Все, странным образом жаждали попасть к лейтенанту Андриевскому. Истина открылась чуть позже. Слух довольно быстро разошелся, что Андриевский не очень-то и наседает на бойцов. Во время работ, надо лишь завести диалог и лейтенант тут же его поддерживает. Начинает плести рассказы, делиться житейской мудростью. А солдатам только и надо, что облокотиться о рабочий инструмент и слушать-слушать-слушать…

Старшие офицеры с удовольствием бы избавились от лейтенанта, да никто не решался ему слово поперек поставить. Ведь дед едва ли не маршал. Ведь отец генерал. Такому лейтенанту стоит только слово выплюнуть и вот уже карьера летит под откос, как перегруженный поезд.

И эта ситуация внесла такую уверенность в Андриевского, что он и подумать не мог, что поступает неправильно. Все довольны. Старшие офицеры молчат – значит их устраивает. Сам он хорошо проводит время и несет свои идеи в массы. Солдаты довольны тем, что работы порядком поубавилось. Одним словом всех и всё устраивало.

Боцман редко пересекался с Андриевским. Наслышан уже был про его подходы к воспитанию и только хмыкал недовольно, дескать, молодой еще. Может образумится.

В один из жарких августовских дней, Боцман как обычно прохаживался по территории. Прищуренным взглядом, издалека, увидел кучку солдат, что околачивались в парке.

- Я не понял, какого черта вы здесь третесь? Вы должны уже были отполировать тут все как кот свои причинные места! – не кричал – орал Боцман. И те, немногие кто имел силу духа (либо же глупость) смотреть на него, словно загипнотизированные следили за пульсирующей веной на лбу. Вот она вздувается как насосавшаяся пиявка. Дергается. Колотится. Словно в этот самый момент из нее сейчас вырвется бабочка и забрызжет кровью всю округу. Наблюдают как капля пота, подпитываемая толстыми порами, срывается вниз. Катится по лбу, прыгая на морщинках. Касается той самой вены и, словно боясь, стремительно сваливается ниже, в густые брови. А Боцман в это время все орет и орет на бедных солдат, которые в его понимании вовсе и не бедные. А просто ленивые.

После такого славного напутствия работа движется быстрее. Намного быстрее. Можно сказать, летит как пуля.

А Боцман уже на другом объекте голосит и гипнотизирует своей пульсирующей веной на лбу.

- Товарищ прапорщик, - окликает его Андриевский. - Вы какой-то сегодня слишком возбужденный.

- Алексей, не мешай, пожалуйста, работать.

Андриевский потоптался рядом, будто на морозе в валенках и ушел. Отступил в этот раз.

Немногим после, когда Боцман отчитал очередных солдат и не пустил на обед, пока не выполнят приказ, Андриевский вновь обратился.

- Товарищ прапорщик, неправильно вы дела ведете. Нельзя их без обеда оставлять.

Боцман прищурено взглянул на Андриевского и решил без ответа оставить его.

- Товарищ прапорщик, я к вам обращаюсь.

- Чего тебе от меня надо?

- Что б вы ответили. По какому праву вы задерживаете солдат?

- По своему собственному праву. Лейтенант! – ответил Боцман, делая жирное ударение на последнем слове.

- Что вы себе позволяете? Я старший вас по званию.

- Чего? – спросил Боцман. В этот раз он снова слукавил. Все он расслышал с первого раза.

- Я старший по званию. Имейте честь вести себя правильно.

Достойно держится, - подумалось Боцману. Голос хоть и дрожит, но не так чтобы сильно. И чернявые глазки не бегают как мухи в банке.

- Алешенька, вам заняться нечем?

- Меня не устраивает то, как вы обращаетесь со своими подчиненными. С солдатами. Вы задерживаете их на работах. Лишаете обеда. Кричите на них и…

- Во-первых, - легко прервал Боцман. – Задерживаю их на работах, только потому, что они ничего не делали, пока я за ними не присматривал…

- Откуда вы знаете?..

- …во-вторых, обеда я их не лишил, а всего лишь отодвинул время по служебной необходимости. И в-третьих, я сам жрать хочу как собака и не иду вместе с ними. А если вы решили набиться к солдатам в друзья, то мой вам совет, не делайте этого. Сожрут они вас.

Видно было, что Андриевский не все сказал. По крайней мере, в лицо не высказался. Зато позже Борис Андреевич шепнул Боцману:

- На тебя тут Андриевский зуб точит.

- Этот прыщ!?

- Прыщ не прыщ, а корни у него генеральские уходят. Так просто его не выдавишь.

- Тебе-то чего боятся?

- А я не за себя боюсь. Тебя жалко.

- Прорвемся. Боря, ты видел, что он творит? Молодняк совсем распустил. Солдаты слоняются по казарме без дела и на любой вопрос, как заводные чеканят: Личный приказ лейтенанта Андриевского. Смотреть больно на весь этот бедлам.

- Понимаю тебя.

- Если понимаешь, приструни. Иначе я сам за это дело возьмусь.

Борис Андреевич вроде бы попытался что-то предпринять. И вроде бы даже провел беседу. Правда никакого эффекта эта беседа не возымела. Андриевский как гнул свою линию до разговора, так и продолжал гнуть после.

Мало того, жалобы на ворчливого Боцмана начали приходить и от солдат. Естественно тайно и анонимно. Все они, как под копирку, считали методы его воспитания неправильными, жестокими и не подлежащими армейской службе, где должны воспитываться совершенно иные чувства.

При любом удобном случае солдаты бежали на поклон к Андриевскому. Естественно, поначалу было хорошо. Есть защитник, который не пропустит жалобу мимо ушей. Нет. Он разберется и накажет виновных.

А после пришла весть о смотре. Сам генерал должен пожаловать со свитой (благо хоть не родственник Андриевского).

Жизнь в части закипела, как мутное варево в котле. Косили траву, белили бордюры и деревья (строго по натянутой нитке), убирали мусор. Наводили порядок в автопарке. Гуталинили и красили колеса. До блеска натирали соляркой застоявшуюся технику в боксах. Клеймили и проверяли снаряжение. До седьмого пота тянули носок на плацу.

Боцман в это время буйствовал как никогда. Странным образом, он одновременно бывал в бане, столовой, автопарке, спортплощадке. И все это в один миг.

- Хромой-хромой, а бегает как гепард, - недовольно бурчали солдаты, когда на горизонте показывался Боцман и прищуренным взглядом осматривал работу.

Под его руководством порядок наводился таким, каким обязан быть перед смотром. Что же касается других мест, то работали там не спустя рукава, а скорее полулежа. Двигались медленно и плавно, как огромные рыбы в пруду. Недоделав работу, бросали инструмент и уходили на обед. А после обеда… да какая к черту работа после обеда. Хочется полежать под осенним, но все еще теплым солнцем. Форму почистить. Поговорить о делах насущных. Подумать, как бы в деревню тайком добежать да прикупить себе чего-нибудь съестного. А чего собственно прятаться?

- Товарищ лейтенант, разрешите отлучиться в деревню. В нашем чипке нет кетчупа нормального. Заодно и вам чего-нибудь прикупим.

- Только недолго. – Отвечал Андриевский.

И добрая пара солдат отлучалась от работ. А остальные не очень-то и работали. Они все смотрели на горизонт, пытаясь разглядеть, где же там кетчуп, батарейки, новые носки, мишки-мармеладки, полурастаявшее мороженное, элитные сигареты и еще куча всего, что успели заказать.

До смотра оставалось меньше двух недель, а дел еще было столько, словно и не начинали вовсе. Наоборот. С приходом первых холодов и дождей, с деревьев начали сыпаться эти проклятые листья. А их ведь надо убрать. А убрать куда? И самое главное чем? Инструмент-то весь растеряли, сломали, украли…

Взбешенный Боцман, всей душой болея за будущий смотр в это время был невероятно зол. Бугристая вена начинала пухнуть с самого утра и сдувалась лишь к вечеру. Да и то, не полностью.

В очередной раз, когда он бранился на солдат, подошел Андриевский:

- Не сметь так выражаться, товарищ прапорщик! – зашел он сзади.

- Иди своей дорогой, лейтенант! – ответил Боцман мягко, хотя хотелось сказать совсем не то и совершенно другим тоном.

- Не сметь так разговаривать со страшим по званию!

- Не сметь влезать в мою работу, прыщ! – не выдержал Боцман. Хватит. Натерпелся. Знает, что при личном составе делать подобное заявление чревато, но сил больше нет. Будто одному ему отдуваться на этом смотре, будто бы только он приходит сюда служить, а остальные лишь так, потому что надо.

- Что?! Как!? – оглядываясь по сторонам и сильно открывая рот, как рыба брошенная на берег, говорил Андриевский.

- Иди на свой участок и делай там что хочешь, понял! – в этот раз Боцман вплотную приблизился к сухонькому Андриевскому и навис над ним заслонив солнце. А вена на лбу все пухла и сдувалась, пухла и сдувалась, словно змея проглатывающая мышь.

- Я этого так не оставлю! – отпрянул Андриевский, одернул китель и ушел.

- Влетит вам товарищ прапорщик! – сказал кто-то из солдат жалобным тоном.

- Не твое собачье дело. Чего встали? Работа сама себя не сделает! Давай-давай, лентяи!

Естественно этот случай мгновенно, как колокольный звон, разошелся по части. И среди солдат, и среди офицеров. Многие поставили на Боцмане крест, понимая, что сам Андриевский с ним не справится (еще бы справился, когда Боцман тут всех может за голенище заткнуть) но вот генеральский корни вполне могут его сломить.

Решили провести очную ставку.

Борис Андреевич посадил перед собой Боцмана и Андриевского:

- Господа! – начал он и даже встал. – Наслышан о вашей ссоре. Не хочу, чтобы это выходило далеко и предпочитаю решать проблемы на месте. Так сказать, сор из избы выносить не будем. Высказывайтесь по очереди, не перебивая друг друга. Говорите претензии, что не устраивает, чем недовольны. Ну-с, давайте по старшинству. Или же Виктор Федорович, уступите дорогу молодым.

- Пусть говорит! – лениво сказал Боцман.

- Нет-нет, говорите, - парировал Андриевский.

- У меня к нему всего одна претензия. Не лезь в мою работу, прыщ.

- Без оскорблений! – втиснулся Борис Андреевич.

- Ладно. Пусть он не лезет в мою работу. Всё! Больше у меня нет претензий.

- Что вы скажете на это? – обратился Борис Андреевич к Андриевскому.

- Он не правильно выполняет свою работу, - как бы подражая Боцману, Андриевский начал говорить об оппоненте в третьем лице. – Его методы архаичны и устаревшие. Армия, как и весь мир не стоит на месте. Армия прогрессирует и все, что было актуально еще вчера, в пору его учения, сегодня уже не действует…

- Больше конкретики. – Сказал Борис Андреевич, присаживаясь.

- Пожалуйста. Он кричит на солдат. Бранится при них. Не обращает внимания на устав, а ведь устав писан кровью, как нам всем известно. Иногда он нарочно заставляет солдат заниматься откровенным, откровенным, - Андриевский начал крутить палец, словно наматывал на него мысль, - откровенным глуподелием, если можно так выразиться. К примеру, подмели они плац, а плац у нас довольно большой и естественно… повторяю, естественно пока они дойдут от одного края до другого вначале уже что-то упадет, пара веток, литься. Сухую траву ветер нанесет. Но ведь плац чистый. Его только что подмели, буквально полчаса назад. Зачем заставлять бедных солдат тащиться с метелками обратно и заново мести? Это же чистой воды глупость. Надо направить энергию солдат в правильное русло. Обучить их. Позаниматься с ними. А еще… а еще он иногда нарочно сквозь пальцы смотрит на то, как старший призыв издевается над младшим. Было дело, видел я случайно…

- Случайно видел, - улыбнулся Боцман.

- Все верно, случайно. В общем, Борис Андреевич, это основные мои претензии к товарищу прапорщику.

- Что вы на это можете сказать, товарищ прапорщик?

- После таких заявлений, мне не о чем с ним разговаривать, - ухмыльнулся Боцман. – Я лишь понял, что он прогресс, а я так, настоятель традиций. Дескать, мёл я когда-то плац по десять раз на дню, значит и мои подчиненные должны его мести так же. А почему это надо, я даже не задумываюсь. Ведь так надо. Так было и так должно быть. Так что ли по твоему?

- Именно.

- Господи, какой же ты глупый. – Боцман помотал головой, затем прикрыл глаза ладонью и несколько раз большим и указательным пальцами помассировал виски. – Извини Борис Андреевич, но мне нечем ответить. Если он этого элементарного правила не понял во время своей службы курсантом, то… то я в его головешку не смогу это поместить.

- А ты попробуй. Попробуй. – Попросил. Не приказал, а попросил Борис Андреевич.

- Ну ладно. Только ради тебя. Итак, что ты там говорил про плац. Ах да, мести его надо всего один раз. Так вот товарищ лейтенант, мести его надо в двух случаях. В первом случае, плац должен быть чист. Во втором случае, солдат должен быть уставшим. Если солдат имеет личного времени больше чем положено, начинается дедовщина. Настоящая дедовщина, а не отцовский подзатыльник, который иногда полезнее, чем десять часов лекций. Можешь ли ты понять своей головешкой, что служат у нас молодые ребята. Они баб по полгода не видят. В них энергия как в вулканах пышет. Это же ходячие мины на взводе. И не дай бог тебе не уследить за тем, чтобы эти мины начали взрываться от скуки. От личного времени. От безделья. От того, что хочется чего-то сделать, а вроде бы и не хочется. А давай-ка затеем какую-нибудь безобидную глупость только оттого, что можем совершить эту глупость. Но и перегибать в пользу глупости тоже не полагается. И присматривать надо за составом. И смотреть, чтоб не издевались над ребятами. Но все должно быть в меру. Мать его золотая середина. Где не будут мести плац ломами. Где не глумятся над молодым призывом. Армия – это тебе не буквы в уставе. Это не черно-белый этюд. Армия – это серое кино. А мат… ну да, тут грешу немного. Хотя и здесь другого выхода не вижу. Мат он ведь как тот же самый подзатыльник. Действует лучше, чем десяток высокопарных слов. Я вижу, что у меня ничего не выходит. Собственно, на большее я не рассчитывал, - Боцман посмотрел с каким пафосом и высокомерием растет улыбка на лице Андриевского. Надел кепку, - Честь имею. – И удалился.

Эта победная улыбка не сходила с лица Андриевского несколько дней. А когда Боцман, по состоянию здоровья, не вышел на службу, улыбка стала еще шире.

Не вышел он и на смотр, который, к слову, прошел не лучшим образом. Много до чего докопалось начальство. Борис Андреевич ходил красный и злой. Хоть он и знал, что при увольнении его по старой доброй традиции повысят в звании и со спокойной душой отпустят на огород грядки копать, однако так стыдно было провалить свой последний смотр, что слов не мог подобрать.

- Начальство что ли злее стало? – ходил он по кабинету спрашивая у стен. – Или чего? Раньше ведь проходили. Хорошо проходили. Даже отлично проходили. А сейчас что… Черти что, вот что!

Последней каплей в долгом терпении Бориса Андреевича стали жалобы самих солдат на все подряд. И на своих товарищей, и на офицеров, и даже на самого Андриевского.

- Боцмана на них нет, товарищ полковник! – ворчали солдаты, - Он бы быстро приучил всех к порядку.

Борис Андреевич задумался. И почему-то самому ему стало безумно стыдно. Теперь-то ничего удивительного нет, что раньше смотры проходили легче.

- Андриевского ко мне!

Разговора их никто не слышал. Даже зампотех, который славился не только отличным слухом, но и бескрайней любовью к сплетням, ничего не смог разузнать. Однако уже на следующий день, Андриевский ушел в отпуск.

А с дальнего КПП, спешно отзвонились в часть:

- Боцман!

- Ну что, заждались меня товарищи солдаты! – с довольной улыбкой прокричал он.

И вена на лбу радостно зашевелилась!


Показать полностью
28

Рациональное решение #3

Егор Куликов ©

Рациональное решение #3 Текст, Длиннопост, Проза, Рассказ, Повесть, Авторский рассказ

- Мы сбили? – удивился Илья, снова делая ударение на слове «мы». – Пойдем лучше посмотрим.

Искать причину удара долго не пришлось. Она, точнее он, лежал на обочине в нескольких десятках метров позади грузовика.

- Всё, приплыли, - довольно спокойно сказал Илья, разглядывая тело.

Игорь побежал в кабину.

- Аптечка! – кричал он.

- Какая тут к черту аптечка. Самое время катафалк вызывать.

Когда Игорь вернулся с черной коробочкой, Илья так и стоял над телом.

- Жив? Жив? Лишь бы был жив?

Игорь упал на колени, перевернул тело. На первый взгляд, повреждений не было. Но и признаки жизни не показывались. Спокойное лицо мужчины годов сорока, с пышными усами и длинной щетиной, которая вот-вот превратится в бороду. Вещи его были грязными… или же они испачкались при аварии.

Припав ухом к груди, Игорь не сразу почувствовал неприятный запах давно немытого тела. И рваную одежду он не сразу заметил. Сейчас у него работали те самые эмоции, от которых так усердно, недавно отговаривал Илья.

Прикоснулся к шее, пытаясь нащупать пульс.

- Пульса вроде нет, - сказал Игорь и посмотрел на Илью пытаясь получить хоть какую-то поддержку. – Нет пульса. Что делать?

- Сердце послушай.

Игорь снова прильнул к груди, и, ничего не услышав, начал делать массаж сердца.

- Как там… - Он отсчитал два пальца от солнечного сплетения, аккуратно разместил широкие ладони на груди и начал под счет давить. – Раз, раз, раз… раз, раз, раз…

Через минуту снова пощупал пульс.

Тихо.

- …раз, раз, раз… раз, раз, раз…

Игорь упорно продолжал давить на грудь и щупать пульс.

- Игорь… Игорь! Игорь!

Илье пришлось кричать, так как Игорь словно вошел в транс повторяющимися действиями. Он ничего не слышал и вряд ли что-то видел. Он усердно пытался оживить.

Очнулся он только когда попал под свет фонарика.

- Ого, какой яркий, - удивился Илья, освещая дергающегося Игоря. – Игорь! Игорёк. Хватит уже. Отпусти ты его на небо. Пусть себе летит спокойно.

- Он не должен умереть, - стоя на коленях то ли утверждал, то ли умолял Игорь.

- Должен или не должен, но он умер. Давай лучше подумаем, что дальше делать.

- Дальше? – Почему-то Игорь не задумывался об этом. О семье не думал. Что с ними будет, если его посадят. Единственные мысли, что мелькали в голове после аварии, были не его мыслями. Инстинктивные и молниеносные. Аптечка. Массаж сердца. Только бы жил. Живи. Живи.

А по факту вон чего произошло. Убил человека и теперь с большой вероятностью сядет. Может ему и спишут срок за плохую видимость, за то, что сбил на безлюдной дороге далеко от пешеходных переходов. Ну ладно, вместо пяти дадут три. Легче ли?

Нисколечко. За это время вся семья может развалиться. А куда он потом устроится с таким клеймом в биографии?

- А что дальше? – спросил Игорь, сидя на коленях перед телом. – Пойду с повинной. Может меньше дадут за сотрудничество со следствием. Хватит светить. – Он закрылся рукой.

- Подожди ты со своими повинностями. – Илья не выключил фонарь. Напротив, он подошел ближе и пригляделся к трупу. – Етить идрить, это же Кисель.

- Ты его знаешь?

- Да, кто ж его не знает, - захохотал Илья смехом искренним и добрым, словно то, что он знает сбитого, как-то улучшает ситуацию. – Это местный алкаш. Разочек мне даже приходилось пить с ним. Полгода назад, вроде. Он с соседнего села, почти вымершего. Там дай бог пара целых домов стоит. Сейчас, подожди.

Илья склонился и в упор посвятил телефоном. Уставшее лицо Киселя выглядело так, будто он принял на грудь добрые пол-литра и просто прилег отдохнуть. Глаза закрыты, нижняя челюсть слегка отвисла, обнажая желтые зубы. На лбу старый круглый шрам похожий на ожог. Густые волосы с проседью начали уже кудрявиться. И на висках, медленно перетекают в щетину.

- Ну да, точно он. У него еще пальца на правой руке нету. Глянь а?

Игорь, стоя на коленях, вытащил завернутую под тело руку.

- Нету. Безымянного.

- Точно он. Ишь ты, оброс-то как. Не сразу и узнал товарища. А глянь на другую руку, там еще перстни должны быть наколоты. Есть такое?

- Ага… на двух, нет, на трех пальцах.

- Ну вот. Теперь уж точно Кисель. Не отвертишься. Ну, так чего?..

- Чего-чего… - обреченно сказал Игорь и встал с колен. – Помоги мне его в кузов закинуть и поехали, сдаваться. Или лучше просто позвонить, как думаешь?

Илья погасил фонарь, убрал телефон в карман и закурил, предусмотрительно прикрыв огонек ладонью.

- Я думаю… я думаю… думаю, что надо поступить по-умному.

- Это как?

- Это по-умному. Припарковать его где-то здесь, да землицей сверху насыпать.

Игорь испуганно посмотрел на Илью, не совсем улавливая интонацию. Он смеется или серьезно предлагает этот вариант?

- Шутишь?

- Ты, как я погляжу, в тюрьму задумал идти? Не терпится что ли?

- Нет, не хочу. А что делать-то?

- Слушай меня и все будет хорошо. – Спокойно и уверенно сказал Илья. – Сходи-ка первым делом погаси свет в машине, что б мы тут не сверкали как маяк на море. Давай-давай, шустрее. Время в этом случае не деньги, а твоя безопасность.

Игорь внутренне сопротивлялся, но ничего не мог собой поделать. Он подсознательно чувствовал, правильность решения Ильи. Ведь голос его звучит уверенно, а движения ровные и спокойные. Складывалось, впечатление, что Илья не первый раз попадает в такую передрягу. Будто бы для него это рядовое дело и он точно знает правильность действий. Ну, как к нему не прислушаться, когда у самого трясется все. Начиная от души и заканчивая голосом.

Запрыгнул в кабину, выключил свет. Достал сигареты и закурил. Глянул в зеркало. Глаза большие, испуганные. Капилляры полопали от недосыпа. Лицо, хоть и успело загореть за лето, все равно кажется бледным как у Киселя, что лежит на обочине.

А может вдавить педальку и помчаться подальше да побыстрее к семье? Оставить его тут один на один со своим товарищем. Что тогда? Тогда еще припаяют за сокрытие с места преступления, - добавил разум нотку реальности.

- Ладно… - Игорь нехотя выпрыгнул с кабины.

Подошел к Илье.

- Итак, Игоряша, - начал Илья. Голос его стал серьезным, будто он пытается вернуть аванс, одному из многочисленных заказчиков. – Я тебе предложу сейчас одну штуку, но прежде, ты должен выслушать и не перебивать. Итак, смотри, Киселя я знаю давно. Он бомж-алкаш. Только и делал, что пил, дрался, воровал, грабил, сидел и снова пил. И нет у него никого. Ни родных, ни друзей. Только бухарики однодневки. Есть деньги пропить, есть и друзья. Нет денег и нет никого. В общем, человек Кисель был далеко не самый лучший. Он, кстати, сидевший не раз. Помимо перстней на пальцах, у него еще и на спине какие-то купола или колокола, или чего они там себе набивают. Живет он один в брошенном доме в полумертвой деревне. Может, знаешь – Нижние Боровки. Там пара дворов осталось со стариками и все… больше никого. Помрет скоро эта деревня, а никто и не чухнется. Понимаешь? Улавливаешь суть? За Киселя тоже никто не чухнется. Он один в этом мире. Один. И ничего кроме зла он в наш мир не принес. Ни-че-го. Только воровство, пьянство и разбои. Он не сделал ничего ценного и доброго. Он как паразит. Прилип к этому миру и сосет из него все соки. И никому он к черту не сдался этот Кисель. Мир от него только краше станет. Чище что ли… лучше. А теперь Игорь, - Илья приосанился. Он подошел к Игорю, положил руку на плечо. – Теперь Игорь, прими правильное решение. Решение рациональное. Недавно мы с тобой говорили об этом. Решение должно быть рациональное. Как у компьютера. Как у Искусственного Интеллекта. Откинь ты свои эмоции и душу в сторону. И давай… только не тяни. И шапку свою белую сними, а то маячишь тут как фонарь.

- Так чего от меня надо? – спросил Игорь, комкая белую кепку в руках.

- Не будь маленьким, сам ведь знаешь.

И Игорь знал. Знал, но хотел услышать. Словно боялся сказать первым. Боялся подтвердить этот вариант. Принять его боялся. Как же дальше жить-то он будет? С таким грузом на душе. С такой ношей не то, что ходить – лежать трудно будет. А ему работать. Деньги зарабатывать. Семью обеспечивать. Жене. Детям в глаза смотреть. Как быть? Как же быть?

Но и в тюрьму не хочется. Я ведь там не выживу. Нисколечко не выживу. И семья моя следом пойдет. Туда же, в овраг. И вырастят из моих сыновей такие же Киселя, как и этот. И станут они паразитами общества. Лучше ли это? Одного выпорол, два выросло. Ох, господи, что же делать?..

Игорь никогда не жаловался на свою решительность. В обычной житейской ситуации он без особых сомнений принимал спокойные и волевые решения. Не боясь последствий. Не переживая за многочисленные если… просто брал и делал. И спокойно было на душе. И совесть не мучила. Не ныла. Носа не показывала. Легко было принимать решения, когда чувствуешь, что они правильные. Верные. Истинные. Они должны быть только такими и никакими другими. А здесь…

Здесь все запутано и все так не правильно, что хочется пропасть на этом месте. Бросить все и уйти в бега. Исчезнуть. Раствориться. Перестать быть…

- Что надо? – сказал он не своим голосом и склонив голову.

- И-и-и… это правильное решение. – Повеселел Илья. – Итак, для начала, надо припрятать тело. Ты давай, тащи его в кусты, а после беги за лопатой и копай яму. Только глубокую копай, по пояс, не меньше. А лучше, больше. Нам ведь не хочется, чтоб его собаки какие-то вырыли. Давай-давай… время не ждет, нам еще за грузом ехать.

- За грузом? – не поверил Игорь.

- Все верно, за грузом. Нам нельзя сейчас создавать подозрительных ситуаций. Обещали, значит надо съездить. Если спросят, почему так долго, то колесо бортировали. Или еще какая поломка. Сам придумай, ты в этом лучше разбираешься. Давай, шуруй. Я пока номера замажу и передок проверю. Может чего и подтереть придется.

Игорь боязливо подошел к телу, несколько секунд разглядывал мертвого Киселя.

- Ну, чего встал!? Живо-живо… взвалил на плечо и пошел. Ты вон, какой здоровый. Не время думать – время действовать! – философски закончил Илья и пошел замазывать номера.

Пришлось взвалить Киселя на плечо и оттащить в кусты. Привалить тело к двум сросшимся соснам. И за лопатой пришлось сходить.

Яму копал быстро и без остановки, спрятавшись в небольшой рощице. Корни деревьев жалобно хватали лопату за лезвие. Взмокший, стоя по грудь в яме он продолжая углубляться. Наверное, так бы и вовсе из виду скрылся, если бы Илья не оказался рядом.

- Ты крот от рождения. Хватит. Остановись! Давай, меняйтесь с ним местами и закапывай. Мы итак уже тут застряли.

Кисель гулко скатился в яму. Звук падения очень напомнил удар о грузовик. Такой же тихий и приглушенный. А после тишина. Только ночные насекомые звенели над ухом, да в соседней роще проснулась птица и крикнула во все свое птичье горло.

Яма с жадностью проглатывала землю, требуя еще. И Игорь бросал в эту черную пасть влажный грунт. Работал, отключившись от этого мира. Мокрый от пота он сопел, сжимая в руках черенок лопаты.

Ветер качнул верхушки деревьев, и осенние листья осыпались на свежую землю. Где-то вдалеке прогремел гром. Сверкнула молния, на мгновение, осветив яму, землю и Игоря. Он испугался от такого зрелища. Что-то твердое шевельнулось в груди. Будто сердце превратилось в камень, а после, продолжило биться. Но уже не то сердце. Чужое. Тяжелое и черствое.

Начал накрапывать дождь. Игорь ускорился, сгребая лопатой грунт в бездонную яму.

Когда земля сравнялась, прихлопнул лопатой, затем потоптался и докинул еще. Остатки раскидал по сторонам. Затем принес сухие ветки и пару толстых бревен. Спустя пару минут могилу было не узнать.

Дождь полил с черного неба на кучу палок. Игорь, облокотившись на черенок, в последний раз осмотрел результаты своей работы.

Вот и все – подумал он, - похоронил я тебя Кисель. А вместе с тобой – свою совесть.

- Шустрый какой, - внезапно появился Илья, будто ждал за деревьями. – Хм… качественно сделал, - оглядел он могилу. - А ты точно никого больше не прикапывал? – пошутил он.

- Поехали. Нас ждет груз. – Только и ответил Игорь, не желая ни шутить, ни разговаривать.

- Нам еще повезло, что дождь пошел, - ворочаясь на спальнике и переодеваясь в сухие вещи, сказал Илья. – Замоет все наши следы и все будет чин чинарем. Не переживай ты так, мы все качественно сделали. – Бубнил он. – Ну, подумаешь, сбил Киселя. Мир тебе за это спасибо сказать должен. Человек он был подлый и гнусный. Ничего в нем святого не было. Вор, мерзавец и прохиндей. Одним словом, пустое место. Даже нет, отрицательное место. А теперь, я с твоего позволения, приму еще на грудь. А то вымок весь, не заболеть бы. – Илья перелез на сиденье, налил себе в металлическую кружку и, подняв ее, сказал, - Каким бы он ни был пронырой, а помянуть его, я считаю, стоит. Покойся с миром Кисель, пусть земля тебе будет пухом.

***

Они благополучно доехали за грузом. Игорь прокрутил в голове тысячу причин опоздания: пробили колесо, стукнул двигатель, лопнула рессора, закончилась соляра, генератор сдох… а в итоге, никто и слова не сказал.

Приехали – и на том спасибо.

Долгий и самый сложный в жизни рейс, наконец-то закончился.

Особенно противно было брать деньги из рук Ильи, понимая, какими усилиями и какой ценой они достались. И чем пришлось пожертвовать ради этого.

Одно удовольствие, думал Игорь, что скоро он будет дома. А там хорошо. Спокойно, мирно, тихо. Уютно. Там семья. Там Света ждет. И Алешка с Петькой будут прыгать ему на шею. Там хозяйство: пара свинок, корова, куры, кричащие утки и барбос на цепи по имени Шик.

Игорь зашел в магазин. Ведь нельзя так, отсутствовать пару дней, а потом явиться с пустыми руками. До дома оставалось двести метров, а Игорь, словно уже был там. Растаял весь. Раскис под осенним солнцем. Глаза щипало от недосыпа. Усталость пропитала все тело, но дом… ощущение скорого уюта придавало сил и вселяло уверенность, что все будет хорошо. Даже настроение улучшилось. Он прокручивал в голове список покупок.

- Доброго дня Ирина Викторовна, - сказал Игорь знакомой продавщице.

- Доброго. – Почему-то удивленно ответила она.

- Мне, пожалуйста… - и Игорь начала перечислять. На радостях он не мог остановиться и все говорил и говорил. Набрал добрые три пакета. Полные. Даже пальцы резать будут тонкими лямками. – …и, пожалуй, всё.

Ирина Викторовна все еще имея удивленный вид, уткнулась в калькулятор, долго набивала цифры, а в конце выдала сумму.

- Секундочку. – Игорь вынул из кармана деньги, а вместе с ними и всю прошедшую ночь. Все воспоминания потянулись за банкнотами. Как сбил. Как пытался откачать. Как маялся, боясь принять неправильное решение. И как принял его. Как закапывал мертвого Киселя, оставляя там и себя самого, в этой черной земле с обрубленными корнями деревьев и червями. И как повесил кепку на сучок…

Кепка! – сверкнуло в мозгу.

Кепка. Она там. Висит на ближайшем дереве. Ах, черт… это надо было так поступить. Честное слово, как будто во дворе у себя работал. Хорошо что еще там ничего не оставил. А не оставил ли?

Да, вроде бы нет. Все при мне. Одежда, документы, телефон, лопата… вроде бы все.

- Помочь отсчитать? – в шутку сказала Ирина Викторовна, вырывая Игоря из мыслей.

- Помоги, будь добра. – Он положил деньги на кассу. – Возьми сколько надо, а то после рейса, голова совсем не соображает.

- А я и погляжу, что ты странный какой-то. Больно говорливый.

- Это пройдет, - отшутился Игорь, а сам подумал, что и вправду слишком много говорит. То-то она с первого слова удивилась. Никогда ведь не здоровался. Кивал. Поднимал руку. Улыбался. Подмигивал. Но что бы вот так, сходу и здрасьте, такого не припомню.

- Иди, отсыпайся.

И Игорь пошел. Пакеты резали ладони, но это было ничего. Это было терпимо. А вот деньги… заразы такие. Все воспоминания всколыхнули, будто кто палкой по луже поводил, и поднялась там черная муть. А ведь мне еще с женой разговаривать. С детьми играть.

- Папа приехал! – прокричал Петька и кинулся к отцу на руки.

- Приехал я, приехал. Дай хоть продукты положу.

- А ты чего там привез? – Петька влез в пакет. Даже свою золотую кудрявую голову туда погрузил.

- Так! – прикрикнул Игорь. – Потерпи. Лучше скажи, где Лешка с мамой.

- Дома они.

- А чего не встречают?

Петька поднял плечи и хвостом поплелся за отцом.

Привычный и такой приятный дом быстро поглотил Игоря. Он поцеловал Свету, потрепал за волосы Лешку, который уже начал стесняться своих эмоций и больше не выбегал на встречу к отцу. Взрослеет. Одиннадцать лет всего, а уже свое «Я» проявляется. Правду говорят, что дети сейчас быстро взрослеют.

- Садись, пообедай.

- Я сначала в душ схожу. Хоть копоть смою.

- Давай милый, давай.

С каким наслаждением он смывал с себя грязь. Вытаскивал из-под ногтей черную землю и отправлял ее в слив, наблюдая, как она кружится и как засасывает ее водоворот. Вот так бы и память смыть. Весь рейс бы вычеркнуть из жизни и все стало бы хорошо.

К своему удивлению Игорь довольно быстро влился в домашнюю обстановку. Не как это обычно бывает. Все у него теперь проходило не как обычно.

Вечером, перед сном, он обнял жену. Прижал ее полное тело ближе. Уткнулся в поседевшие корни волос и тихо прошептал:

- Устал я за этот рейс. Очень устал. И соскучился по тебе. Жуть как соскучился. – Он вдохнул запах ее волос, закрыл глаза и не заметил как уснул.

Следующие пару дней, Игорь вливался в домашний режим и отдыхал от работы. Точнее он работал, но только по дому. По хозяйству. А это, как известно, совсем другой труд. Приятный. Неспешный. Не обязательный, что самое главное.

Он с удовольствием крутился в сарае, пытаясь примостырить тиски, за которыми долго гонялся. Настоящие тиски, еще советского образца. В таких, хоть из углерода алмазы делать можно.

На улице лил дождь. Как зарядил в ту ночь, так и не прекращался.

Подбежал Петька:

- Папа, мама тебя зовет.

- Чего ей надо?

- Не знаю.

- Скажи, что я занят.

Петька убегал. А через некоторое время, возвращался с подобным вопросом. В таком режиме и проходил день. Игорь работал во дворе и изредка заходил в дом. Работа, словно бы отвлекала от нехороших мыслей. От усталости. Поглощала с головой и держала до тех пор, пока Света сама не придет и не крикнет.

В такие моменты он будто бы просыпался:

- Зачем подкрадываешься?

- Я подкрадываюсь? Десятый раз уже кричу. Кушать пошли, - недовольно бурчала она.

И Игорь виновато шел в дом. Стоило ему освободиться. Потерять увлеченность в деле, и он тут же ощущал на себе груз. Огромной груз, который увеличивался с каждой минутой.

- Что с тобой стало? – спросила Света тем же вечером.

- Хорошо все. – Ответил Игорь и отвел взгляд.

- Врать ты никогда не умел. Что-то случилось?

- Ничего необычного, - говорил Игорь, чувствуя себя нашкодившим ребенком. – Наверное, я просто устал.

- Ты вернулся сам не свой. Угрюмый какой-то, нелюдимый.

- Я всегда такой, - Игорь натянул улыбку.

- Это верно, всегда. Но сейчас, как-то не так. Не как обычно. Понимаешь меня?

- Нет.

- Вот и я пока что не понимаю. Но обязательно пойму. – Света игриво щелкнула мужа по носу. – Сходи-ка ты завтра на рыбалку, что ли.

- Зачем?

- Мне кажется, это пойдет тебе на пользу.

- Может быть.

Игорь надеялся, что утонет в домашнем уюте. Позабудет все что было. А жена и дети затрут воспоминания. Казалось, после нескольких дней, он будет новым человеком. Точнее тем же, кем был до того случая…

Однако, ожидания провалились. Домашний уют помогал лишь отчасти и совсем ненадолго. Наоборот, Игорь тяжело воспринимал общение с родными. Он стеснялся и одновременно боялся их. Было стыдно разговаривать. Дает он сыну советы. Поучает. Говорит, как делать правильно, а как делать не стоит. А какое он имеет право так говорить, если сам поступил не по совести.

Следующим днем, затемно, Игорь взял удочки, упаковал наживку и отправился на ближайшее озеро, что находилось в пяти километрах от дома. Он первым шел по мокрой земле, пугая еще не улетевших в теплые края птиц.

Утро выдалось тихим и мрачным. Низкое небо скребло крыши домов, изредка посыпая взбухшую от влаги почву очередной порцией дождя. Рассветное солнце лишь на миг пробилось сквозь пелену и тут же скрылось. Промокший дождевик неприятно лип к телу. Благо сапоги высокие, иначе бы с травы натекло.

Пришел на озеро, разложился. Сел на складную табуретку и почувствовал, как ножки вдавливаются в землю. Забросил удочку. Поплавок несколько раз качнулся и замер. Замер и Игорь. Следил он за поплавком, но нисколько его не видел.

Не видел он и всего, что его окружало; подступающий к краю озера лес. Склонившиеся деревья, словно пугаясь, трогали воду голыми корнями, едва удерживаясь на земле. А через смазанную зелень хвои, подсматривали белые березки. И жидкий туман плыл над водной гладью, касаясь камышей и прибрежных кустов.

Ровное гусиное перышко давно сигнализировало о том, что самое время схватиться за удочку и как следует дернуть. Но Игорь сидел. Он видел, что поплавок ходил из стороны в сторону, проваливался под воду и исчезал на несколько секунд. И думал он совсем о другом. Точнее не думал вовсе. Он просто был здесь. Беспощадно курил, сминал окурки и не замечал, как угольки прижигают грубую кожу на пальцах.

- К черту! – выругался он.

Вытащил удочку. Крючок, естественно, был пуст. Рыба давно слопала извивающегося червя. Игорь скрутил снасти, убрал садок. Посмотрел на червей в банке, что свернулись в скользкий клубок и отдалено напоминали человеческий мозг. Несколько секунд смотрел как они перекатываются, извиваются и пытаются спрятаться. Затем выбросил их в озеро, положив пустую банку в пакет. Сел на стульчик и задумался.

Он испытывал слишком противоречивые чувства. Не было для него отдыха в одиночестве. Покой утерян. Как тут можно сидеть и любоваться природой, когда в голове мысли как те самые черви, сжирают мозг. Вьются там. Копошатся. Череп обгладывают.

И в люди не выйти. В глаза стыдно смотреть. Какой там к черту дом. Какой к черту уют. Хочется прилечь прямо здесь, на сырой земле, как Кисель. И будь, что будет…

До середины дня Игорь провел на Озере. Несколько раз он порывался идти, но каждый раз останавливался. Что-то держало его здесь. Словно гвоздями прибит.

Так бы и сидел, если бы не пришла детвора и не навела шуму.

В очередной раз он молча выругался и побрел домой.

А дома было еще хуже. Свете что-то надо. Дети требуют внимания. В сарае что ли спрятаться?

- Что-то нехорошо мне, пойду, прилягу, - сказал он жене.

- Сходи, сходи… тут это, - окликнула она Игоря. – Илюша заходил, говорил, чего телефон не берешь. Хотел тебе что-то сказать. Мне не доверил. Что это у вас там за секреты?

- Нет никаких секретов. Сейчас наберу ему.

Игорь улегся на кровать и долго держал телефон. Явно не стоит ждать ничего хорошего.

- Ты что там, на матрасы упал? – как всегда бодро спросил Илья.

- Куда упал?

- Выражение такое у мафии есть, когда они пытаются от властей прятаться, то говорят, что залегли на матрасы. Ладно, опустим. К делу. Завтра в рейс выходим.

- Как завтра? Еще два дня…

- Никаких дней. Там такой жирный маршрут нарисовался, что я не смог устоять. Ты, кстати, что делаешь?

- Сплю, - грубо ответил Игорь.

- И это правильно. Высыпайся, а завтра в восемь, чтоб как штык. Давай, до встречи.

Тишина не принесла покоя. То ли спал, то ли глаз не сомкнул. Однако сны, больше походившие на галлюцинации все же пришлось посмотреть.

Несущийся грузовик на скорости врезался в огненно-рыжую березу и вместо листьев, на землю начали падать белые кепки. Затем голос Киселя, хотя Игорь никогда не слышал его голоса, говорил, что ему тесно и он очень хочет отлучиться в туалет. Умолял. Говорил, что на колени встанет. Обещал, что отойдет всего на пару минут и вернется обратно. Затем заплакал и сказал, что ему нельзя долго находиться на этом месте. Ему срочно надо отлучиться. Про туалет он соврал. А на самом деле ему надо вернуться домой и что-то сделать. Он, будто бы обещал кому-то. Смазанный голос Киселя сменился на скрипучий голос Надежды Васильевны, тещи Игоря – ее здесь еще не хватало. А после все голоса смешались в невозможный шум и гомон. Звук как торнадо, подхватил Игоря и выбросил в реальность.

Очнулся он мокрый от пота и нисколечко не отдохнувший.

- Чего хотел Илья? – спросила Света. Она сидела рядом и читала книгу под ночником.

- Сколько времени?

- Десять где-то.

- Гхм… как будто и не спал.

- Я и думала, что ты не спишь. Крутился тут как смерч.

- Как кто? – приподнялся на локти Игорь

- Смерч. Ну, торнадо, юла, уж на сковородке…

- …понял я.

- Ну, так, чего хотел Илюша?

- Сказал, что на завтра жирный рейс нам выбил.

- Как на завтра? – Света отложила книгу. – У тебя ведь еще два дня.

- Говорит, что там хорошо можно заработать.

- Игорь, вообще-то у моей мамы послезавтра день рождения. – Голос ее стал строже. – И не говори, что ты не знал.

- Знал. – Машинально ответил Игорь и только сейчас вспомнил разговор. – Но там хороший маршрут. Денег заработаю.

- Хватит зарабатывать. Побудь с семьей. Позвони ему и скажи, что не можешь.

- Поздно уже.

- Не поздно, - не отпускала Света. – Если не хочешь говорить, то я сама позвоню. – Она потянулась за телефоном.

- Не надо.

- Тогда звони.

- Прямо сейчас?

- Да, прямо сейчас.

Игорь дотянулся до телефона, набрал.

- Доброе утро. – Все тот же бодрый голос.

- Добрый вечер, - спокойно сказал Игорь. – Слушай, я завтра не смогу. У тещи день рождения и я обещал быть.

- Не-не-не… даже не думай. Никаких тебе тёщ, тестей и другой родни. Завтра надо быть на работе. Я уже аванс взял.

- Ну, так верни. Первый раз что ли?

- Больно ты разговорчивый стал Игоряша. – сменил тон Илья. – Если такой простой, то сходи до Артема Сергеевича и сам верни. И скажи мол, так и так, не поеду, у тещи день рождения, справлять буду.

Повисла тишина.

- Ну, чего молчишь? Сходишь? Что ты как маленький ребенок. Скатаемся, заработаем, и купишь ты своей теще баян, чтоб его потом порвали… хе-хе-хе… давай без лишней шелухи. Завтра, жду тебя. А нет, то… - Илья не договорил. Так и повисло это загадочное «то».

- Не получится. – Сказал Игорь, вполне закономерно ожидая реакции жены. Он даже глаза слегка прищурил, зная, что его ждет. – Он уже аванс взял.

- Пусть вернет. Пусть с другим едет, если ему так неймется. – Света сдерживала себя. Пока сдерживала.

- Не думаю, что у него получится. Слушай, - Игорь положил руку на мягкие ноги жены – Я скатаюсь с ним, заработаю и куплю теще какой-то хороший подарок.

- Не в подарке дело Игорь! – взорвалась Света. Ее злость слилась с обидой и по пунцовому лицу покатились слезинки. – Что же ты не понимаешь! Не в подарке и не в деньгах дело. Отношение, вот что главное. У мамы юбилей будет. Родственники с другого конца света приезжают, а ты не можешь от маршрута отказаться. Разве это нормально? Нормально?

- Нет. – А после короткой паузы, добавил, - Но тут обстоятельства.

- Это не обстоятельства. Это твое безразличие.

Как же хотелось рассказать все, что сдерживает. Что связывает руки и не дает свободно действовать. Если бы… если бы не тот случай, махнул бы сейчас рукой на этого Илюшу вместе с этим жирным маршрутом и пошел бы себе тещино день рождение праздновать.

Света несколько минут стыдила Игоря взглядом, затем встала и ушла. Уж лучше бы продолжила. Лучше бы высказала все, что думает. Быть может и легче бы стало. Хотя, куда там. О какой легкости может идти речь.

В этот вечер Игорь не решился заговорить с женой и детьми. Он хотел соврать, что еще раз звонил и пытался отказаться от маршрута, но не решился. Не стоит к этой лжи, добавлять еще одну. Иначе и вовсе запутается.

До самого ухода из дома супруги не обмолвились и словом. Света собирала детей, совершенно не обращая внимания на Игоря. Игорь же делал вид, что ничего серьезного не произошло. Пытался общаться с детьми, однако и они чувствовали напряжение, оттого и отнекивались, отмалчивались и уходили от разговоров.

Так и вышел Игорь со скверным настроением. И на работу таким пришел. Уставший, злой, угрюмый.


Продолжение будет завтра

Показать полностью
427

Поединок

Поединок Авторский рассказ, Рассказ, Проза, Длиннопост

– И все-таки… что делать, если по глупости бросил вызов лучшему фехтовальщику королевства? – я грохнул пустой кружкой о стол и махнул трактирной девице. Нужно  срочно напиться: в конце концов, меня завтра убьют.

Элтон сделал глоток и отставил кубок, так и не осушив за весь вечер.  Тонкие пальцы мужчины ласкали клавиши невидимого инструмента. Казалось, чудак так увлечен воображаемой мелодией, что не расслышал вопроса.

– Однажды мне довелось повидать сира Локуса в деле, – сказал Элтон мягко, почти пропел. –  Трое королевских гвардейцев избивали нищенку, что решилась клянчить слишком близко к стенам дворца. Первый меч королевства проезжал мимо. Завидев, как здоровые мужики пинают сапогами тощую попрошайку, он спешился и вежливо попросил гвардейцев перестать. Те не знали, кто перед ними стоит, и рассмеялись мужчине в лицо.Тогда он попросил ещё раз, настойчивей. После недолгой перебранки все четверо обнажили мечи.

Трактирщица принесла ещё пива и задержалась послушать. Женщины всегда обращали внимание на тонкие, изящные черты Элтона и певучую манеру речи.

– Он был один против троих, – рассказчик сделал глоток вина и подмигнул покрасневшей слушательнице. – Троих обученных бойцов королевской гвардии.  Их доспехи стоят, как хорошая лошадь, а мечи куются в лучшей кузнице королевства. Но не помогла им ни добрая сталь, ни годы тренировок.

Я осушил кружку и впился в Элтона взглядом. Так ты решил меня подбодрить, дружище?

– Никогда не видел, чтобы кто-то обращался с мечом ловчее!  – не унимался пианист. – Клинок как инструмент в руках виртуоза рождал мелодию красивую, но жуткую. Гвардейцев он разоружил в считанные мгновения, оставив каждому на память порез на щеке.

– А что случилось с той нищенкой? – спросила разносчица.

– Не помню, – Элтон пожал плечами, – убежала куда-то. 

– Принеси моему другу ещё вина,  – сказал я пышному бюсту женщины. – Он слишком много болтает.

– Брось, Вилли, так на меня смотреть, – Элтон улыбнулся и откинулся на спинку стула. – Я лишь озвучил то, что мы оба знаем и так: сир Локус получил свой титул неспроста. В бою на мечах ему равных нет.

Я фыркнул:

– Тоже мне, новость. Вопрос звучал: что делать?

– Вопрос в том, почему ты не сделал хоть что-то, пока ещё можно было?

Локус Брейд явился на порог моего дома с первыми лучами солнца. Он отказался от утреннего кофе и отослал прислугу. Когда я разлепил глаза и замотал непривычное к утренней прохладе тело в халат, приемную уже мерил нетерпеливыми шагами первый меч королевства.

– Сир Уильям – поприветствовал он холодно, уставившись чуть выше моих глаз. – Давеча на приеме у вашей матушки вы позволили себе нелицеприятные выражения в мою сторону. Обидные слова!

– Сир, я…– мою попытку вставить хоть слово проигнорировали.

– Вы называли меня хорьком, вонючим животным. И позволили себе в красках расписать чудовищный, отвратительный способ сношения, который воспроизвел меня на свет.

Я облизнул иссушенные утренней жаждой губы. Да, действительно, что-то такое было.

– Я рад, что вам хватило смелости вызвать меня на поединок. Иначе я бы сделал это сам! – нос Локуса смешно задергался от возмущения. Ну точно хорек! – Честь велит мне смыть позор ваших слов кровью. Но!

Он выдержал паузу специально, чувствуя себя хозяином положения.

– Я не мясник. И знаю, что в равной схватке… – самодовольная ухмылка. – Надеюсь, вы тоже понимаете, каков будет итог. Потому я даю вам выбор!

Ещё одна пауза. Я зевнул. Мне не нравилось, как этот визгливый хорек по-хозяйски судит о моей жизни. Первый мечник королевства возмущённо вздохнул, но продолжил.

– Сложите оружие, сир Уильям. Откажитесь от имени, титула, регалий. И поступите ко мне на службу оруженосцем длиною в три года. Только так вы отработаете моё прощение и останетесь живы. Я буду ждать ваше решение до обеда.

И прежде, чем я открыл рот, развернулся на каблуках и вышел прочь.

– Оруженосцем, Элтон, три года! – я со злости хотел стукнуть кружкой о край стола, но промахнулся и расплескал остатки пива себе на колени.

– Живой оруженосец или мертвый дворянин? Хм, тебе стоило лучше подумать, друг мой, – рассуждал Элтон с привычной легкостью. – Да и три года не такой уж большой срок, как может показаться.

– Поступить к нему на службу и отказаться от имени значит лишиться чести! – объяснил я прописные истины, словно ребёнку. 

– Честь, – вдумчиво, будто пробуя на вкус. – Красивое слово, красивое оправдание. Но никогда не мог взять в толк, к чему она мертвецам?

– Да что ты знаешь, музыкант, – оборвал я. – Не державший в руках меча...

– Действительно, холоду стали я предпочту  клавиши. Клинок играет мелодию смерти, моя же музыка для живых. И моя честь не велит идти мне завтра на верную гибель. 

Мы молчали, пока трактирщица заменяла кружки на новые. На столе к пиву прибавилась нарезанная ветчина с горчицей, солёные  грибы и щедро сдобренные чесноком с травами сухарики, только из печи. А ещё фляжка домашнего самогона, сваренная по традиционному рецепту.

Я вспоминал слова отца.

– Делай, что должно, – сказал он, когда я просил совета. И отвернулся, видимо, успев похоронить нерадивого сына.

Вот так вот просто: “что должно”. Элтон, у тебя благородные черты лица, но нет благородства в крови твоей. С низов поднялся ты благодаря таланту и водишь знакомства с высшей знатью, но одним из нас тебе не стать. Не понять, что значит опозорить честь семьи. Стать даже меньшим, чем никто.

Самогон коснулся мягко, лишь постепенно расплываясь жаром по нутру. Добавим пламени горчицы, и пусть я стану пеплом, так и не дождавшись рассвета. Но нет, внутренности остывают, залитые прохладой пива, оставляя лишь тяжесть в голове.

– А что твоя жена? – Элтон подцепил вилкой маслянистую грибную ножку.

Анора, женщина, с которой все началось. Я должен бы винить её, но чувствую: так будет неправильно.

Наш брак благословили Боги, но нашего благословения никто не спрашивал. Союз двух благородных семей – цель куда более высокая, чем чувства молодых. А любовь, как говорили, придёт после. Не пришла.

Анора старалась, стоит отдать ей должное. И моя вина, что даже не попробовал сделать шаг навстречу. Когда молодая жена поняла, что ей не стоит ждать меня в своей опочивальне, молча приняла правила игры. Мы касались друг друга лишь согласно этикету, на людях, отыгрывая роли. В остальное время даже не знали, чем живёт вторая половина.

В роковой вечер матушка моя организовала первый весенний прием. Анора щебетала с гостями, но духота зала погнала её на воздух. Я же старался избегать жеманной болтовни напыщенных стариков, осушая каждый графин, что попадался под руку.

Там был и сир Локус. Он рассыпался в комплиментах самовлюбленным мужчинам и танцевал с напудренными дамами. Но стоило музыкантам заиграть “Пляску мертвых”, лицо фехтовальщика налилось краской и тот выпорхнул прочь. В сад.

– А что не так с этой музыкой? – заинтересовался Элтон.

– Не знаю, – я хрустнул сухариком. – Локус Брейд человек набожный, ему не по нраву подобные мелодии.

Элтон пригубил вина и прищурился. К самогону музыкант так и не притронулся.

– Я слышал, что композитор Форельерри чуть больше века назад учился музыке у Лукавого, – сказал он задумчиво и нарочито шёпотом. –  И написал “Пляску мёртвых” как раз после очередного бала в преисподней…

Я отмахнулся от старой байки:

– Тогда понятно, почему она причиняет фанатикам такую боль. Локус бросился к выходу, как ошпаренный. И дёрнул меня чёрт выйти следом...

Я нашел их под старым дубом. Деревом, что посадил дед моего отца. В играх под его пышной кроной я провел половину детства, а повзрослев, венчался здесь же.

Локус обнимал Анору за талию, она горячо шептала ему в ухо. Разбавленная вином кровь вскипела:

– Этот хорек лапает мою женщину! – завопил я.

Сейчас понимаю: то была совсем не ревность. Женщина по-прежнему оставалась мне чужой, слова выражали совсем не боль от поруганных нежных чувств. Они продиктованы эгоизмом: моё имя, моё лицо запятнали!

А сказал я тогда много, от выпитого язык развязался.

– Я вызываю вас на поединок, сир хорёк! Будем биться до смерти! – выплюнул Локусу в лицо напоследок.

А ведь удачно он всё перевернул! Мол, это его честь оказалась поругана, занял позицию жертвы. Но ведь не мой длинный нос лез в лицо чужой жены!

– Ты же мужчина, вот и разбирайся сам. Так она сказала, – я сделал большой глоток.

– Никогда не задумывался, что крепкие мужские плечи не могут считаться таковыми, если на них не повесить долг и честь? Я к тому, что настоящий мужчина всегда кому-то что-то должен. Делай, дерись, умри! Но поступи, как должно!

– А как иначе? – булькнул я.

– Решать самостоятельно, например. Анора вот для себя все решила: молодая симпатичная вдова, да ещё и с приличным состоянием от почившего супруга… куда более завидная роль, чем твоя, согласись?

– Б-бежать. От ответвенн… ответстс...нности! Ты это хочешь сказать? – ворочать языком становилось все сложнее.

– И любой шаг в сторону от прописанных кем-то, но не тобой, догм, считать побегом, – Элтон прыснул, довольный своей мыслью. –  Мне вот интересно, если вдруг завтра ты каким-то чудом победишь. Но получишь ранение, м-м-м, скажем, потеряешь яйца. Ты всё ещё будешь считаться мужчиной, поступившим согласно чести?

– Ч-что ты несешь?  – взгляд упрямо не желал сосредоточиться на собеседнике.

– Да просто пытаюсь понять, что именно определяет тебя как мужчину: яйца или честь? И какой прок тебе будет от всего этого в сырой земле?

Он говорил что-то ещё, но я уже не слушал. Голова сама собой оказалась на прохладной столешнице. Удобно. До утра осталось поспать совсем немного.

А день убьет меня.

***
На заднем дворе трактира пахло протухшими овощами и свежим хлебом. Рухнуть в грязь и куриное дерьмо мешала чья-то милостивая рука. Голова наливалась тяжестью и не поднималась посмотреть в лицо рядом стоявшему.

– Ну что, боец, совсем плохо, да?  – голос Элтона, приторный компот с примесью насмешки. – Ничего, сейчас мы тебя поправим. Держи!

Он сунул мне бадью с чем-то кислым. Я жадно приложился иссохшими губами, рассол от квашеной капусты прибавлял жизни с каждым глотком.

– Достаточно, – Элтон оторвал меня от бадьи, не дав напиться, и сунул в рот что-то с запахом дыма.

Я неуверенно пожевал. Сало, копчёное, тёплое и мягкое, такое жирное…

Не думал, что умру так: лицезрея грязные сапоги и расплескивая под себя содержимое желудка.

– Легче?

Когда спазмы успокоились, удалось выпрямится в полный рост. А ведь действительно полегчало! На этот раз Элтон позволил мне выпить рассола столько, сколько я хотел.

– Отлично. На лошадь забраться сможешь?

– Зачем на лошадь? – отдышавшись и отплевываясь остатками капусты, спросил я.

– Мы уедем, – сказал Элтон серьезно. – Сейчас. На Юга. Я не оставлю тебя умирать в этом городе. Всё продумано: заработка с моих выступлений хватит нам на хлеб, вино и женщин. Южные женщины, южные вина… м-м-м, ты только представь! Возможно, и сам найдёшь себе кого-то по душе.

– Я не могу.

– Да ты подумай башкой своей глупой!  Ради чего тебе сегодня умирать? Ради чести? Твоя хвалёная честь заставила тебя жениться на нелюбимой женщине, бросить глупый вызов, а сейчас гонит тебя на убой! Такой чести ты жаждешь? 

Я понял, что впервые вижу его таким злым. От привычной мелодичности в голосе не осталось и следа. Музыкант срывался на крик.

– Яйца или честь… ты спросил, что делает меня мужчиной, яйца или честь,  – удивительно, что я смог вспомнить этот обрывок разговора. – Так вот: и то и другое.

– А я тебе скажу: ни то ни другое. Ибо одно нелепей второго.

– Ты хочешь сделать из меня труса?

– Я хочу сделать из тебя живого! Ты больше, чем твоё имя, даже если и вбил себе в голову, что ради него стоит умереть, – Элтон заглянул мне в глаза. – Поехали.

Я упрямо покачал головой.

– Будь ты проклят, Уильям Тупая Башка! Хорошо, будь по-твоему. Я лично отведу тебя на эшафот, но не думай, что сыграю хоть что-то на похоронах глупца!

И рванул за руку, едва не повалив.

На площади у ратуши собралась толпа. Благородные и не очень зеваки ждали первой крови. Все прекрасно понимали, чья она будет. Солнце высоко забралось по небосклону, ознаменовав полдень. Несмотря на тёплые лучи, меня бил озноб.

– Хлебни, поможет, – Элтон протянул флягу с вином. 

После пары глотков муть в голове окончательно рассеялась, я чувствовал себя почти трезвым. Жаль, что чувствовать живым оставалось совсем недолго.

Подскочили мальчики-пажи с нагрудником, принялись возиться с застежками. Я осматривал толпу, ища знакомые лица. Вон стоит отец, его лицо совершенно бесчувственно. Рядом моя супруга, смотрит в  сторону. Они успели меня похоронить, и лишь один человек всё ещё верил в меня живого. Но он куда-то пропал. Только что стоял прямо здесь, и вот растворился в толпе. Видимо, не захотел смотреть на мою последнюю глупость.

Сир Локус вышел в центр полукруглой площади, стал спиной к густым зарослям шиповника. Он даже не надел доспехи, не верил в то, что мой клинок может его коснуться.

Мне подали меч, городской глашатай объявил о начале поединка. Лезвия свистнули, покидая ножны. Я не успел сделать даже шага, а дыхание уже сбилось.

Локус отвесил поклон и крутанул блеснувшей в солнечных лучах сталью. Он двигался плавно, полукругом. Я не торопился нападать, не хватало ещё нарваться на контратаку и погибнуть в первые мгновения. Всё, что мне оставалось, это защита.

Первый меч королевства не заставил себя долго ждать, налетел в танце, осыпая ударами. Клинок дрожал в моих руках, едва успевая отражать атаки. Слишком быстро! Локус звякнул о мой наплечник, попав плашмя, и мечник сразу отскочил, уходя в оборону. Снова пошел полукругом.

Играет. Не ранит, лишь показывает, что достал.

Следующая атака куда стремительней, я пячусь, едва успевая следить за резкими, отточенными движениями соперника. И даже не замечаю, как дважды острие легко касается моего нагрудника, лишь слышу звук стали.

И снова он отступает. Ему нравится дразнить. Хочет, чтобы я осознал: “Ты был бы уже дважды мертв, нет, трижды! Если бы я только захотел”.

Но я больше не думаю о смерти, лишь наблюдаю за его движениями. Понимая, что мне ни за что не оказаться быстрее.

“Пляска мёртвых” врывается на площадь. Дикая, безудержная мелодия, она пленит и манит, одновременно пугает и отталкивает. Форельерри был гением, раз смог смешать такие противоречивые чувства.

Это мертвецы пришли за мной, зовут присоединиться к балу в Преисподней, шепчут мне, что пробил час…

По лицам окружающих я понял, что музыка не плод моей фантазии. Она играет из зарослей шиповника.

– Это возмутительно! – брызнул слюной недовольный хорёк. От его ухмылки не осталось и следа. – Я требую немедленно…

Договорить ему я не дал, решив, что лучшего шанса для атаки не представится. Выбитый клинок полетел звенеть по брусчатке, а под подбородком кольнула кожу холодная сталь. Хотелось зажмуриться, но я не смог.

Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза, затем Локус отвёл меч.

– Я не могу убить безоружного. Поднимите ваш меч. Сир.

Никто не подумал остановить невидимого музыканта в кустах. Мелодия заворожила людей едва ли не больше схватки. Маэстро играл бесподобно.

Клинки снова сомкнулись, но на этот раз движение Локуса изменились. Стали дёргаными, незавершенными. “Пляска мёртвых” раздражала фехтовальщика, отвлекала от моего убийства. А мелодия, тем временем, продолжала нарастать, становилась быстрее, тревожнее.

Я заметил, что Локус готов терять преимущество и делать необдуманные шаги, лишь бы не оказаться спиной к шиповнику. Пользуясь этим, мне удалось перехватить инициативу, но он всё ещё был слишком хорош. Слишком часто мой клинок опасно уводило в сторону, слишком близко у лица свистела сталь. 

Я продолжал наступать, понимая, что одно неверное движение будет стоить мне жизни, но останавливаться было нельзя. Кусты шиповника все ближе.

Мастерство остаётся таковым даже под давлением. Мастерство Локуса очевидно любому фехтовальщику королевства.

Я допустил промашку: слишком широкий замах с полуразворота, перевод клинка, и вот мой меч зажат в нижней позиции. Сейчас Локусу Брейду останется только разрубить мне горло обратным движением…

Я представил картину слишком ярко, она отразилась в моих глазах. Уж не знаю, за что принял Локус мою агонию. Может, ему показалось, что я увидел мертвеца за его спиной, решившего утащить фехтовальщика с собой поплясать. В любом случае, его фантазия не распространялась дальше кустов шиповника и демонической пляски, что изводила бедного фанатика. 

Он дернулся, замешкавшись, и вместо очевидного удара сделал выпад. Из неудобной позиции, простой и неумелый, словно мальчишка, впервые взявшие в руки оружие. Я отбил меч машинально, лёгким движением, выбивая соперника из равновесия. Качнувшись, он оказался слишком близко, и в следующее мгновение мой кулак врезался мужчине в подбородок.

Стук челюсти перекрыл и музыку, и вздох толпы. Локус рухнул навзничь, рядом звякнул его меч. Не веря в происходящее я направил клинок в грудь лучшему мечнику королевства.

– Музыка! – готов поклясться, что видел слезы в его глазах. –  Уберите чёртову музыку!

Даже сейчас он не мог думать ни о чём другом. Будто услышав его слова, музыкант закончил игру.

Локус улыбнулся, зубы его окрасились алым.

– Делай, что велит тебе честь! – он посмотрел на меня.

Я перевёл дыхание и сказал:

– Я не могу убить безоружного.

Толпа ахнула второй раз.

Локус внимательно посмотрел на меня, изучая, коротко кивнул и потянулся за мечом.

Ударом ноги я отбросил клинок подальше.

– Но и поднять меч я вам тоже не могу позволить. Вы убьете меня, лишь ваши пальцы коснутся эфеса. 

Локус вытер с подбородка кровь вперемешку со слюной и спросил:

– Чего же вы хотите, сир?

– Вы ведь неплохой человек. Мне рассказывали, как вы спасли бедную женщину от жесткости гвардейцев. Вы могли убить меня сегодня с дюжину раз, но не стали, сражаясь честно. Но я тоже неплохой человек, сир. Так почему один неплохой человек должен сегодня убивать другого? Я спрашиваю вас: позволит ли вам честь не броситься на мой меч и признать наш конфликт решённым?

Локус Брейд замер, размышляя. И я понял: лучший мечник стал лучшим, потому что умеет договариваться с собственной честью.

– Хорошо, – сказал он, наконец, и я помог ему подняться.

– Сир Уильям. – Короткий кивок, и Локус удалился. Городской глашатай было подскочил, дабы разузнать, кого провозглашать победителем, но остался без ответа.

Толпа непонимающе шумела, а я смотрел лишь на тонкие белые пальцы, аккуратно раздвинувшие колючие ветви шиповника.

– Ты отлично играешь.

– Лучше, чем ты дерешься на мечах, – Элтон улыбнулся.

– Как?

– Что именно? Как тащил сюда рояль и прятал его, пока ты дрых? Пара пьяных арфистов и серебряных монет. Или как знал, что ты откажешься со мной ехать? Ну так не первый день знакомы, упрямый ты болван.

– Как узнал, что сработает?

– А я и не знал. Думал, раз уж он убьёт тебя, так пусть хоть не получит никакого удовольствия.

Пот щипал глаза, гоня слёзы по щекам. Хорошее оправдание для плачущего человека чести. Я принял из рук друга флягу с вином и сделал большой глоток.

– Спасибо.

Элтон подмигнул:

– Кто бы мог подумать, что однажды жизнь человеку спасёт рояль в кустах? 


Другие работы автора: https://vk.com/pritonlisa

Показать полностью
76

Ножницы

Ножницы Авторский рассказ, Проза, Рассказ, 18+, Основано на реальных событиях, Длиннопост

– Ну вот же, я вам показываю, видите? Ничего здесь нет, – женщина потрясла рентгеновским снимком перед лицом пациента. – Аркадий Семенович! Ну что вы как маленький, в самом деле?

Лысеющий мужчина насупился и поправил громоздкую оправу очков.

– Вы должны искать лучше! – требовательно повторил он пятый раз.

Главврач закатила глаза. В прошлый раз этот же пациент по статьям из интернета диагностировал у себя рак. Когда в больнице не подтвердили опасения «больного», тот сразу ринулся писать жалобы главному врачу. Тогда его удалось каким-то чудом успокоить, убедить. И вот – новая заморочка.

– Аркадий, послушайте меня, – понизила голос главврач. – Ваша операция прошла успешно. Не понимаю, почему вы тянули до последнего, все-таки острый аппендицит вам не шутка… но все обошлось без осложнений.
– Осложнения? – взвизгнул Аркадий. – Вот они!
Мужчина с опаской ткнул себя в сальный бок.
– Ваши, между прочим, эскулапы оставили.
– Вы видели снимки, – отрезала женщина.
– Значит, нужно сделать ещё, – упрямо заявил Аркадий Семенович. – Я же чувствую.

Главврач устало откинулась на спинку кресла и потерла раскрасневшиеся глаза. Сосредоточилась, собирая из опустевших резервов по капле терпения.

– Ошибки быть не может, – сказала она как можно спокойнее.
– Я дойду до министра! – пропищал мужчина и вскочил. Его по-детски надутые губы на округлом лице портили все попытки выглядеть грозным.
– Ваше право, – женщина развела руками. Битый час она пыталась переубедить упрямца – и теперь согласна хоть на министра, хоть на президента.

Вылетая из кабинета, разгневанный Аркадий Семенович хотел было громко хлопнуть дверью. Но зацепился за порог и покатился кубарем по больничному коридору.

***

Квартира встретила Аркадия Семеновича Айзеншписа в том же виде, в котором он ее оставил: идеально прибранной, слишком аккуратной для холостяцкого жилища. Несмотря на это, мужчина сразу бросился к швабре и тряпкам. Аркадий Семенович не мог допустить и пылинки на потрескавшемся от старости дереве еще советских времен мебели.
Закончив выискивать по углам несуществующую грязь, направился в душ. Подумать только, как много времени он провел в больнице – в этом рассаднике болезней и мерзких микробов, где его мог убить каждый неосторожный чих какого-нибудь пациента.

Аркадий Семенович открыл упаковку мыла, тщательно намылился и выбросил брусок в стоявшее под раковиной ведро. Смыв пену, потянулся к новой упаковке. В настенном шкафчике оставалось около
десяти кусков. Нужно будет купить еще.

В дверь позвонили, когда мужчина успел вытереться насухо и накинуть домашний халат. Через глазок Аркадий Семенович увидел соседку, точнее ее сморщенное, как чернослив, старушечье лицо. Мужчина щелкнул замком, вторым, отодвинул щеколду и освободил петельку от крючка.

Женщина ловко проскользнула в проем, едва успела приоткрыться дверь. Нельзя сказать, что Баба Тася была желанной гостьей в доме Аркадия Семеновича: сколько он себя помнил, от неё нестерпимо пахло валерьянкой и чем-то ещё, возможно, кошками. Кошек мужчина не любил: мерзкие твари разносили паразитов и заразу, а этого добра за пределами квартиры Аркадия и так хватало.

– Ну что? Поперся все-таки к прохиндеям этим? – без предисловий прошамкала бабка. Говорила она обычно медленно, не меняя интонаций, будто валериана пропитала её насквозь. – Твердила я тебе, пей мой отвар, и рассосется твой апендихс сам собой.
– Так пил, бабушка. Но болело сильно, не мог терпеть.

И он действительно терпел столько, сколько хватало сил. До последнего надеясь на чудодейственное варево, набрал номер скорой лишь когда боль скрутила все тело в невыносимой судороге.

Несмотря на то, что Аркадий Айзеншпис брезгливо морщил нос при Бабе Тасе, старую травницу он уважал. Ещё мама говорила: «У нее все свое, натуральное, не то, что эта химия больничная. Ты держись за неё, сынок». И мужчина держался: соседка осталась единственной женщиной в жизни Аркадия, у кого он мог просить совета.

– А ну покажи, чего они там накромсали, – то ли попросила, то ли скомандовала Тася бесцветным тоном.

Аркадий Семенович продемонстрировал свежий рубец, багровеющий на бледной от нехватки солнца коже.

– Ох, наворотили, живодеры. Ну ничего, бабушка все поправит. Ты токмо за рыбкой мне сходи, сынок, да на рынок, к Гальке. У нее хорошая рыбка, муж сам коптит, по-правильному. Магазинная-то дрянью напичкана. Сходи, милок, а? У бабушки ноги больные.

Аркадий Семенович тяжело вздохнул, но стал послушно собираться.

– А я тебе отвар сейчас заварю, у меня и травки-то все с собой. Шрам твой вмиг рассосется.

***

На рынок Аркадий не поехал. Две остановки, слишком далеко, он вообще не привык надолго выходить из дома. Тем более, что копченую рыбу можно купить в магазине за углом, а старуха не заметит разницы.

– Наличные или карточка? – лучезарно улыбнулась кассирша лет на двадцать моложе Аркадия.
– Наличные, конечно! Карточки эти ваши, – мужчина бубнел, отсчитывая нужную сумму. – Карточка что? Нажали в банке кнопку и все – нет ваших денежек. Сначала они управляют чипами в ваших карманах, а потом заставят ставить чипы в головы. Но я-то не дурак! И наличные всегда при мне.

Улыбка медленно сползала с лица девушки. Совсем молоденькая, она ещё не научилась разговаривать с такими клиентами. Аркадий Айзеншпис был рад блеснуть хитростью в редкие моменты общения с людьми. Все они в системе, считал он, жрут фаст-фуд с ГМО и пашут на дядь, которые могут стереть их щелчком пальцев.

Но Аркадий Семенович не такой. Мама всегда говорила, что он у нее умный. Умные не пашут. Да и денег с проданной трешки в областном центре, что осталась по завещанию от тетки, на жизнь хватает.
Довольный собой мужчина полез в карман за антисептиком, который всегда брал с собой в общественные места. Тут он почувствовал нездоровое бурление внизу живота. Зря, наверное, хлебнул перед уходом бабушкиного отвара. Газы распирали брюхо мужчины, грозя разразиться позором.

– Все в порядке, дядь? – охранник обратил внимание на прислонившегося к стене мужчину, который держался за живот.
– Уже прошло, – соврал Аркадий. – В боку закололо. Я только после операции…
– Закололо? Так может у тебя там ножницы забыли? – гоготнула небритая физиономия.

Аркадий шутки не оценил.

***

В ту ночь Аркадий Семёнович плохо спал. До позднего вечера его тревожили покалывания в боку и животе, но он уже не винил отвар соседки. В редкие часы, когда мужчине удавалось провалиться в сон, Аркадию снились ножницы. Совсем не хирургические, почему-то швейные, с проржавевшими лезвиями, они торчали у него в боку, пока он кричал и звал маму. Но на крики являлся доктор, в маске и непроницаемых солнечных очках. Он доставал ножницы из мужчины и начинал кромсать его брюхо, как заправский портной.

Тогда Аркадий Семенович просыпался, мокрый от пота и слез. Ближе к утру он понял, что больше не выдержит этой пытки, и поплелся включать компьютер. Мужчина любил интернет, только там он мог найти правду о положении вещей в мире: заговоры правительства, одурманивание населения, козни американцев – все как на ладони. А если в интернете кто-то был не прав, Аркадий Семенович мог потратить часы и даже дни, чтобы вразумить глупца.

Глобальная сеть не подвела и в этот раз. Страдалец нашел несколько достоверных случаев, когда у пациентов действительно забывали хирургический инструмент внутри. Аркадий Семенович похолодел от собственной догадки и даже не заметил за этими мыслями, как прошла его желудочная колика.

***

– Ну точно. Есть там что-то, – прощупывая бок соседа, шепнула Тася. – А я тебе говорила.

На Аркадия Семеновича было больно смотреть. Бледнее обычного, с красными от недосыпа глазами и дрожащими губами, он уже несколько дней почти ничего не ел, отчего его всегда округлые щеки сдулись, придавая сходство с голодным сенбернаром.

Теперь он чувствовал их постоянно, при каждом движении, каждом вдохе. Ему казалось, что там не зажим или какой-нибудь другой хирургический инструмент, а именно ножницы. Прохладная сталь внутри заполнила собой черепное пространство, не пропуская ни единой мысли. Даже о том, что металл вряд ли остался бы холодным в человеческом теле.

– Ты не горюй, милок, – бабуля погладила Аркадия по плечу. – Я сейчас отварчик заварю, и само все выйдет. У меня и травки с собой есть.
– К-как, само? – отшатнулся мужчина.
– Естественным путем, как же ещё?

Аркадий представил картину: лезвия внутри него двигаются, опускаясь ниже и ниже, готовясь выйти естественным путем… Его передернуло.

– Не надо отварчика, бабушка, – простонал больной. – Мне в больницу надо.

***

«Это жестокий, грязный мир, сынок. Здесь каждый будет стараться тебя обмануть. Запомни! Но ты у меня умненький, ты им не позволишь. Ни за что не позволишь.»

Так говорила его мать, пока её не стало. И была права.
В больнице поначалу все переполошились, услышав новость про забытые ножницы. Но доктора народ практичный – доверяют только своим бумажкам да компьютерам. Аркадия мигом направили на рентген. А тот ничего не показал.

Потом его убеждали, уговаривали, даже к психиатру направили. Главврач тоже не поверила в оплошность хирургов.
Ну ничего, он знает правду. Это система, система сделает все, чтобы скрыть свою халатность. Значит, надо действовать самому.
Место Аркадий выбрал быстро. Ванная комната – самая чистая в доме, почти стерильная, не зря он драит её дважды в день. Мама бы гордилась.

Запастись стерильными бинтами, чистой водой, длинной иглой с толстой нитью. И главное прокипятить инструмент.

Про телефон мужчина тоже не забыл, положил трубку неподалеку. Если что-то пойдет не так, он позвонит – и тогда они будут обязаны приехать. Приехать и увидеть, что он их раскрыл, вывел на чистую воду!

Уколов Аркадий Семенович боялся всегда, поэтому лидокаин покупал в виде спрея. Обеззаразив место со свежим операционным швом смоченной в спирт ватой и щедро нанеся обезболивающее, мужчина взялся за нож.

Лезвие слегка подрагивало, не решаясь коснуться мягкой плоти, но Аркадий Семёнович вновь представил острые ножницы, прорезающие себе путь наружу, и крепче сжал рукоять.

Обезболивающее в союзе с адреналином сделали свое дело: боли несчастный почти не почувствовал. Лишь теплые струйки крови, стекающие по телу в ванную.

Мужчина было обрадовался, все оказалось легче, чем он мог представить, и осторожно запустил пальцы в разрез.

Аркадий Семенович всегда считал, что Википедию пишут масоны, тасуют факты перед людьми темными и необразованными. Возможно, не будь он столь категоричен, вычитал бы: внутренним органы требуют отдельной анестезии.

Едва пальцы мужчины вошли внутрь до второй фаланги, боль разрядом пронзила тело, выбила пробки сознания.

Когда прохлада эмали под затылком вывела Аркадия Семёновича из тьмы, он не мог сообразить, сколько времени прошло: несколько секунд или даже минут?

Единственное, что он видел: в ванну вытекло немало. Рука мужчины так и осталась лежать с пальцами в порезе.

Аркадий Семёнович услышал, как хрустят сжатые зубы. Пот, слезы и жидкость из носа обильно стекали по его подбородкам, смешиваясь с кровью.

Будь здесь врачи, лишь поразились бы, до чего невообразимые ресурсы человеческие, что позволили несчастному шерудить в собственных внутренностях.

Вот уже десять секунд. Еще пять.

Ничего.

Тепло, мягко. Склизко.

И все. Никакого металла. Мужчина выл и плакал, но ничего не нашел.
Он ошибся. Тело становилось легким, едва ощутимым, нужно позвонить, пока окончательно не истек кровью. Пластик трубки выскользнул из влажных от крови пальцев на белоснежную плитку.

Мужчина смотрел сквозь пелену слез на черные осколки и думал: пластиковый мир действительно победил. Пластик в телефонах, карточках, головах. А ещё в карточках чипы. От догадки перехватило дыхание.

Какой же он глупец!

Возможно все началось именно с него. Никто не забывал инструмент случайно. Они следили за ним, хотели поймать на крючок. И поймали. Всего-то нужно оставить маленький чип.

"Все будут стараться тебя обмануть", – говорила мама.

Аркадия Семеновича не обманешь. Но чип крошечный, гораздо меньше ножниц. Значит, его нужно лучше искать. Тщательней.

Не обращая внимание на покалывание в пальцах и мешающий видеть багровый туман, мужчина вновь потянулся к порезу.

Он им ещё покажет. Всего лишь нужно залезть чуть глубже.

Он должен искать лучше.

Другие работы автора: https://vk.com/pritonlisa

Показать полностью
77

Корона

«Я все смогу, я все смогу и все у меня получится», - думал Сер, пробираясь через заснеженное поле. Одет он был худо, очень худо. А королей в другом на испытание не отпускали, отпускали в том, в чем был одет самый бедный житель столицы. Отец Сера был правитель жесткий и видимо недальновидный, потому как досталось Серу совсем тоненькая одежонка для такой суровой зимы. Он шёл в тоненьких сапогах и казалось, что заледенелый снег вот-вот порвёт ткань и порежет кожу ног. Зубы нещадно стучали друг о друга, он уже давно перестал замечать этот звук. Снег был ослепительно белым, и глаза почти слезились от его яркости. Чем дальше от столицы, тем белее, ни копоти, ни следов повозок, бескрайность. Хотя, быть может слезятся у него глаза не из-за снега, а из-за того, что он болел второй день к ряду. Скудная еда (по тому же принципу ему выданная, как дневной паёк самого бедного человека в столице) кончилась примерно тогда же - пару дней назад. Дурацкие обычаи думал про себя, Сер. Жить всю свою принцову жизнь, чтобы однажды умереть от холода и голода. Но надо признать ему не повезло, что отец умер именно зимой, очень удобно для следующего после Сера - наследника престола, тот небось уже пару месяцев в тайне готовился к испытаниям, и теперь только осталось дождаться смерти принца - и все. А там дело за малым - найти пещеру королей и водрузить там корону, вулкан вспыхнет и дым его возвестит столицу, что король дошёл, прошёл испытание и возвращается домой. Конечно, к тому времени счастливчик в лучшем случае бредил в голодных судорогах и тогда к нему навстречу выезжала чуть ли не спасательная делегация, разворачивали лагерь, отпаивали, отмывали, откармливали, лечили беднягу и только потом он возвращался в столицу. И хорошо, если он не забудет этот опыт и будет помнить не только о богатствах своих и своих вельмож, но и о том, что однажды его сыну предстоит такое же испытание, и у него будет ровно столько, сколько у самого бедного человека столицы. И конечно первое, что делал каждый король - пытался избавиться от ненавистного обычая, но каждый раз иск в мэрию от короля поглощала беспощадная бумажная волокита и он умирал где-то там в недрах темных кабинетов под давлением беспощадной бюрократии. И вот обычай так никуда и не ушёл, а Сер оказался на мерзлой земле, уставший, обезумевший от голода, и мысленно повторяющий мантру: «я все смогу, я все смогу и все у меня получится». И у него неплохо выходило. Сначала он научился делать вид, что у него не мерзнут ноги, просто говорил себе, что ему тепло, что они совсем не немеют, и пальцы его не синие, после трёх дней, он увидел как мизинец его отвалился, хорошо, нога была застывшая, льдышка, и потому он не умер от кровотечения, рана практически не подавала никаких признаков жизни. Вся стопа была синей. Потом он придумал под каким углом наступать на ногу, чтобы не повредить ненароком остальные пальцы. Через какое-то время он нашёл палку и смог опираться на неё, как на костыль, но через некоторое время палка предательски заскользила по льду и он упал, больно ударившись о что-то твёрдое. Сил не было, они закончились тогда, когда он ещё верил, что выберется, нечаянно набредет на пещеру и все. Он ненавидел свой дикий народ за такие традиции, он ненавидел уже эту корону, которую держал в одной руке, он ненавидел себя, что согласился участвовать в этом испытании, что понадеялся, что ему поможет дядя и сможет незаметно помочь припасами, снастями, одеждой, но перед выходом за городские ворота он видел, как полицейская гвардия скакала в сторону дома дяди и он знал, ещё тогда знал, что того распутали, и что Серу ждать помощи не от кого. И тогда он мог отказаться, но он был зол, и даже по-детски обижен, а самое главное самонадеян, он подумал, что здоровье, его молодость и сила будут тут играть какую-то роль и он сможет вернуться, сможет довести это дело с запретом на испытание до конца, он сам лично готов ходить по всем кабинетам министерства и сделать так, как должны были давно сделать - убрать дурацкое испытание, эту дикость. Он будет первым, кто это сделает, он впишет своё имя в истории, и его наследники смогут спокойно один за другим восседать на троне. Но уже выйдя за ворота он подумал, что быть может погорячился.

Сер так и не встал после падения. Когда нашли его тело, оно было засыпано снегом, и на белый свет выглядывала голова, половина туловища, он держал корону перед собой.

- Он ею пытался себя откопать, - почти с благоговением сказал один служащий другому.

Он вытащил из замёрзших пальцев корону, не сразу, а сначала отрубив руку, а потом каждый из пальцев. От ударов топора на короне остались царапины. Свежие среди многих.


Иллюстратор, инста: @strange_art_kz
Корона Рассказ, Авторский рассказ, Страшилка, История, Крипота, Иллюстрации, Рисунок, Автор, Длиннопост
Показать полностью 1
375

Суд из-за неудобной упаковки презервативов

Время, когда мне придется выдумывать сюжеты, неумолимо приближается, но есть ещё правдивые неопубликованности. Вот одна из них. Опять же, клянусь светлой памятью моего разгула, всё так и было. ВСЁ.
У постсоветского повесы существовала только одна проблема – где взять временно свободную квартиру, комнату, дачу, коридор, угол. Поэтому наша жизнь 90-х представляла собой этакий яндекс-такси, только вместо свободных машин радар искал оставленную чьими-то родственничками жилплощадь с кроватью, ну, или без.
Иногда это можно было запланировать, ибо дачные обязанности старшего поколения неизбежны, как налоги и конец отпуска.
В один из таких благословенных позднеосенних дней мы с подругой были одарены квартирой на 13 часов.
Полноценным героем событий был мой первый автомобиль. ВАЗ-2105, купленный на деньги от каких-то непонятных махинаций с долларами и не более понятных уроков английского языка. Видела это машина многое… в основном 18+, но об этом в другой раз. Так вот, газуя от нетерпения, я прибыл в указанный квадрат. Машину припарковать удалось с обратной стороны дома, то есть до парадной (москвичи выругались в этот момент), повторяю до ПАРАДНОЙ нужно было идти. Эта подробность важна для визуализации мизансцены. Обойдя дом, я через 10 наносекунд был у двери, за которой обнадеживающе играла музыка. Встречались мы с подругой уже некоторое время, поэтому чай пить представлялось неуместной тратой времени и чая.
Я параноидально контрацептивен и пачка презервативов была со мной всегда, как у некоторых партбилет. Прелюдии пролетели как компенсированное время в финале Лиги чемпионов, и настал момент частично облачиться в латекс. Но латекс, сволочь, схоронился як Януковыч у Ростове. Нет, я правда хочу посмотреть в глаза Кулибину, который придумал полиэтиленовую обертку обычной пачки с тремя презервативами. Пока ее откроешь в ночи дрожащими руками, то, в зависимости от возраста, либо извергнешься, либо упадет то, что поднимали всем подъездом. Там есть такая узенькая хренушечка, ее нужно найти, подцепить ногтем, размотать… ну то есть все для людей, как руль в ВАЗ-2105.
Но нервы тогда у меня были из оптовлокна, и я спокойно подошел к окну, единственному источнику тусклого света: осенняя ночь брала свое. При луне я решил покончить с презервативщиной и через некоторое время, справившись со всеми задачами, выдохнул, мечтательно взглянул в окно и… превратился в тыкву.
Смотрел я на свою машину. Ее грабили.
Какой-то клошарского вида субъект спокойно стоял у открытого багажника моего корвета и лениво перебирал его содержимое. Также рядом с ним стояло ведро, очевидно предназначенное для моего бензина. Я натянул джинсы, свитер, визгнул что-то ошарашенной подруге и побежал вниз. Как я уже говорил, парадная, да, ПАРАДНАЯ, была с обратной от припаркованной машины стороны.
Обойдя дом, я привел дыхание в норму и приготовился к битве. Я был худ, хил и беспомощен, но горд, безрассуден и жаден. На улице не было ни души, только ваш попкорный слуга и вор. Увидел он меня сразу, но копаться в багажнике не перестал, чем испортил настроение вконец. Я ожидал от него постыдного бегства. Ан нет. Приближаясь, я думал, куда, а главное, как бить. В голове стучала мысль: «Возьми палку, Хон Гиль Дон хренов». Идея хорошая, но я бы сразу обозначил свои намерения, а так был шанс притвориться прохожим и неожиданно обрушиться на рейдера со всей яростью ограбляемого полуеврея. Когда до цели оставалось метров семь, преступник развернулся в мою сторону. В руках у него был пистолет.
Идея притвориться прохожим нравилась мне все больше, а вот «яростно обрушиться» – все меньше. Я невозмутимо прошел мимо налетчика, как будто всегда в это время суток и года прогуливаюсь по району в свитере и ботинках на босу ногу. Оставалось только спросить у товарища, как пройти в библиотеку. Глаза у гражданина были усталые, несчастные и пустые: бомж бомжом, но «Бог создал людей, а Кольт сделал их равными». Я понимал, что преступник – он такой же неудавшийся, как и вся его жизнь. Не менее очевидным было и то, что ствол – максимум пневматика, а может, и просто игрушка. Но стоило ли проверять это ради нищебродского содержимого моего багажника? Нет. Я прискакал обратно в квартиру и неистово встал (филологи, пардон муа) у окна, воришка как раз занялся бензином.
«Кинуть что ли в него томиком Чернышевского» – подумалось жертве насилия после разумного вопроса «Что делать?». Но тут на мое, воистину еврейское, счастье я увидел двух милиционеров, идущих с другой стороны кустарника, отделяющего парковку от аллеи. Чудо-чудное, диво-дивное. Истошным криком «машину грабят, ловите его» я включил свет в половине окон дома, но результата достиг. Двое с наручниками моментально продрались сквозь кусты и взяли преступника с поличным. Через минуту я присоединился к компании. Вора прижали к дереву, глаза его бешено вращались, рот скривился от готовности зарыдать.
– Твоя машина?
– Моя. Товарищ милиционер, у него пистолет!
– Пистолет! Ну все, б… Ты попал, это вооруженное ограбление, сядешь по полной.
– Я никому не угрожал! – заблажил подозреваемый.
– Угрожал? – обратился ко мне «злой полицейский».
– Вообще-то нет… – честно признался я. В глазах бомжа блеснула вера в человечество. «Добрый» милиционер обыскал преступника и достал из недр ватника пистолет.
– Это что???
– Пневматика…
– А если я тебе, сука, в глаз сейчас выстрелю?! – голос «злого» звучал убедительно.
– Значит, так, потерпевшему явно из-за тебя, козла, в отделении всю ночь сидеть неохота, нам ты тоже нахрен не нужен. Либо мы тебя сейчас в лесок отведем, отметелим так, что на морозе ты сам к утру коня двинешь, либо расскажи мне что-нибудь. – «Добрый» ткнул меня в бок и незаметно кивнул головой. «Злой» достал дубину и спросил у напарника:
– Есть чем рот заткнуть? Он же орать будет как свинья.
Бомж истерически залепетал:
– Мужики, да вы чего, да я ж только бензин слить хотел, чтоб бутылку купить, я пальцем никого не трогал!
«Злой» замахнулся дубинкой и рявкнул:
– Да тут у третьей машины за неделю бензин сливают. Заткни ему рот!
– Мужики, это я! Я во всем сознаюсь!
– С парнем, вон, договаривайся, пойдет он на тебя заяву писать?
Умоляющие глаза горе-преступника не оставили мне выбора.
– Поехали в отделение, дайте только документы возьму.
Через полчаса мы с клошаром сидели по разные стороны решетки в оживленном фойе местного отделения милиции. Еще через полчаса явился дознаватель и стал задавать различные неприятные вопросы, типа где я был в момент преступления, что делал и как все произошло. На вопросе «А чего ты в окно-то посмотрел?» я вдруг понял, почему так неуютно сидится. Презерватив был на мне… События развивались настолько стремительно, что мысли, точнее руки, до него не доходили. Зато теперь я только и делал что пытался понять, почему он не свалился и что будет, если свалится, когда я встану?
– Так, ладно, это не важно, давай составлять список украденного. Что было в багажнике?
– Кеды… – хмуро начал я перечисление своих сокровищ. – Футбольный мяч, домкрат, лопата, покрышка – вроде всё.
– Так, запишем… пытался украсть у Цыпкина Александра Евгеньевича кеды, футбольный мяч и т. д., чем нанес гражданину Цыпкину… так… ммм… значительный или незначительный ущерб?
Я был погружен в мрачные размышления о том, не начнется ли у меня на члене диатез от долгого сидения в презервативе.
– А как понять, значительный или нет?
– Ну не знаю… ты бы расстроился, если бы все это потерял?
– Да… Кеды хорошие… – пробурчал я, представляя, каково ЕМУ сейчас там в латексе.
– Очень бы расстроился?
– Очень.
– Так и запишем: «Нанес потерпевшему значительный ущерб».
Еще через час я был дома, подруга спала, а я изучал под лампой причину многих моих будущих, да и прошлых неприятностей. Еще через месяц меня пригласили в суд. За это время историю моего ограбления я рассказал друзьям, и парни с юрфака объяснили мне, что фраза «значительный ущерб» прибавила мужику пару лет к сроку. Не знаю, правда ли это, но чувствовал я себя Берией. Люди вагонами воруют, а тут из-за кед человека посадят.
На суде было многолюдно. Я уже не помню почему. То ли сразу несколько дел слушали, то ли мой преступник сознался во всех кражах в Петербурге, в общем, человек двадцать, не меньше, сидело в зале. Очередь дошла до моего эпизода. Судья зачитал (понятно, что текст я помню приблизительно):
– Подсудимый такой-то украл у потерпевшего Цыпкина кеды, футбольный мяч, домкрат, лопату и автомобильную покрышку, чем нанес потерпевшему ЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ, – громко отчеканила судья, – ущерб.
В зале раздались злорадные смешки. Я стоял с «нашим знаменем цвета одного», понимая, что вот так антисемитизм и рождается.
– Товарищ судья, а можно поменять показания?
– В смысле?
– Нууу…. ущерб незначительный.
Снова гадкие смешки в зале. Я продолжил рдеть.
Что было дальше, память стерла, приняли мои изменения или нет, я не знаю. Надеюсь, приняли. Кеды в багажнике, кстати, так и остались. Они уехали вместе с мячом, домкратом и лопатой к новому владельцу машины, что, как вы понимаете, нанесло мне значительнейший ущерб.
Разве что из-за этого никто не сел в тюрьму. Принципиальная разница.

Показать полностью
97

Жан-Батист Бернадот (по версии ADN)

Очень часто биографы великий людей пишут, что уже при рождении было ясно, что новорожденное чадо далеко пойдёт. Однако, когда в 1763 году 52-х летний адвокат Анри Бернадот стал в очередной раз отцом, то к своему горю узнал, что родившийся сын дышал через раз и был похож на узника Дахау.

— Такие гуси не взлетают, - грустно сказала акушерка, и порекомендовала побыстрее крестить малыша и назвать каким-то наблатыканным именем, дабы мелкий в Раю не был лохом, а козырял крутым именем.


Родители послушались, назвали сына Жаном-Батистом и крестили его на следующий же день. Видимо мелкий решил, что с таким именем за жизнь стоит побороться, и, как полагает гасконцам, вырос задирой и забиякой.


Когда отец пошабашил, Жан-Батист здует в армию. Однако без дворянского происхождения шибко по карьерной лестнице не разгонишься, ведь скорее Тима Белорусских станет натуралом, чем безродный типок получит звание офицера во французской армии времён Людочки XVI.

Благо, вскоре грянула Великая Французская революция и карьера Бернадота поперла вверх как доллар в 2014 году. Через 5 лет гасконец уже капитан, а ещё через год — бригадный генерал. В 1797 году Бернадот знакомится с Наполеоном, но дружба не задалась, уж больно гасконец и корсиканец были на мнении о себе.


Вскоре Наполеон повстречал Жозефину и тут же добавил в игнор свою невесту Дезире Клари, дочь неприлично богатого папика. Бесхозными такие дамочки бывают ещё реже чем я попадаю в ноты, когда ору пьяный в караоке. Это прекрасно понимал Бернадот, поэтому сходу предложил чике зачехлить свою саблю в её ножны.

— Каков нахал!?!? - возмутилась Дезире и тут же согласилась, не устояв перед молодым и отчаянным генералом-гасконцем. Поскольку брат Наполеона женился на сестре Дезире, то после свадьбы Бернадот стал дальним родственником Наполеона.


Проявив лояльность к своему родственнику, Бернадот получил звание маршала и стал наместником Ганновера. Но не стоит думать, что язык Бернадота прописался в анусе Наполеона. Очень часто императору стучали, что гасконец подвергает критике указы и действия Наполеона. Благо, всегда выручала Дезире, к которой Наполеон относился с трепетом.


В 1809 году в Швеции на престол внесли короля Карла XIII. У деда уже начинались проблемы с кукухой, но это была не самая его большая проблема. Главный головняк был в том, что король не имел законных наследников, а в те лихие времена это была заявка на гемор размером с дирижабль. И вот, дабы предотвратить ненужные шведам анальные фрикции, а заодно и выразить респект Наполеону, решено было предложить Жану-Батисту Бернадоту стать наследником престола.


Наполеону такая идея понравилась и в 1810 году счастливый дедушка Карл обзавёлся наследником, усыновив Бернадота. На радостях дедок отправился играть в кубики, а Бернадот, сменив никнейм на Карл Юхан, начал управлять Швецией.


Когда в 1812 году стало ясно, что русская зима одолеет Наполеона, Карл решил сыграть в колобка и юхнул в антинаполеоновскую коалицию. Он воевал против французов в Битве Народов. Этот финт позволил шведам отхапать себе Норвегию.

В 1818 году пошабашил Карл XIII и Бернадот стал королём Швеции и Норвегии. Величали его Карл XIV Юхан. Именно он топил за шведский нейтралитет, а так же провёл овердохрена нужных и полезных как «Растишка» реформ. Созданная им династия до сих пор правит в Швеции. А это, на минуточку, более 200 лет.


Есть легенда, что когда в 1844 году прославленный и обожаемый своим народом король умер, то придворный врач обнаружил на его руке татуировку: «Смерть королям», набитую покойным монархом в революционной юности. Тогда Жан-Батист и представить себе не мог, что станет респектабельным королём и проживет гораздо более длинную и счастливую жизнь, чем сам Наполеон.

Жан-Батист Бернадот (по версии ADN) Авторский рассказ, Опус, История, Биография, Швеция, Длиннопост
Показать полностью 1
116

Рыбная история

Отец моей подруги уже давно живёт с женщиной с необычным именем Виргиния. И эта очаровательная особа всегда раздражала мою подругу Яну своим «скудомыслием и дурацкими» умозаключениями.

Поскольку жили они все вместе в загородном доме, то встречи Яны и Виргинии были неизбежны.

Зимой, правда, они контактировали нечасто, так как Иван Петрович и Виргиния уезжали жить в городскую квартиру, предоставляя дом в полное распоряжение Яны. Но на летний период они переезжали за город, что для Яны было настоящей мукой.

Подруга старалась ограничивать своё общение с Виргинией, но та была женщиной общительной и навязывалась сама.

Разумеется, Яна раздражалась от бессмысленных и утомительных бесед, но всегда старалась держать себя в руках и выплескивала своё негодование только мне.

- Я так больше не могу! – жаловалась она. – У меня начинает идти пена изо рта сразу, как я её вижу! У неё на всё тысячи советов, и один придурошнее другого!

- Не расстраивайся ты так. Всякое бывает, она же не со зла это делает.

- Я уже начинаю подозревать, что это её тайная миссия – довести меня до умственного истощения своими глупостями.

У Виргинии, с которой мне довелось пообщаться несколько раз, был один пунктик. Особый совет. То ли это была присказка, то ли она и всерьёз так полагала, но звучал этот универсальный совет довольно странно. А Яна так вообще находила его дичайшей ересью.

Впервые я услышала его в таком контексте:

- Чего-то ты исхудала, - сказала мне Виргиния, пропалывая бархатцы на клумбе. Она видела меня не в первый раз, поэтому могла заметить некоторые изменения в моём внешнем виде.

- Да, я слегка похудела. Так и было задумано.

- Зачем задумано? – очень удивилась женщина.

- Хотелось к лету хорошо выглядеть. Вот я и занялась улучшением фигуры.

- Смотри, истощаешь. Нельзя себя изводить, – наставительно заявила она. – Тебе не идёт худоба. Нужно быть дородной, пышущей, с формами. А то, кому нужны эти тощие палки?

Яна, которая стояла недалеко от нас и слышала разговор, раздражительно закатила глаза, ведь сама она была высокой и очень худенькой. Я не могла понять, намекает ли Виргиния на Яну или нет, поэтому решила, что слова относятся только ко мне, и вежливо продолжила:

- Я быстро набираю вес. И мне тяжело от него избавиться, так что предпочитаю не переедать.

- Ой, - вздохнула Виргиния, - всё это приходящее и уходящее. Вот заведёшь детей, и всё восстановится.

- Думаете? – скептически улыбнулась я, мысленно совершенно не согласная с её выводом.

- Конечно! Надо рожать!

Вот именно этот чудодейственный метод и был фирменным советом Виргинии. Яна сказала мне, что эту фразу она вставляет и к месту, и не к месту.

- Это просто ужас! Ты представляешь, сколько мне придётся нарожать, чтобы избавиться от всех моих проблем? – шутила она. – Меня уже тошнит от этой фразы.

Виргиния использовала этот совет всегда, почти в каждом разговоре. Поссорилась с парнем? Не беда – надо рожать, и всё у тебя наладится! Болит спина – роди ребёнка. Проблемы на работе? Помогут роды. Часто грустишь? Это ерунда! Заведи пару детишек, и всё, как рукой, снимет.

В любой ситуации Виргиния советовала немедленно обзавестись потомством.

Стоит сказать, что у неё самой было двое детей от первого брака, но они почему-то не поддерживали тесных отношений.

Виргиния раздражала Яну многим: и манерой говорить, и своими рассказами, даже взглядами на жизнь, но именно на фразу «Тебе надо родить!» у Яны начиналась неконтролируемая дрожь, и она скрипела зубами. Виргиния прикладывала много усилий, чтобы со всей серьёзностью вбить Яне в голову, что она уже взрослая женщина, и ей положено иметь «какого-нибудь» мужа и детей.

Причём, порой, эта фраза звучала более, чем комично, потому что Виргиния вставляла её куда ни попадя. По её словам, совершенно всё, от боли в животе до проблем с машиной, можно было решить рождением ребёнка. Я думаю, в её понимании массовые роды могли остановить все войны в мире.

Как-то я оказалась у них на ужине. Помимо меня в гостях у Виргинии и Ивана Петровича были ещё трое соседей.

Мы ужинали на веранде, и беседа протекала довольно вяло, в основном касаясь огорода и ремонтных работ в доме.

В самом начале ужина Иван Петрович спросил Яну, почему не придёт её ухажёр.

Яна ответила, что он не может, а Виргиния громко спросила:

- Что? Опять поссорились?

- Да, – неохотно ответила Яна, не желая обсуждать эту тему.

- Да что вы всё ругаетесь? – всплеснула руками Виргиния. – Надо вам уже пожениться, родить, и никаких ссор не будет!

Яна промолчала, а Иван Петрович неумело переключил разговор на другую тему.

Неожиданно Виргиния подавилась рыбной косточкой.

- Ой! Ужас-то какой! – говорила она, держась рукой за грудь. – Прям застряла в горле! Не выкашлять!

- Хлебушка поешь, - тут же посоветовала одна соседка – глядишь, и протолкнётся.

- Может, «Скорую» вызвать? Это опасно! – обеспокоилась другая.

- Нет, нет, - Виргиния продолжала кашлять.

- Лучше «Скорую», - согласилась Яна, но осталась неуслышанной.

Все стали обсуждать, как опасны могут быть рыбьи кости. Иван Петрович похлопывал Виргинию по спине, а та кашляла и причитала.

- Кошмар, кошмар. Прям встала так неудобно. Что-делать-то? Что делать?

- А вы попробуйте родить, – громко и серьёзно сказала Яна.

Все уставились на неё с осуждением. Особенно ошарашенной была Виргиния. Она явно испытала шок, и закашлялась так сильно, что кость выскочила из горла и вылетев изо рта, неаккуратным шлепком приземлилась прямо на тарелку.

Показать полностью
34

Вельтмандер. Длиннопост не о шахматах

Наше агентство недвижимости только что переехало в новый офис в другом районе. Владелица агентства, эталонная блондинка на белом паркетнике, возлагала на переезд большие надежды.

Для меня общая экономическая ситуация после декабря 2014-го, застой на рынке жилья наложились на мою персональную тупость в риэлторском деле, и я вообще не понимала, зачем уже несколько месяцев сижу в офисе, хожу расклеиваю объявления, дружу с продавцами и покупателями и совершаю прочие положенные агенту движения, если толку от них пшик.

Все пришедшие одновременно со мной - и после - новички разбежались, кто через неделю, а кто через два месяца, я же, видимо, держалась за эту иллюзию занятости потому, что она отвлекала меня от неудачной любви. Неудачной потому, что не была взаимной. Несмотря на пару лет, оставшихся мне до сорока, в голову лезли какие-то школьные глупости типа исписать асфальт перед его подъездом. К счастью, в агентстве на них просто не было времени. Я так уставала, что не было сил заснуть; зато не думала о нём. А бывало наоборот, он снился, и я просыпалась, согретая этим сном.

*

Надежды владелицы оправдались, потенциальные клиенты стали гораздо чаще заглядывать к нам на консультацию, чем на прежнем месте. Однажды зашла пара - молодая полноватая женщина и парень с бегающими глазами. Их интересовало, стоит ли делать дорогой предпродажный ремонт, если квартира в плохом состоянии. Я заверила, что достаточно самых простеньких новых обоев и отмытых окон - главное, чтоб жилье не производило впечатления запущенного.

Мои посетители переглянулись. Было понятно, что денег на дорогой ремонт у них нет и не будет.

- Понимаете, сам дом-то хороший, элитным считается, - девушка назвала адрес, - там человек пожилой жил с дочкой, я единственная наследница. Узнать бы, хоть сколько примерно стоит двушка в таком доме?

Разумно возразив, что не глядя квартиры, никто им не скажет даже примерной цены и заодно посоветовав вывезти всю рухлядь старых хозяев, я напросилась посмотреть наследство.

Подъехав в назначенный час к ухоженному дому в зеленом квартале (рабочие как раз выносили мебель, сопровождаемые скорбными взглядами старушек на лавке), я увидела большую квартиру прекрасной планировки. Безусловно, с очень старой сантехникой и пожелтевшими обоями, загаженными тараканами, но...уже зная, что сами с двумя детьми они живут в панельной двушке со смежными комнатами, я не удержалась от вопроса, который задала мужу владелицы, - А почему бы вам самим сюда не переехать?

- Нас здесь соседи гнобят, не любят, - отмахнулся он. - Хотим на эти деньги купить трешку в спальном районе, пусть такую же убитую, но только не в этом доме.

- Неужели страшней соседей зверя нет? Вы выиграете от силы метров 6-7. Впрочем, дело ваше, - я сделала все необходимые снимки. Сфотографировала даже оставшийся комод темной полировки, похожий на тот, который когда-то был у моей бабушки, умершей 15 лет назад.

*

Прошло еще около месяца, прежде чем Ольга, наследница, рассчиталась с нотариусом за свидетельство о праве на наследство, подписала договор с нашим агентством, и я выставила квартиру в продажу.

Дом действительно был привлекательный, квартира продавалась по цене гораздо ниже обычной и люди не особо вглядывались в фото, выставленные на сайте. Было очень много звонков от желающих посмотреть, в итоге я забрала ключи и поехала показывать квартиру.

Приехала заранее и ошалела. В первый раз, пробежавшись по комнатам, озабоченная выбором ракурса для снимка, я не заметила ошеломляющей картины бесхозной старости и запаха тлена. Такое ощущение, что полгода, прошедшие после смерти хозяев, пол не мыли вообще. И еще полгода до. На паркете остались обозначенные черной грязью контуры шкафов. У входа в комнату прилипли к полу клочья газет, постеленных, чтоб не заморачиваться уборкой. На уровне рук грязные следы, видно, что старый человек передвигался, держась за стенку. Серые прокопченные окна распахнуты настежь. Пыльные книги и грампластинки свалены в углу.

Вторая комната, в которой, видимо, жила дочь, была почище. Посреди нее грудой лежали черно-белые фотографии.

Я схватила какие-то розовые рейтузы, нашла ведро и принялась отмывать паркет, пока не пришли покупатели, но их реакция была предсказуемо отрицательной, - Ой, здесь что-то сгорело, что ли? Запах такой....

Они ушли, я взялась звонить Ольге, - Понимаю, вам некогда, у вас грудной ребенок, но надо все это отмыть и вывезти оставшиеся вещи, особенно книги, от них затхлый запах. Или клининговую компанию вызовите, что ли.

- Конечно-конечно, мы в выходные приедем, ремонт сделаем, всё выкинем ...- заверила меня Ольга.

Через час был намечен следующий визит, уходить из квартиры не было смысла, и я решила навести хоть какое-то подобие порядка. На подоконнике валялись документы на имя Раисы Ивановны Мельченко, 1920 года рождения, я открыла стенной шкаф, чтоб убрать их - а там книг до потолка, причем всё какие-то "Теории шахматных окончаний", "Ошибки дебютов", биографии великих шахматистов...боже мой, и в выходные все это улетит в помойку! Шахматы были мне недоступны, я не владела стратегией игры и от этого еще больше уважала тех, кто умеет играть.

В городе есть шахматная школа, может, предложить им? Выйдя в интернет с телефона, нашла номер школы, позвонила, попыталась объяснить, что книги остались бесхозными после человека с фамилией Мельченко, очень жаль, если пропадут...

-Да, помним, старенькие такие, приходили, - мой собеседник произнес длинную немецкую фамилию, которая тут же вылетела у меня из головы. - Мы завтра в обед приедем заберем, если Вам удобно.

-Только коробки возьмите побольше, тут очень много книг.

Очередные потенциальные покупатели предположили, что в квартире держали нескольких собак. Я не стала их разубеждать и вернулась в офис.

Мне, конечно, приходилось бывать до этого в грязных заброшенных домах, но они были заведомо наркоманскими и уголовными, а тут человек, обладавший немалым интеллектом, получавший приличную пенсию - как можно было опуститься до такой ужасной смерти? Я не удержалась и поделилась впечатлениями с другими риэлторами, оказавшимися на месте.

- Представляете, полный шкаф книг и все по шахматам.

- Как, говоришь, фамилия? - переспросил один агент, немолодой мужчина.

- Фельдман...Вальдштейн... Не запомнила.

- Вельтмандер, - чётко произнёс он. - Первый мастер спорта по шахматам в республике. И единственный, наверное. Я у него занимался.

*

Шахматисты за книгами приехали вдвоём, и, пока один разбирал фотографии и документы, другой, помоложе, сказал: "Вам бы не попасть в неприятное положение. Наследница эта вообще ведь непонятно откуда взялась. Она их голодом заморила, дочь через неделю после его похорон умерла. Мы и в прокуратуру писали о возбуждении уголовного дела, подписи собирали по соседям, да что толку."

- Но ему ведь чуть не 94 года было, когда он умер, - возразила я, перелистывая толстую прекрасно изданную книгу "Формула вечной молодости", лежавшую на письменном столе. - Может, просто возраст?

- Ага, возраст. Он всё как конь бегал, я думал, меня переживет.

- Теперь уж у нотариуса всё оформлено, все свидетельства, не имеет значения.

Обсудив еще, почему он не эмигрировал, они забрали в три приема коробки с книгами и грамотами на имя Иоганнеса Гуговича Вельтмандера и попрощались.

Я осталась сидеть в парусиновом складном кресле посреди обломков чужой жизни. Надо было ехать показывать другие квартиры и звонить другим людям. Вместо этого я сидела и думала. Как если бы моя бабушка, почти сверстница Вельтмандера, умершая в 79 лет, прожила все эти годы. Я тоже приехала тогда из другого города оформлять наследство, познакомилась с будущим мужем и осталась. А иначе? Как сложилась бы моя жизнь? Были бы у меня эти дети или другие - с другими именами? Как странно проникать в грядущее, как в радиоактивный контейнер, наощупь, с закрытыми глазами угадывать...

Перебирая поздравительные открытки 30-тилетней давности... жена Вельтмандера, Раиса Мельченко, тоже была шахматисткой, умерла несколькими годами раньше...справку о реабилитации отца, Гуго Гуговича, за 1956 год, путеводители по городам Прибалтики, книги по кулинарии на немецком...

Папка из рыжего, будто промасленного картона. В верхнем углу незаполненный ярлык, слова с ятями. В ней довоенное семейное фото: муж, жена, два мальчика и женщина постарше. Еще один снимок на паспарту, черноглазая грустная молодая еврейка, надпись карандашом: "жена Фридриха". Большие фотографии стройки, на обороте - "Постройка Дома Советов Нарвского района, 1931."

Искать, обращаться в архивы - неважно всё теперь, когда людей нет и разрушен этот мирок, в который весточки из внешнего мира доходили только в виде грамот к юбилеям. Записки карандашом: " Папуля!..."Дочери Ирине было 64, она умерла от инсульта, у неё никогда не было детей, она не была замужем.

Общая тетрадь, последнее, что было в папке.

" Вельтмандер. Стихи. 1940-1941"

Страницы с выцветшими чернилами

"И вот опять тетрадка предо мной

лежит и смотрит беленьким пятном.

"Где каждый цвет таит мою любовь,

где каждый клен мои признанья слышит.

"Без сапог в носках дырявых,

В гимнастерке с видом бравым

Это дядя Мотя пьяный

Развалился на диване.

Ниже иллюстрация и авторский вердикт "глупо, тупо и неостроумно"

"К родным краям мой стих, лети,

Узнай мой дом, привет отдай

Неве родимой по пути.

"Я вспоминаю: в тишине аллей

мы шли вдвоем, нам пели соловьи.

"(24.12.1941)

Мы победим! Ведь не впервой

В истории страны родной

Народ наш исполин, герой

С германцами вступает в бой.

"After kiss of belover... (3.8.1941)

Я медленно иду домой,

Ночное небо надо мной....

Обложка из грубого картона с вкраплениями опилок, на ней в рамочке:

Цена 55 коп.

Продажа по цене выше обозначенной

карается по закону

Типография фабрики "Герой труда"

Стихи - признак не таланта, но беспокойной души, ценные уже тем, что уцелели - сколько таких тетрадок и воспетых в них любовей сгорело в огне войны - сотни тысяч? Как говорила бабушка, когда я перебирала ее старые, затейливо обрезанные фотографии, - "Красивыми мы не были, но уж молодыми-то были!"

Меня так и подмывало позвонить тому-кого-люблю, спросить, знакома ли ему фамилия Вельтмандер, ведь - вот совпадение - он много лет работает там же, где всю жизнь проработала Ирина Иоганнесовна, должен был застать. Но этот умный гордый мужчина не реагировал на мои - изредка - звонки. Я вообще не видела его в этом году, а уже июнь. Его дом - красивый, высокий, новый - в четырех кварталах отсюда, я заходила как-то во двор - чужая вселенная, где мне никогда не быть.

Ворох разноцветных эмоций. Серебристо-алые, много черных атласных мазков и темно-зеленых косых срезов. Лоскутки, золотистые и жарко-синие. Запутаешься в них. Платье не сшить, но шторы - от солнца, от ветра и шума. Скользящие, холодноватые - если долго-долго сшивать, думая о нем.

Нежеланная, как ребенок, любовь, роскошь, не доставшаяся тебе. Никому. Случайная как находка. Как чья-то потеря. А потом нашелся хозяин, забрал и пальчиком погрозил. По уши в стыд. Режущая мысль, что я не там и не с теми.

Может, пора перестать стыдиться своей любви, какая бы она ни была? Обвинять себя, его, ставить стены, отгораживаться бессмысленной работой. Как будто я не имею права на огорчения, на чувство несчастья.

Может быть, с точки зрения жизни, равной веку, как у Вельтмандера, жизни, которая дольше любых войн и эпох, ведь никто из нас не собирается умирать - эти полгода ничего не значат?

*

Если бы хлопоты шахматной школы возымели успех, кому бы отошла эта квартира - государству? Любовнице какого-нибудь чиновника? Неужели вообще не осталось никаких родственников? В соцсетях я нашла человек пять однофамильцев из разных городов, они не отозвались на мои запросы. Меньше всего хотелось расспрашивать о Вельтмандерах Ольгу.

Вместо этого я купила у нее комод (старше меня, без единой царапины) и такой же полированный стол, оправдываясь ностальгией - мол, у нас дома в детстве были точно такие же. Выпросила книги.

Спросила про соседей.

- Ой, они наговорят. Болели они оба.

Постепенно они сделали мало-мальский ремонт, соответственно подняли цену. Мне было уже неинтересно. Я ушла из агентства, уехала из города, в котором на торцевой стене шахматной школы большой рекламный коллаж. Есть там и фото И.Г. Вельтмандера. Не того несчастного старика в грязной квартире. Уважаемого всеми шахматиста в расцвете сил, чьи достижения легко найти в Википедии.

Между счастьем и несчастьем разница как между чистыми и немытыми стёклами. Вроде и свет пропускает, а вымоешь - боже мой, сколько солнца!

У меня есть дом в таежном поселке, мой запасной аэродром, необходимая вещь, когда летаешь и некому за тебя молиться. Деревенской зимой я добралась до книг Вельтмандера - в городе некогда читать.

Среди страниц нашлось заявление матери Иоганна Гуговича.

"В ПартКомиссию Лен.Обкома КПСС от жены Вельтмандера Гуго Ивановича, персонального пенсионера, Вельтмандер Ента-Лея Вульфовны

Заявление

В связи с получением извещения о реабилитации моего мужа, Вельтмандера Гуго Ивановича, персонального пенсионера, прошу рассмотреть вопрос о восстановлении Г.И. Вельтмандера в ряды КПСС посмертно.

30/05-57 г. Вельмандер Е.В.

При сем прилагаю справку Военной коллегии Верховного суда Союза ССР 20 апреля 1957 г. № 4н-024067/56, Свидетельство о браке № 131 Справку домоуправления б/н о нашем местожительстве в г.Ленинграде, и подробности его ареста.

В 1936 году ночью раздался звонок в нашу квартиру Набережная Рошаля 6 квар.29, так тогда называлась Адмиралтейская Наб. Вошел сотрудник НКВД и предложил моему мужу Вельтмандеру Гуго Ивановичу одеться и пойти с ним, одновременно взяв все его документы. Мой муж, прощаясь с детьми, мальчиками 15-16 лет, сказал: "Я скоро вернусь, я не был ничем запачкан и не буду запачкан, слушайтесь маму". Я часто ходила к уполномоченному, чтобы выяснить что-либо о его деле, но мне было сказано: "Вы не знаете и знать Вам не надо". Через некоторое время (точно не помню, слишком много прошло времени), как мне помнится, вечером мне позвонили по телефону и сказали, чтобы я привезла своему мужу тёплые вещи, так как его куда-то отправляют. Свидания я с ним не имела. Через некоторое время я получила от него письмо, и я ему послала одну посылку, которая ко мне вернулась. Больше я от него ничего не получила и ничего о нем не знаю. Когда я обратилась к уполномоченному, интересуясь его делом, мне сообщили, что он осуждён на 8-10 лет по 58 статье.

В 1937 году мне через дворника было сообщено, что вместе с детьми должна явиться в милицию с документами. Когда я пришла в милицию, у меня отобрали паспорт и документы и сказали, что в 5-10 дневный срок я должна буду покинуть Ленинград, обещая выслать документы к месту нашей высылки.

Через несколько дней пришел уполномоченный НКВД, конфисковал все имущество за исключением мелких вещей и вручил мне билеты на поезд, приказав дворнику помочь нам отвезти багаж. По приезде в Сарапул мне дали в НКВД справку о том, что я нахожусь в Административной высылке, по которой я ходила раз в неделю или в две недели отмечаться, и послали нас на работу за Каму на МТБазу, где я работала счетоводом, старший сын чернорабочим, а младший сын почтальоном. В 1938 году, будучи на работе, за мной приехали два сотрудника НКВД и увезли в тюрьму, где я просидела 2-3 месяца. После нескольких допросов меня освободили и сообщили, что причиной моего ареста и высылки является то, что я была женой Гуго Ивановича Вельтмандера.

В Отечественную войну старший сын мой Гуго Гугович Вельтмандер был на фронте, контужен, ранен, вступив в партию, был парторгом роты в чине сержанта. Имеет две медали за боевые заслуги. В настоящее время, после окончания Карельского института за время пребывания в Сарапуле, работает в г. Котла, Эстония в качестве директора школы.Окончил высшую партшколу в Таллине. Младший сын Иоганес Гугович, окончив в Казани фин.эконом. техникум, является мастером спорта СССР по шахматам и работает тренером, проживая в г. Ижевске, где совместно с ним проживаю и я".

*

Высылка спасла их от блокады, как странно, правда?

Всё пыталась вспомнить, откуда мне знакома Набережная Рошаля. Каверин, "Два капитана", дом со львами на проспекте Рошаля. Катастрофа "Норд-Оста" и доктор Рошаль.

Волна публикаций начала 90-х о репрессиях благополучно переросла в бесконечную лубочную стилизацию сериалов о том времени - сейчас, когда не осталось никого, кто мог бы оценить правдивость картины. Бабушка не читала книг и не смотрела фильмов о войне, говорила, что все они лживы. В конце тридцатых она была молодой судьёй, по другую сторону закона от Вельтмандеров.

Но, кажется, мы все заложники страны.

Показать полностью
104

Кошка и море

Русалки любят кошек, и те отвечают им взаимностью. Дружба двух совершенно разных видов началась в те времена, когда кошки еще не разучились разговаривать. Но, конечно же, свидетелей события, которое привело к этой удивительной дружбе, не осталось. Ходят только легенды о том, как все было.

...

Когда-то давно в небольшой рыбацкой деревушке жила молодая кошка, черная, как ночь, с ярко-желтыми глазами. Кошка была умна и остра на язык. Она не привыкла заискивать перед людьми и не подставляла спину под человеческую руку, чтобы получить свою порцию ласки. Потому, что кошка говорила только то, что считала нужным, и это не всегда приходилось по душе людям, в человеческих домах она не задерживалась. Кошка подолгу жила на улице, присматривалась к рыбакам, их женам в замасленных передниках, маленьким детям, гонявшимся друг за другом с палками и время от времени кидавшим в нее камни. Чем дольше она наблюдала за происходящим в деревушке, тем больше убеждалась, что людям нет дела до окружающих, до их бед и нужд. Жизнь в деревушке была суровой, и люди разучились сочувствовать друг другу, а чтобы выжить зачастую приходилось быть жестоким даже по отношению к близким, не говоря уже о незнакомцах.

Однажды в деревушке случилось невиданное до этого происшествие: в бухте заметили русалку! Несколько дней только об этом и судачили все жители, от самого дряхлого деда до трехлетнего мальца. Рыбаки стали продумывать планы поимки, а их жены шили различные сетки — ведь русалка, живая или мертвая, могла принести известность и богатство.

И вот, когда все было подготовлено, в бухте начали дежурить. Обычно это были группы по двое-трое крепких мужчин, ведь ходили слухи, что русалки ужасно коварны и могут обхитрить кого угодно, и ко всему прочему владеют магией. Кошка долго следила за суматохой, которая царила в некогда тихой деревушке, и думала. Она думала, неужели люди не понимают, что русалка — живое существо, которое нельзя держать в заточении на потеху публике. Или еще хуже, убить, чтобы сделать зелья и амулеты из ее плоти. Для нее, простой уличной кошки, пусть и ежедневно борющейся за выживание, такое казалось дикостью.

Подслушав разговор подвыпивших рыбаков в трактире, кошка сама пошла в бухту, решив во что бы то ни стало спасти русалку от уготованной ей участи. Несколько дней она дежурила вместе с мужчинами, прячась от их глаз, обследуя берег и всматриваясь в волны. На третий день, когда дежурные еще спали, в утренних сумерках кошка, делая ставший уже традиционным обход берега, увидела силуэт в тени одной из пещер. Она не была уверена, но все-таки решила пойти посмотреть.

Осторожно подойдя к пещере, кошка стала прислушиваться к шелесту волн. Услышав сдавленный всхлип, она аккуратно, чтобы не упасть в прохладную воду, пробралась по мокрым камням внутрь и увидела на песке лежащую в сетке, сплетенной из проволоки, русалку. Сетка была закреплена у противоположной стены пещеры таким образом, что во время прилива полностью закрывалась водой, а во время отлива оставалась на суше в нескольких метрах от воды, а ее острые края ранили плоть. Русалка, совсем еще дитя, с серебристой кожей и светлыми волосами, свернулась в клубок внутри этой сетки, стараясь как можно меньше соприкасаться с острыми как иглы краями. Тело ее уже было покрыто небольшими порезами, становящимися все глубже при каждом движении ребенка.

Девочка открыла глаза и увидела кошку, разглядывающую ее с неподдельным интересом, ведь раньше ни одна кошка еще не встречала русалок — наполовину людей, наполовину рыб.

— Не бойся, дитя. Я не причиню тебе зла, — промурлыкала кошка, — как ты здесь оказалась?

— Я хотела собрать камней и ракушек, чтобы сделать ожерелье для своей мамы, но попала в сетку. Ты не знаешь, зачем она здесь?

— Эта сетка специально, чтобы поймать тебя. Неужели тебе не рассказывали, что от человеческих поселений стоит держаться подальше и не попадаться на глаза людям?

— Я была осторожна и старалась не привлекать внимания, но не заметила здесь ловушку. Что теперь со мной будет?

Кошка подошла поближе и, обнюхав, принялась исследовать сетку, прикидывая, как она может освободить русалку. Ловушка хитро крепилась к стене пещеры, не оставляя ей шансов спасти девочку. Но кошка, кажется, знала, кто сможет помочь.

Среди всех деревенских жителей она выделяла одного мальчика. Он был сиротой, и, так же, как и она, не имел своего дома. Частенько они ночевали вместе в какой-нибудь грязной подворотне, нередко мальчик делил с ней последний кусок хлеба. По ночам, удобно устроившись рядом, кошка любила разговаривать с мальчиком: детская непосредственность невероятным образом сочеталась в нем с удивительным для его лет взрослым пониманием жизни. К тому же, он был единственным, кто заступался за кошку, когда над ней издевалась местная детвора. Вот и в этот раз, когда кошке понадобилась помощь, она не раздумывая отправилась на поиски мальчика.

Действовать надо было быстро: уже занимался рассвет, и дежурящие на берегу мужчины могли проснуться в любой момент. К тому же, вода, жизненно необходимая русалке, отходила от нее все дальше, и кожа девочки начала высыхать.

— Лежи как можно тише и постарайся ничем не выдать своего присутствия. Я приведу помощь, — мурлыкнула кошка и со всей доступной ей скоростью побежала в деревушку в поисках своего друга.

Мальчика она нашла почти сразу. Услышав, что стряслось, он тут же бросился за кошкой. Добежав до бухты, кошка показала, в какой пещере дожидается помощи русалка, а сама отправилась отвлекать дежуривших мужчин. Как она и думала, они уже проснулись, но не торопились идти проверять сети. Благодушно разговаривая и перебрасываясь бранными словами, дежурные завтракали. Молодая девушка, которая принесла рыбакам еду, время от времени хихикала и краснела. Кошка остановилась перевести дыхание, а потом, распушив хвост, подошла к сидящим на берегу людям.

— Ну что, все ловите русалку? Неужели и вы повелись на эти басни? — сев неподалеку, она начала вылизывать лапку.

— Мы тебя не спрашивали, что нам делать, а что нет. Иди, куда шла, — резко ответил ей один из мужчин, самый младший в компании, и кинул в кошку подвернувшуюся под руку ракушку.

— Зачем же так грубо, — ловко отскочив мяукнула кошка, — может, я хотела вам помочь, сказать, где давеча видела русалку. Но теперь передумала.

И, задрав хвост, она начала отдаляться от компании. Не прошло и нескольких секунд, как ее окрикнул старший рыбак.

— Рассказывай, что знаешь. А мы, так уж и быть, угостим тебя рыбкой как-нибудь.

Сделав вид, что она обдумывает поступившее предложение, кошка посмотрела в сторону пещеры, ставшей ловушкой для девочки-русалки. Заметив там небольшое движение, она перепрыгнула и встала так, чтобы люди повернулись спиной к пещере.

— Ладно, так уж и быть. Думаете, кошки не слышали, что причитается тем, кто найдет русалку? Одной рыбкой вы не отделаетесь. Пообещайте, что каждый из вас будет угощать меня едой, когда я приду к вашему дому, и впускать меня погреться у вашего очага, — промурлыкала она, потягиваясь.

— А не жирно ли тебе будет, кошка? — вновь начал замахиваться в ее сторону юнец.

— Ну, раз вам неинтересно, я пойду. Нечего мне тут с вами делать, — отвернулась она от мужчин.

— Постой. Ладно. Мы согласны. Рассказывай, — удержав за плечо молодого мужчину сказал старик, и наклонившись к нему, прошептал, — попридержи коней. Нам всего лишь надо выведать информацию у этой вертихвостки. А обещание выполнять никто нас не заставит. Что она нам сделает.

Кошка посмотрела на ухмыляющихся мужчин своими желтыми глазами и начала рассказывать историю о том, как в предутренних сумерках заметила движение воды в противоположном конце бухты, и, желая проверить свою догадку, увидела русалку, висящую в сетке, подвешенной к дереву, ветви которого во время прилива погружались в воду.

— Можете не торопиться, она так старалась выбраться, что совсем выбилась из сил. И сейчас наверняка потеряла сознание от усталости и обезвоживания.

— Без тебя разберемся, — получив нужную ему информацию, старик сразу стал груб, и, забрав разбросанные на песке инструменты, прошел мимо. За ним последовали его товарищи, а девушка, презрительно посмотрев на кошку, двинулась в сторону деревни.

Выждав пару секунд, кошка бросилась в противоположную сторону, к пещере, надеясь, что выиграла достаточно времени, чтобы освободить русалку.

Пока кошка разговаривала с рыбаками на пляже, мальчик незамеченным добрался до пещеры. Пробравшись внутрь, он увидел русалку с глазами, переполненными ужасом.

— Я — друг кошки. Не шевелись, я постараюсь тебе помочь, — как можно мягче проговорил мальчик, чтобы хоть немного успокоить девочку. Он подошел поближе и начал осматривать сеть. Проведя по ней пальцами, мальчик нащупал небольшие углубления в стене пещеры и понял, что сеть закрепили на булыжник, который просто так не сдвинуть, тем более что каждое движение сетки причиняло боль маленькой пленнице. Оглядевшись вокруг, он заметил неподалеку плоский и с виду крепкий камень, которым можно было попробовать поддеть булыжник.

— Сейчас я попробую тебя освободить. Если будет больно, потерпи, по-другому никак, — заранее попросил прощения мальчик. Обессиленная русалка кивнула в ответ и прикусила губу.

Стараясь как можно меньше шевелить сетку, мальчик начал свои попытки. Спустя какое-то время булыжник поддался. В тот момент, когда он уже аккуратно выпускал хвост сетки, послышался легкий шорох песка. Мальчик замер, а русалка испуганно вжала голову в плечи, дрожа всем телом. На камнях показался силуэт кошки.

— Я их отвлекла, но надо поторапливаться, — сказала она.

Мальчик молча начал выпутывать русалку из сетей, после чего подхватил под руки и потащил почти теряющую сознание девочку к воде. Кошка в это время смотрела в сторону, где в любой момент могли появиться жаждущие добычи рыбаки. Почувствовав прохладу волн на своей коже, русалка немного пришла в себя. Когда она была уже на глубине, где могла плыть, кошка крикнула, чтобы она следовала в сторону от пещеры и побежала по берегу, указывая девочке путь. Мальчик бежал за ними.

Благополучно добравшись до выхода из бухты, кошка прыгнула в воду и поплыла к девочке.

— Будь аккуратнее и больше не попадайся людям, — лизнув русалку в нос, сказала она.

Однажды вечером, спустя неделю после этого события, когда суматоха из-за слухов о русалке уже улеглась, кошка снова пришла в бухту. Прогуливаясь по берегу, она добрела до злосчастной пещеры и прошла до того места, где попрощалась с девочкой. Сев на берегу и обвив лапки хвостом, она начала вылизываться, время от времени замирая и вглядываясь в морскую даль. И в какой-то момент ей показалось, что волны подозрительно успокоились, а из глубины поднимается свечение. Проморгавшись, кошка разглядела, что со дна к ней плывет девушка, вернее русалка.

Серебристая кожа мерцала в свете уже взошедшей луны, длинные белокурые волосы облепили плечи и спину девушки, а тиара, украшавшая голову, сияла так, что затмевала звезды. Глубокие, как море, глаза смотрели на кошку с невероятной добротой и признательностью.

— Значит, вот, кого я должна благодарить за спасение моей дочери, — проговорила прекрасная русалка, и продолжила, — отныне твои сородичи, живущие у воды, никогда не будут знать голода. Каждая русалка будет считать своим долгом накормить вас и помочь при необходимости. Но прошу, никогда не рассказывай людям о нашем существовании.

— А как же мальчик, который помог вашей дочери?

— Не волнуйся об этом, он просто все забудет. А теперь прощай. И запомни, что если ты или кто-то из твоих сородичей будете голодать, нужно будет только прийти к берегу, — с этими словами девушка начала погружаться в воду.

В последний момент кошка заметила в вихре волн свою маленькую знакомую, которая приветственно махнула ей рукой, уходя за матерью на глубину.

С тех времен в прибрежных городках и деревушках всегда много кошек. Русалки прилежно выполняют поручение своей королевы и следят за тем, чтобы их пушистые друзья не нуждались в пище и не тонули в море.

Показать полностью
300

Верность

Он открыл глаза. Ничего не болело. Это было странно, потому что последнее, что он помнил, это яркий слепящий свет и сильный удар в бок. А потом темнота…

Сколько сейчас времени? Надо встать. Надо бежать, возвращаться домой. Витька будет переживать. Да, Витька — все, о чем он мог сейчас думать.

Попытался встать, но даже не почувствовал собственного тела. Переведя взгляд вбок, он увидел… себя, лежащего на обочине, и столпившихся людей вокруг. Но как такое возможно?

— Эй, дружок, все хорошо, не переживай, — услышал он голос рядом с собой, — ты должен идти со мной. Здесь тебя уже ничего не держит.

— Что случилось?

— Ты умер. Тебя сбила машина. Люди пытаются помочь, но, к сожалению, уже ничего не исправить. Мне жаль, но мы должны идти.

...

Пес поднял морду и посмотрел на существо, стоявшее рядом. Было непонятно, мужчина это или женщина, старое оно или молодое. Но от него исходило ощущение спокойствия, безопасности и мудрости. И пес бы не задумываясь пошел с этим существом, но одна мысль не давала ему покоя… «Витька. Что будет с Витькой, если я не вернусь? Кто будет теперь его защищать?»

— Я знаю, о чем ты думаешь. Но ты ему уже ничем не поможешь. Ты теперь бестелесный дух.

Тоска, которую он еще никогда не испытывал, навалилась на пса. И он заскулил. Смерть его не торопила, а ждала, пока он выплеснет всю душевную боль, которую сейчас чувствует.

Через некоторое время он сказал:

— Хорошо, я согласен уйти с тобой. Но прошу, выполни мое единственное желание: дай попрощаться с Витькой.

— Ты же понимаешь, что он тебя не увидит?

— Зато я его увижу.

На город опустился вечер. Мужчина, ставший невольным убийцей, завернул в найденную в багажнике ткань тело сбитой собаки и повез хоронить в ближайший подлесок.

По темным улицам шли двое: Смерть в черном балахоне и трусивший рядом пес — лохматая дворняжка с порванным ухом и опущенным хвостом. Они шли туда, где, несмотря на все побои, которые доставались псу от вечно пьяных хозяев, мужчины и женщины, он был счастлив. Счастлив потому, что рядом всегда был мальчик, их сын — ребенок, защищая которого он и получал ежедневные тумаки. Каждый день, пока мальчик был в школе, его выгоняли на улицу, а вечером в одно и то же время пес возвращался, встречал Витьку из школы и вместе они шли домой.

Но сегодня он не вернется, сколько бы Витька не ждал его у подъезда. Это угнетало пса сильнее собственной смерти.

Витьку он увидел задолго до того, как они подошли к подъезду. Даже не увидел, а скорее почувствовал, что он там. Стоит и ждет своего верного друга и единственного защитника.

Витька вглядывался в темноту. Из открытого окна доносились пьяные крики и ругательства. Вдруг в этом же окне появилась женская фигура, которая со злобой прикрикнула на мальчика, чтобы он немедленно поднимался.

— Еще пять минуточек, мам. Я должен дождаться Мухтара. Он всегда возвращался.

— Да сдох уже твой Мухтар в какой-нибудь подворотне. Нам легче, не надо будет кормить еще одного нахлебника, — в окне рядом с женщиной появился такой же пьяный мужчина.

«Я знаю, что он вернется. Он всегда возвращался,» — себе под нос прошептал мальчик. Но пес, который всегда безошибочно угадывал его мысли и настроения, понял, что Витька обо всем догадался. Он тихо подошел к мальчику, не потревожив даже воздуха вокруг него, и уткнулся мордой ему в живот, как частенько делал, чтобы успокоить ребенка. В этот момент из глаз мальчика потекли слезы.

Смерть стояла поодаль и наблюдала. Ей было ужасно жаль маленького мальчика и его верного хвостатого товарища. Но сделать она ничего не могла. Такова была их судьба…

И тут из окна в сторону мальчика полетел какой-то предмет. Это один из собутыльников его родителей, пытаясь привлечь внимание ребенка и заставить идти домой, швырнул в него разбитой бутылкой.

Пес, по старой привычке кинувшийся защищать ребенка, не сразу понял, что сейчас от его помощи не будет толку — бутылка просто пролетит мимо и ранит его Витьку. Но случилось невероятное: предмет, как будто встретившийся с телом собаки, отскочил в сторону, не задев ребенка.

Смерть, подавшись вперед, обдумывала ситуацию. А Витька, как будто догадавшись, кто стал его спасителем, тихо пробормотал имя пса и посмотрел в ту сторону, где стоял его дух. Конечно, видеть его он не мог, в этом Смерть была уверена. Но что-то заставило ее задуматься…

Когда мальчик начал собираться домой, пес отошел к своему провожатому и, вильнув хвостом, сказал:

— Спасибо, что дал попрощаться. Теперь я готов идти с тобой.

— Знаешь, вы мне нравитесь. Я вижу, почему ты так рвался домой. Ему будет трудно без тебя, поэтому я, пожалуй, нарушу свое же правило, — пожала плечами Смерть, — я оставлю тебя в этом мире. Но вернуть к жизни не смогу.

— Это значит, что я останусь с Витькой навсегда? — не веря переспросил пес.

— Да. Отныне ты будешь его ангелом-хранителем и всегда будешь рядом. Возможно, он будет чувствовать твое присутствие. Но увидеть не сможет никогда. Ты согласен?

— Конечно. Спасибо! — пролаял пес, виляя хвостом от радости, и кинулся догонять своего друга.

Легкая дымка, которая только что была псом-дворняжкой с порванным ухом, улетучилась. Скрылся в подъезде и мальчик Витька. А Смерть все стояла и смотрела в темноту, понимая, что сколько бы жизней она не забрала, сколько бы столетий не просуществовала, живым существам еще есть, чем ее удивить.

Показать полностью
148

Два процента

«Спокойно, – Егор старается дышать ровно, – с ней сейчас специалисты, которые принимают по несколько родов в день». Только за то время, пока он сидит на кушетке, в соседних родовых успешно завершились двое родов. Это рутина, и вероятность каких-то осложнений крайне мала. Нужно просто ждать: скоро он обнимет любимую и их ребёнка.

У них будет мальчик. Думая о ребёнке, Егор представляет его не красным и ревущим комком, а уже подросшим – лет пяти. Они с женой идут по дороге, а мальчик рассекает впереди на самокате. Он чересчур разогнался. Света кричит ему, чтобы был аккуратнее, и машет рукой. В этом жесте и любовь, и страх за ребёнка, и вера в то, что с ним ничего не случится. А ещё – наслаждение ветром, треплющим её волосы.

Из-за двери родовой слышится шум: монотонный фон разговоров разрывается несколькими нервными возгласами. До сих пор Егор не слышал ничего подобного. Но он понимает, что волноваться не стоит: вероятнее всего, пока Света не начала рожать, он попросту не прислушивался, теперь же ловит каждый звук.

Двери лифта в конце коридора с лязгом разъезжаются. Санитары бегут по коридору с каталкой. Её колёса противно дребезжат. Один из мужчин, сидящих на кушетках, едва успевает убрать ноги: ещё немного, и каталка ударила бы его по колену – крайне болезненно. Егор морщится: санитарам следовало бы быть аккуратнее.

Рядом с местом, где сидит Егор, санитары начинают тормозить. Тапки одного из них скользят по керамической плитке. Каталку поворачивают боком и толкают её передним краем двери родовой. В коридор врываются звуки: «Сюда! Берём!». Егор встаёт.

Каталку вывозят. На ней – Света. Она держит что-то на груди, под простынёй. Санитары бегут с каталкой назад к лифту, следом – врач и медсестра. И Егор.

Когда все забиваются в лифт, для Егора места не остаётся. Но до того как двери закроются – целая вечность, чтобы всё выяснить. Врач приподнимает простыню и склоняется над Светой. Его не следует отвлекать.

– Что случилось? – спрашивает Егор у медсестры.

Та смотрит на него растерянно. Двери начинают сходиться, комкая воздух. Перед самым закрытием чуть притормаживают, затем схлопываются.

Итак, вероятнее всего, возникли осложнения, и Свету везут в реанимацию. На какой этаж? Егор не знает. Поднимает взгляд – табло с номерами этажей у лифта не работает. Бежит на лестницу. Здесь никого, только пролётом ниже медленно поднимается пара: муж поддерживает жену.
Почему-то Егору кажется, что реанимация должна быть наверху. Он начинает прыжками подниматься. На следующем этаже на лестницу выходит медсестра.

– На каком этаже реанимация?

– На шестом… – автоматически отвечает она.

Егор продолжает прыгать через ступеньки, теперь ещё быстрее.

* * *

Егор стоит у дверей реанимации. Потом сидит. Только через час он узнаёт: его жена и сын живы. А подробности позже. Куда уж позже? Спустя ещё час ребёнка переводят в отделение интенсивной терапии. Егор стоит у двери палаты, рядом врач. У ребёнка редкое генетическое заболевание – синдром Фоули.

– Частота его проявления – примерно один к двадцати тысячам, – после этих слов врач смотрит на Егора, будто ожидая реакции. Тот кивает.

Синдром Фоули впервые был зарегистрирован не так давно – около пятидесяти лет назад. Первые несколько детей, родившихся с этим заболеваниям, умерли в первый час после родов – из-за закупоривания дыхательных каналов. Теперь же новорождённым с этим синдромом проводят срочную операцию. Их сын родился в тяжёлом состоянии, но… отчаянно боролся за жизнь.

– Простыми словами, синдром означает ускоренное старение. Атрофические изменения дермы, подкожной клетчатки…

Егор прерывает врача:

– Можно увидеть ребёнка?

– Сейчас можно. Думаю, это даже проще – вы сами всё поймёте. Но, пожалуйста, ведите себя спокойно. Ребёнок под капельницей.

Они заходят в палату. Запах хлорки здесь чувствуется сильнее. Ребёнок лежит в кроватке на клеёнке. Да, Егор и впрямь сразу понимает, что что-то пошло не так. Совсем не так. У младенца неестественно большая голова, обтянутая тонкой кожей. Выпученные глаза болезненно красные. Ушей практически нет: вместо них виднеются лишь маленькие розовые отростки. «Поросячьи хвостики», – думает Егор. Тонкие, как у скелета, ножки и ручки покрыты пигментными пятнами и сеткой тёмных вен.

* * *

В следующие сутки Егор и Света узнают много нового. Например, что синдром Фоули вызывается мутацией в 15-й хромосоме и провоцирует преждевременное старение. Кожа и внутренние органы изменяются, будто принадлежат не ребёнку, а старику. Помимо прочего замедляется развитие мозга. Больной оказывается недоразвит и беспомощен, ему требуется постоянный уход. Люди с этим заболеванием ещё ни разу не доживали до 25-ти лет. Рекорд – 23, а обыкновенно – не больше 15-ти.

Врач сказал Егору, что Свету и ребёнка выпишут как обычно – через неделю. Доктора сделали всё, что требовалось, и спасли ребёнка при родах. Процедуры и лекарства, продлевающие жизнь человеку с синдромом Фоули, в обязательную медицинскую страховку не входят. Его дальнейшее лечение – уже не в их компетенции.

– А в чьей? – спросил тогда Егор.

В палате со Светой сидят её родители. Кроме них пока никто не знает. Света рыдает, а мать поглаживает её по спине и приговаривает:

– Ну-ну, всё будет хорошо…

Егору становится мерзко, и он выходит. Спускается по лестнице, толкает белую пластиковую дверь и оказывается на улице. Май в этом году жаркий. Солнце слепит глаза, а лёгкий ветер обдувает шею. Сочная зелёная листва колышется и дышит весной.

* * *

Неделю спустя Свету и маленького Федю выписывают. Теперь они сами по себе. Егор ездит по Москве и закупает препараты. Здесь мази, которые нужно дважды в день накладывать на кожу. Четыре вида таблеток. Ампулы для подкожных уколов. И семьдесят тысяч за раз. Препаратов должно хватить в среднем на месяц – одних чуть меньше, других чуть больше.

Света никогда не делала уколы, Егор тоже. Он смотрит обучающее видео в интернете и повторяет все действия: дезинфицирует кожу, собирает складку кожи – она тонкая, как пергамент, и просвечивает – и аккуратно вводит иглу под наклоном. Федя ревёт, как в последний раз. От вида его лица может передёрнуть, поэтому Егор смотрит только на шприц в своих руках и плавно вводит раствор.

– Разобралась? – спрашивает он у Светы, сидящей рядом.

Теперь они знают, как ухаживать за ребёнком, чтобы тот не умер. Пришла пора разбираться, как его вылечить.

Егор углубляется в поиски частных клиник. Синдром Фоули мало изучен, государственная медицина не занимается им вообще. Упоминают о нём немногие, а имеющаяся информация часто противоречива.

Ребёнок тем временем начинает кашлять: подолгу и без перерывов, словно пытаясь выкашлять свои убогие внутренности. Тёмные вены на лице превращаются в маску, а из красных глаз с набрякшими веками текут мутные слёзы.

Выбор клиники приходится отложить: у Егора на работе начинается новый серьёзный проект. Отпуск за свой счёт он уже использовал, да и не стоит провоцировать руководство: сейчас ему точно нельзя терять работу.

Света не находит себе места: ей кажется, что ребёнка надо срочно лечить. Она готова ехать в первую попавшуюся клинику, обнадёживающую позитивными прогнозами. Да, лечение они предлагают дорогое, но деньги – не то, о чём следует волноваться, когда твой ребёнок умирает. Егор успокаивает жену: у него всё рассчитано, и времени по вечерам должно как раз хватить, чтобы за неделю-полторы выбрать хорошую клинику.

Дважды они вместе с Федей выезжают на беседы: их приглашает руководство клиник, объясняя, что случай крайне редкий. А ещё этот случай сулит клинике большие барыши – так думает Егор и продолжает изучать медицинские статьи. Результаты – тезисы, контакты клиник и цены – он заносит в таблицу.

Практически везде им говорят, что в первую очередь необходимо провести обследование. «По результатам анализов и посмотрим, что можно сделать», – улыбается администратор, директор, главный врач. Света измученно улыбается в ответ: клиника приличная, здесь наверняка найдут хорошее решение. Егор спрашивает: «А какие варианты лечения могут быть выбраны в зависимости от результата?» – и достаёт блокнот.

Точно известно одно: для поддержания жизни ребёнка необходимо, помимо препаратов, проводить процедуры. Каждые три месяца надо сдавать комплекс анализов: процессы старения вызывают множество болезней. Помимо этого – еженедельные ингаляции для прочистки дыхательных путей, раз в два месяца – гемодиализ.

Света и сама, вслед за Федей, начинает походить на старуху. Он недостатка сна под глазами у неё залегли тени, волосы истончились, а кожа высохла. В один из вечеров, вернувшись домой, Егор находит её в болезненном возбуждении. Ему трудно разобрать её причитания. Скрывая лёгкую неприязнь, Егор обнимает жену: «Чшш, успокойся и не торопись». Он усаживает Свету на кухне и ставит чай.

Оказывается, Света сама нашла какую-то клинику «экспериментальной медицины». Специализируется та как раз на редких случаях, а ориентируется на современные западные разработки. Свете казалось, что Егор не очень-то прислушивается к её мнению, поэтому она решила съездить туда сама – вместе с Федей.

Принимал их лично глава клиники – заслуженный доктор Буров. Он осмотрел ребёнка и обнадёжил. Процесс преждевременного старения можно остановить прямо сейчас – нужно лишь правильно подобрать препараты. То, что используют сейчас Света с Егором – это, как объяснил врач, всё равно что заколачивать гвоздь ракеткой для бадминтона. Лекарства слабы и действуют на слишком широкий спектр проблем. Чтобы забить гвоздь, нужен молоток; чтобы вылечить малыша, надо воздействовать на причину болезни точечно. Они смогут подобрать нужный препарат – ведь у них есть доступ к медикаментам со всего мира, – но необходимо сдать специальный анализ.

Анализ дорогостоящий – около шестисот тысяч, – но в итоге даже с учётом покупки препаратов лечение выйдет гораздо дешевле, чем большая часть вариантов из таблицы Егора.

– Это просто счастье! – глаза Светы горят. – А ещё он напоследок меня обнял, а Федю поцеловал в лобик. Представляешь?

Она кидается Егору на шею, продолжая говорить. Она ведь с самого начала знала, что выход есть! Егор поглаживает её по спине.

Света хочет получить ответ: во сколько они завтра едут? Может ли Егор сразу взять с собой деньги? Или сначала лучше пообщаться с директором? Можно и по квитанции в банке оплатить, если Егор так хочет. Всё официально.

– Я подумаю и отвечу, – говорит Егор и уходит в душ.

Свете кажется странным, что он медлит в такой момент. После душа Егор садится за компьютер, а ещё через полчаса подзывает жену к себе.

На экране – истории людей, попавших в клинику к доктору Бурову. Во вкладках рядом – иски к его клинике на сайте арбитражного суда.

– Выиграть сложно, – говорит Егор. – Анализы они и впрямь проводят, а кроме этого по договору ничего не обещают. А то, что цена на анализы завышена в несколько раз, так это уже проблемы клиента, он на цены сам подписывается…

Света читает отзывы.

«Мошенники! Убийцы!»

«Сами виноваты, – отвечает кто-то. – Читать надо, что подписываете…»

«Мать умерла, в клинике бросают трубку…»

От льющегося с экрана чёрного негатива Свету начинает потрясывать. Неужели доктор обманывал? А ведь он целовал её ребёнка!..

Егор заключает её в объятия.

* * *

Егор выбирает клинику, где они сдают анализы. Иммунолог долго разглядывает результаты, перекладывая листы А4 с таблицами. Выписывает множество витаминов для поддержания иммунитета – он у малыша крайне ослаблен.

В среднем в месяц на лечение Феди уходит от ста пятидесяти до ста восьмидесяти тысяч. Сбережения, собранные Егором за годы работы руководителем IT-проекта, постепенно тают. Егор успокаивает жену: денег хватит на то время, пока они «разбираются в проблеме». Света спрашивает, что это значит. Егор отвечает: «Если Федю можно вылечить, то мы успеем найти решение, прежде чем у нас кончатся деньги». Фраза Свете не нравится, но она кивает. Егор, как всегда, прав.

В МГНЦ – медико-генетическом научном центре в Москве – их не встречает менеджер или главврач. Вместо этого приходится отстоять очередь в регистратуру и оплатить консультацию. И хотя они записывались на приём ко времени, кабинет занят, и они ждут на кушетке. Девушка, сидящая напротив, слегка кривится при виде ребёнка – или Свете это только кажется – и утыкается в телефон. Свете хочется ударить её, но вместо этого она с преувеличенной нежностью начинает успокаивать Федю, который опять плачет.

– Синдром Фоули в настоящее время не лечится, – говорит врач. – Можно продлить ребёнку жизнь, но полноценным членом общества он не станет.

«И никаким не станет», – думает Егор. Света такие версии уже слышала и лишь морщится: ей противны бессильные поролоновые доктора.

Врач достаёт бланк назначений и пишет перечень препаратов и процедур. Ничего нового: мази, таблетки, ингаляции, гемодиализ…

Они едут обратно. Света недовольна: похоже, с них попусту содрали деньги. Егор помалкивает и следит за дорогой. Дома они накладывают Феде мазь и укладывают его спать, а Егор ведёт Свету на кухню и прикрывает дверь. На ноутбуке он открывает свой документ со ссылками и начинает рассказывать.

Последние полгода он изучал информацию о синдроме Фоули. Достоверных фактов до недавнего времени он практически не встречал. Но вот на этом сайте впервые наткнулся на упоминание: американский IOM – институт медицины – проводит исследования.

– Я нашёл оригинальный документ, – Егор кликает следующую ссылку, и открывается сайт IOM. От мелкого текста на английском языке у Светы начинает рябить в глазах. – Краткая суть такая. Синдром Фоули вылечить нельзя. В этом сегодняшний врач прав.

Света пока не понимает.

– Так ты же говорил про исследования…

– Да. Они проводят эксперименты: подсаживают здоровый ген взамен того, который вызывает преждевременное старение. Есть успешные опыты на крысах… и провальные – на собаке.
Света молчит.

– Я посмотрел раздел финансирования: сколько они просят и сколько им дают. Насколько я могу судить, есть маленькая вероятность, что в ближайшие 10–15 лет синдром Фоули из неизлечимой болезни превратится в излечимую. Правда, его излечение не отменит те процессы, которые уже произошли, а лишь остановит их – в лучшем случае. То есть ребёнок так и останется уродливым, с массой болезней, вызванных старением и, вероятно, недоразвитым мозгом.

– Федя не уродливый…

– И надо помнить: если текущие исследования даже приведут к открытию, то доступно такое лечение, скорее всего, будет лишь в считанных местах и за огромные деньги.

– Ты веришь в это?

– Во что? В то, что мы сможем его вылечить?

– Нет, во всё… это, – Света указывает подбородком на экран. – Что нельзя его вылечить сейчас.

– Наверняка. Я вижу критическую массу авторитетных источников, которые утверждают одно и то же.

Егор поворачивается на стуле – лицом к жене.

– Вылечить Федю нельзя, – Света берёт Егора за руку, но он продолжает. – Никакой сколько-нибудь реалистичной возможности. Он никогда не станет полноценным человеком, мужчиной, а будет только висеть у нас на шее…

«Грудой мяса», – это Егор говорит уже про себя.

– Зачем ты… Ты же сам всегда говорил, что надо бороться!

– Бороться – значит действовать вдумчиво.

– Бороться – значит бороться за жизнь нашего сына! – в уголках её красных глаз в очередной раз взбухают крупные слёзы. Егор удивляется, что это происходит только теперь.

– Представь, – говорит он. – Просто представь, что наш малыш умер бы при родах. Ты знаешь, что вероятность этого была велика. Что бы ты тогда делала?

– Умерла бы от горя.

– Не умерла бы. Да, тебе было бы очень тяжело, – Света вскидывает на него лицо, но Егор продолжает, – Больно, да. Очень и очень плохо. Но ты бы пережила это. А что дальше? Только успокойся и постарайся ответить здраво.

Света чувствует ноющую боль в груди. Егор никогда не говорил так. Он не говорил, что всё будет хорошо, но ещё ни разу не заявлял, что точно не будет. Каким-то невероятным образом это внезапно заставляет её саму собраться. Она перестаёт чувствовать себя беспомощной.

– Думаю, я бы долго отходила. Не знаю, что дальше. И зачем.

– Мы бы попробовали снова.

– Что?..

– Мы родили бы нового ребенка, у которого, возможно, был бы хронический насморк, аллергия на кошек или еще что. Но не синдром Фоули.

– К чему сейчас эти разговоры?

– А вот к чему. Хочешь нового?

Света не понимает.

– Любимый… Ты очень хороший. Но ты же лучше меня знаешь, что у нас нет денег. На Федю-то с трудом хватает.

Егор кивает.

– Именно. Поэтому и не живёт наш здоровый и счастливый ребенок. Его жизнь украл инвалид, который никогда не выжил бы в естественной среде. И не смог бы передать свои гены потомству – впрочем, он и так их не передаст.

Егор, всегда такой родной и тёплый, становится вдруг чужим и колючим. От него несёт холодом больничной палаты. Света ощущает невольный порыв – передвинуть стул, чтобы заслонить собой дверь в спальню, где спит Федя. Защитить его… от собственного отца? Абсурд.

– Какая теперь разница? – говорит она. – Ты прекрасно знаешь, что мы не виноваты. Мы не выбирали Феде такую судьбу.

– Мы выбираем сейчас.

Думать и действовать рассудительно – так он её учил.

– Что ты предлагаешь? – тихо спрашивает Света.

– Я считаю, что поддерживать жизнь в… нынешнем ребёнке – пустая трата ресурсов, которые нужно направить на благое дело. А именно – на содержание и воспитание нового. Сейчас нам достаточно перестать вливать деньги в медицину – и наш нынешний ребёнок, – похоже, Егор намеренно избегает произносить имя сына, – долго не протянет. Его смерть никого не удивит, да и преступления мы не совершим.

Света смотрит мужу в глаза. Тот сидит спокойно, сложив руки на груди. Показывает: да, я опасен, но моя сила в узде – до поры до времени… «Что?» – Света внезапно осознаёт свои мысли, и те поражают её. В своём ли она уме, в конце-то концов? А Егор? Всерьёз ли говорит об убийстве собственного сына?

– Ты же знаешь, что есть шанс его вылечить, – говорит она.

– Шансы нужно оценивать здраво. Я действовал на пределе возможностей, чтобы помочь ребёнку. Работал, изучал все источники информации. Нам требуется, чтобы в ближайшие лет двадцать – а скорее всего раньше – нашли способ лечить синдром Фоули. Да ещё и так, чтобы вернуть развалину, которой к тому времени станет наш ребёнок, – к нормальной жизни. Как думаешь, какова вероятность этого?

– Я не знаю!!! – кричит Света. Федя в комнате начинает плакать. Света пытается встать, но Егор останавливает её.

– Подожди. Надо закончить. Так вот, вероятность этого мала. Навскидку, может, процентов пять. Умножь их на шанс, что новейшее, только разработанное лекарство получит наш ребёнок. Вот и получится итог – процента два в самом лучшем случае.

– Федя – наш мальчик! Конечно, они найдут лекарство!

– По моим прикидкам, будет иначе с вероятностью 98%. И все эти годы мы будем зашиваться на работе – в основном я, конечно – и надеяться на чудо. Альтернатива – воспитать нового здорового ребёнка. Достойного человека.

– Мы родители Феди. Именно он у нас родился, а не кто-то другой. И мы должны заботиться о нём и любить его таким, какой он есть.

– Должны? Кому конкретно, ему? – Егор указывает на дверь комнаты. – Не уверен, что он выбрал бы себе такую жизнь вместо смерти. Сейчас же он вообще ничего не может выбрать – он младенец. Если же говорить о долге, то как насчёт обязательства перед человечеством – оставить здоровое потомство? Скажешь, чушь? Может, и так! Но тогда и обязательство любой ценой удерживать от смерти того, кто жить не должен, – тоже чушь. Я хочу здорового ребенка, – заканчивает Егор неожиданно страстно.

– Я никогда не брошу Федю.

Егор барабанит пальцами по столу, но тут же останавливается, будто одёргивая себя. Когда он заговаривает, голос уже звучит бесцветно, едва ли не механически.

– Думаю, тут мы не придём к согласию.

– Не придём, – кивает Света. – Что же дальше?

– Я уйду, очевидно, – Егор пожимает плечами. – Это тяжело, но я всё обдумал и принял решение.

Свете начинает казаться, что всё это – глупая шутка. Егор не может так поступить – с ней и с сыном! Но человек, сидящей перед ней, выглядит чужим, и говорят они на разных языках. Света только качает головой.

– Я спать, – Егор встаёт.

Больше в этот вечер Света его не тревожит. Так же и на следующее утро: пока Егор собирается на работу, она кормит Федю и не смотрит на мужа.

Вечером, зайдя в квартиру, Егор застаёт в прихожей чужую обувь. На кухне сидят родители Светы. Сама она с Федей на руках зачем-то забилась в угол – и снова не глядит на Егора.

– Привет, Егор. Присядешь? – Вячеслав пожимает ему руку. Егор опускается на стул.

– Света рассказала нам с супругой поразительную историю, – Вячеслав делает многозначительную паузу, и тёща кивает. – Мы все знаем, как тебе тяжело. Представляю, как ты устал. Но сам понимаешь, что бросать ребёнка – совсем не вариант.

– Тут есть вопрос? – скучно уточняет Егор.

На лицах родственников – секундное замешательство. Но отвечает Вячеслав твёрдо:

– Думаю, никаких. Как я и сказал.

– Значит, ко мне вопросов нет. Я пойду. Сегодня я действительно устал, а мне ещё вещи собирать.

– Куда ты собрался?

– Пока у друга остановлюсь.

– Так ты всерьёз решил бросить Свету с ребенком?! – Вячеслав, похоже, поражён до глубины души.

– Об этом я и сказал. Полагаю, мы разведёмся. Разумеется, я буду платить алименты, положенные по закону.

– Ты прекрасно знаешь, что этих денег и близко не хватит! – Вячеслав повышает голос.

– Знаю. Но я уже объяснил свою позицию.

– Это подло!

Егор вдруг чувствует, что с него довольно. Он видит эту беседу наперёд… да что там, он мог бы предсказать её содержание до того, как было сказано первое слово. Он неуязвим для претензий: все обвинения слетят с него, будто песок. Но услышав про подлость, Егор решает, что пора закругляться.

– Ага, значит, вы решили поучить меня жить. А сколько вы пожертвовали на лечение нашего сына? Ах да, триста тысяч… Солидная сумма. Она буквально демонстрирует вашу озабоченность… ваши серьёзные намерения, – лицо Вячеслава начинает наливаться кровью. – Плазма – семьдесят, занавески – десять, тойота – шестьсот, ребёнок – триста. Я за полгода потратил миллион, а теперь должен положить и всю свою жизнь – ту самую, со счастливой женой и здоровыми детьми. И я сделал бы это не задумываясь – если бы верил в успех!

Тёща не проявляет солидарности с побагровевшим супругом – она бледнеет. Света по-прежнему не смотрит на Егора, но если до этого она качала Федю на руках, то теперь просто застывает с опущенной головой. Ребёнок, как ни странно, молчит.

– Окей, – Егор проводит над столом ладонью, подводя черту. – Теперь вопрос у меня. Представьте, что я уже ушёл – тем более, так оно и есть. Что будете делать? Я подскажу: все вместе вы сможете зарабатывать немногим меньше, чем я один. Надо, естественно, продать квартиру и обе машины. Вероятнее всего, с учётом стартового капитала, денег хватит на те самые лет двадцать лечения неизлечимого. Может быть – если реализуются те 2% – вы вылечите Федю и останетесь нищими. Если, конечно, напоследок найдёте где-то денег на операцию. И с вероятностью 98% вы просто останетесь нищими, а ребёнок умрёт. Туда же – в никуда – пойдут годы жизни, потраченные на его спасение.

Света поднимает голову.

– Это твой ребенок. Ты сделал его, и ты несёшь за него ответственность.

– Я тебя люблю, – говорит Егор. – И буду любить – ты меня знаешь. За вещами заеду позже. Квартиру пока делить не будем – найду, где пожить. Но знай, я оставляю за собой законное право: рано или поздно мне может понадобиться моя доля.

Егор складывает в рюкзак самое необходимое. Он не хлопает дверью, а аккуратно закрывает её своим ключом. Вот Свету и покинул последний защитник – самый мужественный и спокойный, самый разумный и надёжный. Мать уже оправилась от шока – она садится рядом и начинает бормотать что-то утешительное.

– Держись, Светик. Мы рядом, – говорит отец.

– А я-то что? – неожиданно ровно отвечает Света. – Я в порядке, это Феде нужна помощь. И Егор прав: машины надо продавать, а квартиры разменивать. Иначе мы не продержимся и года. И работать-работать-работать.

– Квартиру продавать? – уточняет мать.

Отец вмешивается:

– Ну, ты не руби с плеча. Это серьёзный шаг. Надо всё обдумать.

– А ты видишь другой путь? У тебя где-то завалялась пара-тройка лишних миллионов?

– Ну тише, Света, – отец недоволен. – Нам всем сейчас плохо. Держи себя в руках.

– Ладно вам, – говорит мать. – Слава! Сейчас Свете и без наших склок тошно. Уже поздно, и Феде пора делать процедуры. Утро вечера мудренее.

Света вновь опускает голову и глядит на Федю. Да, конечно, если отбросить чёртов материнский инстинкт – он некрасив. Уродлив ли?.. Во всяком случае, несколько неприятен. Но это её ребёнок. У неё есть варианты, где занять, заработать, украсть. У неё ещё остаются её два процента.

______________
Заранее спасибо за оценки и конструктивную критику!

Прокомментировать рассказ также можно у меня на сайте: http://victorumanskiy.ru/dva-prostenta/

С уважением, Виктор Уманский

Показать полностью
1384

Мирный договор.

Дед Семён был просто идеальным дедом. Так казалось при первом знакомстве. Вечно улыбающийся, юморной, добрейшей души человек. Бодрый не по годам-деду уже было за семьдесят-он был постоянно чем-то занят, куда-то спешил. Вечно озорной чуть хитрый взгляд, непрекращающийся поток шуток-прибауток и чуть ли не идеальной белизны седая борода. Вылитый Дед Мороз, вот ей-богу! Трое сыновей и в два раза больше внуков, просто души не чаяли в нём. Пусть получалось всё реже, но они очень любили приезжать к деду в деревню на лето. А уж как он их обожал, любил и старался баловать, описать просто невозможно. Баловал и самое главное никогда не ругал и не повышал голос. Кто бы что не натворил, каких бы неприятностей не случилось, максимум что делал дед Семён, это по доброму вздыхал и говорил: "Бывает, что уж там." В их семье не то что матерные, просто бранные слова не допускались.

Рядом с дедом Семёном казалось нельзя даже думать о плохом, просто не получалось. Он заражал своей не по-стариковски озорной улыбкой всех вокруг. Где бы он не появлялся, какое бы напряжение и негатив там не витали, дед мог одной фразой заставить всех смеяться и забыть о невзгодах. В маленькой карельской деревне дед Семён слыл главным весельчаком.


Но таким его знали лишь те, кто ни разу не был с ним на рыбалке, не ставил с ним сети. Те же кому посчастливилось рыбачить с дедом Семёном, а он как истинный карел это дело очень любил, знали его абсолютно другим. На рыбалке дед Семён был далеко не добреньким Дедом Морозом.


Я знал эту тайную сторону деда. Хотя почему тайную, об этом знали все деревенские мужики, каждого хоть раз да угораздило побывать с Семёном на промысле. Одного раза вполне хватало, что бы отбить охоту не только с дедом рыбачить, а и вообще разлюбить это дело навсегда. Рыбалка с дедом это уже было какое-то традиционное мужское деревенское испытание. Кто прошёл его, считал своим долгом подбить следующего, не познавшего ещё сего счастья, передать эстафету, чтобы потом посмеяться от души. Лет семь назад меня так же подставил сосед и я попал на рыбалку с дедом Семёном.


Дело в том, что на рыбалке, дед ругался на всех и на всё, материл на чём свет стоит самыми последними словами. Погоду, рыбу, сети, волну или её отсутствие, вёсла, лодку, ветер, саму рыбалку и тех кто эту заразу вообще придумал. Дед с одинаковым удовольствием костерил абсолютно всё.


Но больше всего самых нелицеприятных слов и выражений конечно же было обращено в адрес того, кто был в данный момент с Семёном на рыбалке. Уж если решил с дедом ставить сети, будь уверен, получишь самые отборные сливки ругательств и мата.


И не важно, новичок ты в нелёгком рыбацком деле или суперпрофессионал. Деду было всё равно кто его очередной напарник. Он одинаково был недоволен всеми и с одинаковым удовольствием обрушивал на голову очередного счастливчика поток нецензурной брани. Казалось, что сама рыбалка деда не интересует, ему нужна была разрядка, вдоволь поорать и поматериться на кого нибудь. Такая вот отдушина.


Он придирался ко всему, всё было не так как надо. Сидеть на веслах и работать ими правильно разумеется не умел никто, правильно ставить или снимать сеть тоже. И не дай бог ты хоть чуточку запутаешь эту чёртову сеть, или, о ужас, намотаешь на винт мотора лодки, дед тут же очень красочно и громко объяснит как тебе лучше сдохнуть. Я помнится, умудрился сделать это аж дважды. Никто не соответствовал требованиям деда Семёна, не заслуживал звания рыбака. Никто.


Как он ругался это вообще отдельная песня. Таких смачных и развернутых ругательств приправленных отборнейшим матом мне лично не приходилось слышать никогда ни до ни после той рыбалки. Дед даже не ругался матом, он на нём разговаривал. С лёгкостью прямо по ходу гневного монолога он выдумывал и тут же пускал в ход такие ёмкие матерноругательные словосочетания и фразы, какие вряд ли бы смог придумать кто-нибудь вообще, сколько бы бранных слов он не знал. Дед виртуозно комбинировал самые грязные слова и складывал их в новые ещё более грязные фразочки. Очень много метких и новых выражений пополнили деревенский лексикон с лёгкой руки, а точнее лёгкого языка деда Семёна.


Но таким не адекватом он был исключительно на рыбалке. Лишь ступив на берег он вновь становился наидобрейшим милым стариком, уста которого просто не могут сказать что-либо обидного никому.


Надо сказать, что жена его, Елена Егоровна, прекрасно знала об этой стороне своего Семёна. Ещё будучи молодой невестой, много лет назад, она узнала весь словарный запас будущего супруга. Наслушалась на десять жизней вперёд. Тогда же и поставила Семёну условие, вне дома он может разговаривать какими угодно словами, но дома даже думать исключительно прилично. И вот уже больше сорока лет, дед Семён неукоснительно следовал этой договорённости.


Годы шли и жителей в маленькой деревеньке становилось всё меньше. Молодежь торопилась сбежать в города, работы не было и люди разъезжались, пустых домов становилось всё больше. Обычная судьба обычной деревни, стать последним пристанищем старичков которым чужда цивилизация. Очень скоро в деревне не осталось никого, кто бы согласился на рыбалку с дедом. Пара тройка подходящих мужичков ещё оставалась, но запойное пьянство очень быстро свело на нет их дееспособность. Первое время деда выручал сосед Вовка. Толи потому, что был глуховат и вообще считался в деревне местным дурачком, толи просто прощал деду всё за его знаменитый самогон, но каждую неделю он исправно ездил с Семёном ставить сети. Вскоре не стало и Вовки. Пьяный вышел зимой ночью на крыльцо по нужде, поскользнулся, упал, да так и замёрз. Напарника у деда не осталось вовсе. Не с кем было ездить на рыбалку.


Ох и закручинился Семён. Не стало больше милого и весёлого старичка похожего на Новогоднего волшебника, просто не стало. Вместо него теперь ходил по деревне старый, вечно всем недовольный, жутко ворчливый и занудный дед. Не дарил он больше никому улыбок и веселья своим появлением. Его теперь наоборот сторонились все жители маленькой деревни. Никому не хотелось сталкиваться с угрюмой серой тенью деда Семёна. Он просто источал горе, его боялись словно прокаженного.


Первой не выдержала его жена, Елена Егоровна. Октябрьским вечером дед привычно сидел у телевизора и бухтел на дураков-ведущих, клоунов-политиков, и вообще на телевидение, как рассадник порнографии и зла.


-Ряпушка пойти должна. -вздохнул он вдруг тяжело, -Эээх, зараза.


-Собирайся! -неожиданно приказала жена, -Давай, собирайся и поехали!


-Ты чаво? -удивился Семён.


-А ни чаво! Собирайся сказала! Или хочешь на зиму без сига и ряпушки остаться? На кой мне это нужно, без рыбы и с ворчливым дедом зиму тягнуть.


Несколько минут дед молча буравил взглядом супругу, затем встал и также молча начал собираться. Никогда жена не ездила с ним на рыбалку, никогда. Знала для чего ему это нужно.


Но именно поэтому она и решилась вдруг его встряхнуть. Прекрасно понимала, чего не хватает Семёну. Принятый ими много лет назад мирный договор, пакт о не ругательстве, был на грани нарушения. Матерная бомба внутри деда могла вот-вот рвануть со страшной силой. И как мудрая женщина, Елена Егоровна пошла на компромисс.



Ветер был сильный. Стоило повернуться бортом против ветра как волна начинала плескать прямо в лодку. Сети путались.


Дед сидел на корме и молча спускал сеть в воду. Баба Лена была на вёслах.


-Возьми левым! Ещё! -командовал дед Семён, -Носом против ветру!


Елена Егоровна внимательно слушала и следила за мужем. Видела как ему тяжело, как он еле сдерживает себя. И вдруг она стала делать все наоборот, словно нарочно. Дед командовал вправо, она работала веслом влево, он кричал стоп, она гребла вперёд. В итоге за считанные минуты сеть оказалась намертво намотанной на винт мотора.


Семён бросил сеть и молча скрипя зубами смотрел на супругу. Очень ему хотелось высказаться, очень хотелось сорваться.


-Кричи! -твердо сказала жена глядя ему в глаза, -Давай кричи!


Семён засверлил её самым гневным стариковским взглядом и тяжело вздохнул.


-Бывает, чего уж там. Сейчас распутаем.


-Кричи, сказала! -жена ударила вёслами по воде, -Кричи! Пока не накричишься домой не поедем!


Дед впился в неё злым взглядом. Понял, что она умышленно его провоцирует. Всё понял.


И вдруг очень хитро улыбнулся и закричал. Громко, мощно, он кричал от всей души, выплескивал всё что накопилось.


Елена Егоровна поначалу смотрела на него очень удивлённо, она не ожидала того, что сделал её Семён. Она не понимала ни единого слова из его пронзительного крика.


-Ах ты чёрт карельский! -она залилась смехом, просто вдруг всё поняла.


Дед Семён кричал и ругался на неё. Очень сильно ругался. Но делал это на своём родном, уже почти позабытом карельском языке.


-Только по матери сильно не полощи, -смеялась баба Лена над тем как кричит дед, -А то тёща тебе устроит на небе.


Так с дедовскими криками и смехом Елены Егоровны рыбалка и прошла в тот день. И кстати быстро прошла, дело спорилось. Так они ещё несколько лет и ездили на рыбалку вдвоём со смехом и криками. И дед Семён вновь стал милым и добрым старичком. Компромисс, однако.

Показать полностью
25

Точка G.

Будильник трезвонил не умолкая уже минут пять. Целых пять мучительно долгих минут, Алексей боролся с дьявольским желанием превратить звенящий механизм в никчемную кучку винтиков и шестеренок. Вот просто взять и одним ударом отправить железку к праотцам, к чёрту, богу, ко всем сразу. Жаль это невозможно, никто не интересуется такими бездушными тварями, ни рай, ни ад. Да и нет смысла, на работе сразу выдадут новую звенящую скотину под роспись и может так случиться, более громкую и противную. Придётся вставать.

Алексей открыл один глаз, вытянув руку нащупал на тумбочке будильник и нажал кнопку. Звон сверливший голову прекратился. Пора на работу, пора.


Открыв второй глаз, Алексей понял, что выпил вчера больше чем обычно. Комната закружилась в дикой пляске вызывая тошноту. Пришлось обратно закрыть один глаз и вновь превратиться в страдающего диким похмельем циклопа.


Через час Алексей уже был на работе. Работа находилась рядом, буквально через дорогу, но лифт привычно не работал и на двадцать третий этаж пришлось привычно подниматься пешком, вот и вышел целый час. Лифт никогда не работал, так было задумано. Алексей поднимался наверх, преодолевая этаж за этажом, обливался потом - стояла привычная жара - и тихо материл своего работодателя и бесполезный лифт. На уровне пятнадцатого этажа он, как обычно остановился, чтобы привести дыхание в норму, как обычно, твердо решил бросить курить и двинулся дальше штурмовать этаж за этажом ругая жуткими словами чёртову работу.


Он ненавидел свою работу. По-настоящему ненавидел. Поэтому и опаздывал, прогуливал и откровенно забивал на неё. Понимал, что это бесполезно. Сам уйти он не мог, а уволить его было просто нельзя. Его работа не предполагала увольнения в принципе. Да и не за что было его увольнять, несмотря на крайне наплевательское отношение к своим обязанностям, он уже четыре года являлся одним из ведущих сотрудников ведомства. Он опаздывал, прогуливал, откровенно забивал, но план выполнял точно в срок. Выполнял и ненавидел.


Алексей поднялся наконец на свой этаж и остановился. Весь сырой от пота, красный от длительного подъёма и похмелья, он просто стоял в коридоре пытаясь отдышаться. Лифт не работает, кондиционер конечно же тоже, ненавистный офисный ад.


Он вдруг увидел, дверь его кабинета была незаперта, хотя он точно помнил, что закрывал уходя накануне, вот и ключ в кармане. Мало того, он сразу понял, в его кабинете кто-то есть, яркий свет бил из щели приоткрытой двери расползаясь и тая в темном коридоре. Что за чертовщина?


Он резко открыл дверь и вошёл. Всё было, как обычно, его рабочий стол, десяток мониторов источали изображение и свет, всё, как всегда. Кроме одного, в его кресле был посторонний. Алексей очень этого не любил. Он ненавидел свою работу, но ещё больше он ненавидел когда кто-то влезал в его дело, вторгался на его территорию.


-Опаздываете, Алексей Витальевич. -шутливо укоризненно произнёсла названная гостья поворачиваясь в кресле, -На полчаса уже опаздываете.


Алексей стоял в дверях и злобно сверлил взглядом сидевшую в его рабочем кресле наглую блондинистую красотку. Её строгий белоснежный костюм резко контрастировал с тёмной и пыльной обстановкой кабинета, десять светящихся ядовитым светом мониторов не могли даже соревноваться с этой чистой белизной.


-Ну и какого хера? -выдавил из себя Алексей предчувствуя подвох.


-Мария. -улыбаясь вскочила из кресла гостья и шагнула навстречу Алексею протягивая руку, -Ваш стажёр и проверяющий в одном лице.


Алексей ещё раз окинул взглядом блондинку и отодвинув её в сторону левой рукой прошёл к своему креслу. Плюхнувшись на своё рабочее место он отодвинул верхний ящик стола и с удовольствием достал банку пива. Щелчок, долгий глоток, жизнь хороша. Хотя какая к чёрту жизнь? Работа Алексея не предполагала жизни. Он достал из внутреннего кармана пиджака мятую пачку и вытряхнул оттуда сигарету, решение бросить курить так и осталось где-то там, на уровне пятнадцатого этажа.


-Вы не совсем рады, я правильно поняла? -услышал он за спиной голос новоявленного стажёра-проверялы.


-Вопрос всё тот же, какого хера?


-Ответ всё тот же. -Мария взяла стул в углу кабинета и поставила его рядом с креслом Алексея, но увидев его неодобрительный взгляд садиться не спешила, -Проверка и стажировка, вот зачем я здесь.


-Про стажировку понял. Что за проверка?


-Обычная. -блондинка Маша улыбнулась как можно добрее, стараясь расположить к себе недовольного собеседника, -Сверху отправили, я приехала. Ничего особого.


-В конце года то? Как же, ничего не обычного. -Алексей сделал глоток пива, сунул в рот сигарету, чиркнул зажигалкой и сделав затяжку продолжил, -Все самые необычные проверки как раз в конце отчетного периода и случаются. Так что вопрос всё тот же.


Алексей повернулся и в упор рассматривал стажёрку. Костюм белый нацепила специально, он сразу это понял, хочет выделиться, подчеркнуть откуда прибыла. Зря, ад есть ад, выпендриваться и хвастать нечем, здесь неважно откуда ты. Зачастили что-то падшие к нам, ой зачастили. Интересно, совсем списали из райских кущей за профнепригодность или так, на пятнадцать суток отправили? Хотя судя по тому, как явно пытается своим белоснежными нарядом показать, что она здесь чужая, выделиться, значит надеется убраться отсюда как можно скорее. Значит всё таки просто в наказание сослали ангелочка, где-то оступилась вот и отхватила пятнадцать суток в аду для профилактики.


Как же, вернётся она. Алексей ухмыльнулся. Никто ещё не возвращался. Здесь можно абсолютно всё. Всё, что ТАМ запрещено и считается грехом, здесь можно и даже поощряется. Курить, пить, употреблять, объедаться и желать кого угодно, всё доступно и возможно. Здесь это обычное дело, настолько обычное, что даже неинтересно. А там запрещено и греховно, а значит очень хочется. Так что никто не возвращается. Пятнадцати суток хватает за глаза, чтобы соблазнить самую праведную душу. Алексей не припомнил никого кто бы выдержал это испытание. Испытание соблазном.


А кстати, симпатичная снежинка! Алексей вдруг понял, что нагло поедает глазами девушку. Молодая, на вид лет двадцать всего. Хотя тут не угадаешь, ангелы не стареют телом, это здесь в аду приходится дряхлеть и умирать снова и снова. Стройная фигурка, пышная грудь обтянутая тканью белой блузки так и просилась в руки, красивые губы, манящий взгляд скромницы. Алексей почувствовал острое желание овладеть нежным ангелочком, ласкать и любить её.


Они вдруг встретились глазами и Алексей поежился, словно от разряда микротока. Нежный глубокий взгляд зеленых глаз пробирал до мурашек на сердце, забирался в самую душу.


Стоп! Какая к чёрту душа? Ты ангел смерти высшего разряда. Ты в аду, ты умер, у тебя нет души. Просто нет! И при жизни то не было, а здесь и подавно.


Алексей отвернулся, уставился в один из мониторов и схватив со стола мышку стал нервно щелкать по клавише указательным пальцем, бесполезно открывая и закрывая папки на рабочем столе компьютера. Он испугался, очень испугался. Её взгляд поразил его молнией, дьявольским соблазном, вызвал в нём то, что он давно забыл, тоскливое желание жить и любить. Он и при жизни этого боялся до жути. Этого только не хватало!


Здесь в его аду можно всё. Курить, пить, употреблять, объедаться и желать кого угодно. Но любить - НЕТ! Нельзя, а значит чертовски хочется.


Так вот для чего она здесь, понятно. Напомнить ему о том, что он потерял умерев, чего больше не в праве испытывать и чувствовать. Напомнить ему, что он в аду.


-Алексей, что-то не так?


В её вопросе ему почудилась издевка. Она ведь явно поняла, что зацепила его. Она этого и добивалась, зараза. Точно! Для этого и нацепила свой ярко белый костюм. Чтобы подчеркнуть свою красоту, быть вспышкой, яркой и сражающей наповал.


-Вы с проверкой явились? -его голос чуть заметно дрогнул, -Пожалуйста, проверяйте.


Мария придвинула к нему стул и села.


-Меня направили к вам с проверкой не просто так. -в её руках вдруг словно из воздуха появилась белая папка, она раскрыла её и стала деловито выкладывать на стол таблицы и графики, -Как вы верно заметили, сегодня последний день отчетного периода, а у вас, как говорится, конь не валялся. Квартальный план по грешникам не выполнен даже на половину.


-Бывает. -Алексей мельком взглянул на появившиеся на столе таблицы, -План по грешным душам никто не выполняет...


-Да, я знаю. -она перебила его, -Никто не выполняет, а вы всегда и в срок. И всегда в последний момент. Вот я должна проверить и узнать, как это у вас происходит.


Алексей повернулся к ней и посмотрел в упор. Да, он всегда выполнял работу в последний момент, практически в последний день. У него была своя методика работы, его секрет. Он не раскрывал его никогда, не любил когда лезли в его дело, но сейчас это был явный вызов. И он должен ответить.


-То есть, вы хотите знать как я выполняю работу?


-Да. -Мария смотрела ему прямо в глаза и хитро улыбалась, -Очень хочу, Лёша.


Кошачий зелёный взгляд снова обжёг Алексея. Он боялся её взгляда, боялся боли и в тоже время желал её. Её глаза были слишком красивы и... слишком родными, что-ли, знакомыми.


-Хорошо. -он отвернулся к мониторам, -Смотрите.


Несколькими кликами мышки он выключил все мониторы оставив изображение лишь на одном. На экране была дорога, обычное шоссе с проносившимися в обе стороны потоками автомобилей. Алексей увеличил изображение и повернулся к Марии.


-Знаете, что это за место?


-Нет. А что это?


-Люди называют это место Долина смерти. Я называю Долиной грешников.


-Почему?


-А вот почему. -Алексей вернул свой взгляд на монитор, -Здесь периодически случается вот такое.


Он кликнул мышкой. Один из автомобилей на экране вдруг потеряв управление пробил ограждение между полосами и вылетел на встречку. Вся авария заняла меньше минуты. Меньше шестидесяти секунд и четыре автомобиля превратились в стальные лепешки, еще семь пострадали чуть меньше. Счётчик в углу монитора ожил и стал отсчитывать жертв. Один, два, три, цифры ползли медленно. Отсчет на экране замер на девяти. Девять новых душ. План Алексея на квартал был выполнен. Это была его методика, его секрет.


Алексею не пришлось ничего придумывать, не понадобилось. Именно так он и умер четыре года назад, в точно такой же аварии в Долине грешников.


Он не просто погиб тогда. Он был виной той страшной аварии. Как обычно, возвращался с работы, был вечер, час пик и шоссе было забито. Он был очень зол тогда, чертовски зол. Его повышение досталось другому, коллега падла обошёл его в мастерстве лизать задницы руководства. Вместе с ним ехала его девушка, секретарша офиса, они встречались уже почти два года. Она весь день пыталась с ним поговорить, намекала на необходимость серьёзного разговора, но он лишь отмахивался, было не до того. На свою беду именно в дороге, на том шоссе, она решила всё же поговорить не откладывая более. Словно контрольный выстрел в голову, Алексей был добит словами о расставании. Его девушка объявила об уходе всё к тому же коллеге жополизу. Сука!


Он не ответил ей ничего. Несколько минут они ехали в абсолютной тишине. В мёртвой тишине. А затем он решил, что терять больше нечего, с силой вдавил педаль газа в пол, и резко вывернул руль влево. Напоследок он успел взглянуть в её испуганные глаза. Этот трофей он не отдаст!


Всё заняло меньше минуты. Алексей ушёл забрав с собой ещё трёх человек, три души стали его невольными попутчиками. Так он и стал Ангелом смерти. Так это стало его работой, забирать грешные души, стало его адом.


-Халтура! -услышал он вдруг и повернулся на голос.


Мария сверлила его своим изумрудным взглядом.


-Халтура? -Алексей удивлённо пожал плечами, -Халтурой была моя жизнь. План выполнен, руководство будет довольно. Всё, как всегда. Это просто работа.


-Просто работа? Ваше дело, Алексей, ваша работа, забирать грешные души. Понимаете? Грешные!


-Процент брака у меня минимален. Это люди, они все грешные! Абсолютно все! Вы тоже жили когда-то, должны знать.


-Нет не все! Или дети тоже грешны? -изумруды Марии засверкали выступающими от гнева слезами.


Алексею стало не по себе, даже слегка жутко. Этот нежный, скромный и возбуждающе гневный одновременно взгляд был ему знаком. Эти предательские пытающиеся прорваться слезинки были до боли знакомы. Откуда?


-Дети как раз и есть тот маленький процент брака в моей работе. -он вздохнул и отвернулся, -Процент случайности.


Алексей залпом допил пиво из банки и швырнул пустую тару в мусорное ведро под столом, достал сигарету и закурил.


-Как был бездушной офисной крысой, так и остался.


Он резко повернулся и впился взглядом в лицо сидящей рядом блондинки. Он искал ответа в её глазах, в ней.


Кто ты, чёрт побери? Какое новое испытание мне подкинули? Кто-то из бывших?


Он боялся неизвестного, очень боялся. И при жизни на земле боялся, а здесь в аду любая, даже самая малюсенькая неизвестность грозила новой болью. Место такое, раз уж попал - будет больно. Найдут способ, поверь. Из твоей жизни вытащат все страхи и комплексы, всю испытанную когда-либо боль и подарят в новой упаковке. Будут дарить каждый день. Нет здесь котлов, кипящей смолы и огня, нет чертей с вилами, не придумывайте. Это всё прошлый век! Здесь есть всё, чего вы боялись будучи живыми. Боялся высоты? Получите! Страшился смерти родных? Будешь видеть и переживать их кончину день за днём бесконечно. Боялся любви? Получишь! Ещё как получишь. Самую нервную, ревнивую, изматывающую душу и рвущую сердце, безответную. Другой любви в аду просто нет. Любить нельзя, но, сука, хочется...


Алексей именно поэтому всеми силами показывал, как он ненавидит свою офисную работу, лучше уж такой ад. Он пытался и при жизни спрятать свои настоящие страхи, скрыть то, чего боялся по-настоящему. Когда жил скрывал от себя, а умерев прятал от настоящего ада.


-Что, не узнаёшь? -сквозь слёзы улыбнулась Мария, -Четыре года к тебе попасть пыталась. Четыре долбанных года в аду!


Он вспомнил. Просто вдруг вспомнил. Нет, не её, он вспомнил зелёный взгляд с набегающими пеленой слезами.


-Как? Не понял, что за...


-Что ты не понял?


-Ты здесь какого хрена?


-В аду то? -Мария чуть задумалась, -Из-за любви похоже.


Алексей вспомнил эти кошачьи глаза, вспомнил эти осколки слёз. Практикантка Настя. Офисная девочка на побегушках, серая мышка, подай-принеси. Он вспомнил с каким обожанием она смотрела на него, как неумело скрывала свои детские ещё чувства. Он воспользовался ей однажды, грех был не воспользоваться её любовью. Был очередной корпоратив, Алексей был привычно пьян, всё было, как всегда, . Один танец, пьяные слащавые бредни на ушко молоденькой доверчивой дурёхе и вот уже он размашисто трахает её в офисном туалете. Тогда он забрал её невинность. Просто, по-пьяне, играючи, забрал и забыл. Она была ему не нужна, ещё один трофей, очередная звездочка на его боевом фюзеляже. Тогда он жалел лишь об испачканной кровью любимой итальянской сорочке, не более.


-Настя?


-Не угадал. Я Маша. Это на земле я немного побыла Настей. Когда за тобой присматривала. Когда была ангелом-хранителем. -Маша грустно улыбнулась, -Твоим ангелом.


-Если ты ангел, то какого чёрта в аду делаешь?


-Ну я уже не ангел. Четыре года как не ангел. -Маша протянула руку к лежащей на столе пачке и ловко выудила оттуда одну сигарету, -Дашь прикурить?


-Вопрос всё тот же. -Алексей чиркнул зажигалкой и поднёс дрожащее пламя к Марии, -Здесь какого чёрта?


-Не справилась с заданием. -ответила Маша выдыхая дым, -Не спасла твою душу, тогда четыре года назад.


-За это в ад не отправляют.


-Ну так я не просто не справилась. Я тебя и погубила тогда. Знаешь, просто запороть первое же задание - это одно, а вот влюбиться в своего подопечного и из-за этой чёртовой любви погубить его, это совсем другое. Но я умудрилась всё это исполнить. Грешна!


Маша сделала затяжку и выпустив струйку сизого дыма вдруг рассмеялась.


-Что ты так смотришь удивлённо? Да я глупая влюбилась в тебя, что поделаешь, я умерла в семнадцать так и не познав любви, а меня направили оберегать душу молодого казановы. А когда ты попользовал меня и забыл на следующий день, я лишила тебя повышения, просто слегка подправила твой годовой отчёт и повышение тю-тю, уплыло. Вот так. Не получилось из меня ангела, извини. И не надо на меня так смотреть волком, грехов у тебя хватало и без моей нечаянной помощи, без моей любви. -Маша вдавила выпачканный помадой окурок в пепельницу, -Или ты на рай рассчитывал с твоей то жизнью?


-Суку выключи. -просипел Алексей, -Тебе не идёт.


-Прости. -Маша отвернулась, -Нахваталась за четыре года. Ну что, будем работать вместе? Я люблю тебя, несмотря ни на что люблю и это мой ад, извини. Поэтому я и здесь. Ответила на твой вопрос?


Алексей практически не слышал её, то что его слух и улавливал абсолютно не принималось памятью. Он любовался зелёным светом её глаз, тонул в них. Он принимал новое испытание преисподней с маниакальным удовольствием, влюблялся. Влюблялся в её силу, в то, чего ему не хватало при жизни, влюблялся в то, что боится её. Он просто вдруг понял, что теперь влюбиться не страшно. Совсем не страшно. Он боялся чувств, категорически их отвергал при жизни. Пугало само слово любовь. А теперь нет. Теперь у него была вечность впереди, он знал, понимал, что это всего лишь испытание - ад нашёл его эрогенную зону, его точку G и будет дразнить не давая кончить, сладкая мука будет бесконечной. Поэтому и не страшно. Он боялся живой любви потому что знал - она закончится, а здесь ей не дадут умереть, она будет длиться вечно.


Теперь это был их общий ад. Любить и ненавидеть друг друга.

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: