Бездна. Часть 1/4⁠⁠

Девяносто седьмой

Я направил ствол лазера ей в лицо. Девушка отшатнулась, ударилась икрами о край ветхого дивана и, не удержав равновесия, рухнула на него.
— Нет... — не в силах поверить, прошептала она.
— Я не могу поступить иначе.
— Стой, — она выставила вперед дрожащую руку. — Я могу помочь тебе.
— Интересно чем?

Что эта шалава может предложить? Перепихон меня уже не интересует.
— Я знаю, как… выбраться отсюда. Сбежать из… Гигахруща, — запинаясь, ответила Галина.
Я тяжело вздохнул, не сводя с неё взгляда.
— Это невозможно.
— Возможно, — девушка попыталась встать, подняв ладони кверху и таращась на ствол. — Позволишь?

Я мотнул лазером в сторону, давая ей добро. Вдруг действительно покажет что-то дельное.

С трудом передвигая ноги по выцветшему ковру, она подошла к столу, покрытому потрескавшейся цветастой клеёнкой. Вытащила из ящика ржавый нож и, боязливо взглянув на меня, принялась приподнимать одну из досок прогнившего пола. Под ней лежал тубус. Стоя на коленях, девушка открыла его и вытащила мятый лист пожелтевшей бумаги.
— Вот, смотри.
— Что это?
На листе карандашом была нацарапана схема нескольких этажей, если верить пометкам, на десятки уровней ниже. Столько людей пытались понять устройство Гигахруща, но за долгие годы так и не смогли начертить чёткий план многоэтажки. Даже в командном пункте висела карта неполных трёх уровней, кроме нашего. Если бы не лифты, люди бы могли заблудиться и оказаться непонятно где даже по дороге на работу или с нее, когда возвращались в свои каморки. И путь домой занимал бы целые дни. А эта шлюха вот так просто начертила огромную схему?
— На нижних этажах есть завал… И через щели между камнями можно увидеть свет…
— На нижних этажах? Там, где полчища тварей? Где нет освещения, сирена не пашет, и никто не устраняет последствия?
— Послушай, я не была там, но знаю, о чём говорю. Эта карта от деда, он…
Договорить ей не дал смертоносный луч лазера. С такого близкого расстояния он оставил от её головы лишь горстку пепла. В глазах после вспышки на мгновенье помутнело, в затылок отдало острой болью. Сердце забилось гулко и часто.

Чёрт. Протерев глаза и громко выдохнув, я восстановил пульс. Обычное дело. Я шагнул вперёд и пару секунд рассматривал махровые круги копоти, расползающиеся по плечам трупа. Ещё два нажатия кнопки лазера, и тело превратилось в горку вонючей чёрной золы. Я засунул за пазуху бумагу Галины и вышел в коридор. Бросил в ячейку бетоногранату и рывком закрыл гермодверь. Лёгкий хлопок взрыва и шум расползающейся, мгновенно затвердевающей пены. От Галины остались одни воспоминания.

В них я драл её на старом облезлом диване каждый свой выходной. Драл с исступлением, всякий раз, как в последний, пытаясь отделаться от кошмаров рабочих будней. Прожжённая блядь, о ремесле которой тут знают в каждой ячейке, а всё равно стеснялась, то и дело прикрываясь колючим шерстяным одеялом. Талонов брала, будто жила среди элиты верхних этажей, а не в задрипанной каморке, до которой от лифта ещё порядком пройтись нужно. Она-то, дурочка, если не влюбилась, то доверием прониклась уж точно. Ведь я был у нее не единственным ликвидатором. И удачно, что карту именно мне показала. Сбежать я отсюда, конечно, не планировал: если и существует что-то за бесконечными коридорами, пусть наверху решают, как с этим поступить. Но проверить информацию и отличиться перед начальством я точно собирался. Мои воспоминания рассеивались так же стремительно, как твердела пена за дверью, в сердце что-то неприятно ёкало. Старею, наверное. Надо бы в медпункт заглянуть.

Рапорт о ликвидации гражданского подать по протоколу необходимо было безотлагательно. Я радовался такому естественному предлогу сразу пойти в ячейку. Задраив гермодверь, ткнул кнопку питания терминала связи, пока шла загрузка, быстро вытащил из-за пазухи карту и засунул за потертый узорчатый ковёр на стене. С этим потом разберусь.

Если соседи что-то и слышали, точно не скажут: себе дороже. Приятельницу не вернёшь, а по инстанциям затаскают. Выходной, конечно, дадут, а вот талонов за пропущенное время пару лет ждать придётся. Кому оно надо, да и ради чего? Выход — это легенда, сказка. Даже дети в неё не верят. Скорее всего, карта фальшивая, но прежде, чем докладывать начальству, я должен был убедиться. Терминал пискнул, и я принялся писать рапорт.

«Пришёл со смены в восемь тридцать. В восемь тридцать две поступил звонок от гражданки Петровой, с которой я состоял в отношениях интимного характера. Петрова просила срочно прийти, сообщив, что ей нужна медицинская помощь. Поспешил на выручку товарища. Переодеться в гражданское не успел, имел при себе боевой лазер, модель БЛ-68. На месте обнаружил на предплечье у вышеупомянутой гражданки следы контакта с последствиями Самосбора: черную плесень. Принял решение ликвидировать заражённую во имя общего блага».

Я нажал «отправить», и, не дожидаясь ответа, поспешил в ячейку командного пункта.

Терентий

«Почувствовали запах сырого мяса? Увидели разноцветный туман? Сомневаетесь в том, что происходящее перед вами реально? Срочно прячьтесь за герметичной дверью! Идёт Само…» — от замызганного плаката, висевшего у лифта, был отодран кусок. Отличный совет. Забыли только написать, что, если вас не снесет безумная толпа по пути к герме, придется ещё подраться, чтобы оказаться по ту сторону. На двенадцатом этаже каждый сам за себя. Закон джунглей. Повезло, что вчера, во время Самосбора, я был ближе всех к двери. Забился в самый дальний угол и наблюдал, как в комнату вламывались десятки людей. Когда вентиль повернулся, из коридора еще долго доносились глухие удары и мольбы о пощаде. Слышался детский плач, истошный женский крик, мужские голоса наперебой то угрожали, то пытались подкупить. Но с маргиналами этот трюк не сработает. Мы в джунглях.

Во всём этом есть и свои плюсы. Плесень, оставшаяся после Самосбора, ядовита только в первые несколько часов. А потом, когда приобретает зеленоватый цвет, из неё получается отличное курево. Порой ликвидаторы не слишком усердно работают граблями и пропускают небольшие участки. Так и сейчас — рядом с плакатом с инструкцией на побелке висела плесень. Стоит только ее собрать, немного подсушить и скрутить в клочок бумаги — и ты на пару часов забываешь про окружающее дерьмо. Оглядываясь по сторонам, я поднял пыльный осколок и соскрёб на найденную когда-то тетрадь болотного цвета массу. Перевязал обложку резинкой и засунул в карман.

Нужно убираться отсюда.

На ужин меня ждали две пойманные ночью крысы и треть кружки ржавой воды. Но, если сделать приличный косяк из того, что припрятано между страниц, можно представить всё, что угодно. Даже, что на грязном столе лежит не выпотрошенный труп грызуна, а генсековский обед. Я развернул тетрадь и отправил плесень сушиться на пыльную полку.

Чуть позже отломил кусочек подсохшей массы, завернул в бумажку. Усевшись на грязный пол, я оглядел пустую комнату и глубоко затянулся. Чем бы ни было это явление, названное Самосбором, мне плевать. В отличие от других я не задаюсь глупыми философскими вопросами. Не ищу выход из Гигахруща — это всё равно бесполезно. Мы здесь родились, здесь выросли, и здесь помрём. Каждый вечер я слышу ругань соседей — как Марта поливает грязью своего нового ухажёра, как старый маразматик разговаривает сам с собой, рассказывая сказки про жизнь вне этих стен, как кричит младенец, а потом этому самому младенцу читают другие сказки: что он вырастет и станет великим человеком, переберется на верхние этажи, будет работать на Партию. Чушь собачья. Его мамаша во время следующего Самосбора не успеет за герму, и он труп. Очередная смачная затяжка, и все эти голоса, раздающиеся из-за стен, смешались в один монотонный гул.

Утешало ещё и то, что деление на этажи было условным. Двенадцатый — это так, чтобы считать было удобно. На самом деле под нами бесчисленное количество таких же одинаково стрёмных ячеек. Равно, как и над нами. И в каждой из них сейчас любят, ненавидят, мечтают, убивают. В Гигахруще нельзя отделаться от мысли, что ты — часть огромного муравейника. И если многие боятся Самосбора, уносящего сотни жизней, то я его жду. Только плесень, оставшаяся на стенах после него, помогает мне не вскрыть себе вены ржавым гвоздём.

Голоса снова стали отчетливее. Слишком рано: недосушил, похоже. Младенец в кои-то веки молчал, да и от Марты слышен был только скрип пружин старого матраса и сдавленные вздохи. А вот у деда, как ни странно, явно был гость, он громко говорил противным, скрипучим голосом. Не то чтобы мне было интересно, прислушался скорее рефлекторно. Разобрать слов не получалось, вскоре они стихли, сменившись на глухие удары. Перед глазами поплыли зелёные круги. Нет, всё же — пересушил. Раз зелень застит глаза, значит и звуки нереальны. В натуре, когда это Марта еблась среди дня, а малой не орал с голоду?

«Третий... Третий...», — настойчиво скрежетал голос за стенкой, перемежая это слово другими, менее разборчивыми, пока я наконец не услышал чёткое:

— Терентий, ты там?

Наверняка глюк, но холодный пот уже заструился между лопаток. А вдруг под дурью пропустил сирену, или она не сработала, и меня морочит Самосбор? Я глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух. Воняло сыростью, грязными носками, палёной шерстью и жжёной плесенью. Знакомые запахи. Ничего общего с сырым мясом. Но всё равно я, крадучись, подошёл ко входу и послушал шум из коридора: Самосбора явно там не было. За долгие годы я научился безошибочно узнавать эти характерные шорохи, раздающиеся, когда все стенания опоздавших уже умолкли. Да и к единственной на этаже герме никто не ломился. Всё в порядке.

— Терентий! — властно прозвучало прямо из решётки вентиляции под потолком. Я на цыпочках подошёл к столу и почти бесшумно вскарабкался на него. Встал во весь рост, осторожно приникнув ухом к закрытому пластиковой сеткой отверстию. — Я знаю, что ты там! — вонзилось мне прямо в барабанную перепонку. — Я чую смрад твоего курева!
— Да здесь я, — хоть зелень перед глазами пропала, ощущение, что разговариваю с галлюцинацией, никуда не делось.
— Есть работа, — в вентиляции зашуршало, будто в неё что-то пропихнули. — Получишь сотни талонов. Будешь нормально питаться, а не пытать соседей вонью горелой крысятины, — если б не отвратительный тембр, голос звучал бы вкрадчиво.

В мгновение ока я спрыгнул со стола и ломанулся к двери. На долю секунды посетила мысль постучаться к деду, встретиться лицом к лицу с его гостем.
— Прекрати бегать, ëб твою мать! — голос из вентиляции наполнился яростью. — Я всё слышу!

«Нет, дерьмовая идея. Не хочу видеть этого хрена, кем бы он ни был!». Я вновь забрался на стол и со страху слишком громко рявкнул в ответ:

— Чего тебе?!
— Когда мы договорим, сними сетку и забери пакет. Обещаю, содержимое тебя порадует, — скрипучий вновь говорил ласково. — Там лишь задаток. Сделаешь работу, получишь гораздо больше. Нужно сходить вниз. Разобрать завал и сделать снимки того, что за ним. Вернёшься, и я сам тебя найду.
— Иди ты нахуй! — Нет, это точно глюк. Окончательно уверившись, что разговариваю с собственным приходом, я рассмеялся и, пошатнувшись, плюхнулся со стола на матрас. Пружины больно впились в тело сквозь рваную обивку.

Весело мне было лишь мгновение, но по инерции я продолжал ржать, катаясь по матрасу и давясь смехом. «...Нет выбора... не согласишься — пожалеешь... найду...» — хрипел разгневанный голос из вентиляции, а я всё хохотал, пока не стал задыхаться. Пересушил, блядь! Пропустил момент, надо было сразу положить в тёмное место! Я с трудом дополз до кухни и, схватив с закопчённой сковороды недоеденную крысятину, принялся с остервенением жевать. Спазмы отступили. Плач младенца снова словно ножом резанул слух. Марта вновь ругалась с сожителем. Дед Макар молчал, как и его гость. А я прямо на полу кухни провалился в беспокойный сон.

Разбудил меня гул голосов, идущий из коридора. Лампа светила тускло, вполсилы, значит стояло раннее утро. Я поплёлся к двери и некоторое время вслушивался в бормотание за ней. Сообразив, что случилось, отодвинул щеколду и вышел в коридор.
— Здорово, Терентий! — кивнул Мартин ухажёр, но руки не подал.
— Откинулся дед, — сказала Марта, мотнув головой в сторону чёрного мешка, что выносили из ячейки Макара два совсем зелёных ликвидатора. — Давно пора. Древний, как Гигахрущ, да и из ума выжил.
— Хорошая смерть, сам ушёл, — без слёз всхлипнула мамаша, баюкая кривящего пухлые губки мальца. — Славный старик был, концентрат нет-нет, да и подкинет, сынок мой с ним в миг успокаивался.
— А вы… вы вчера никаких странных звуков из его ячейки не слышали? – спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал максимально естественно.
— Нет, — чуть не хором ответили соседи.
Конечно, блядь, им было не до этого.

Они не спешили расходиться: провожали хищными взглядами ликвидаторов. Только услышат монотонный гул лифта за поворотом, ринутся потрошить ячейку. Выскребут всё, что не принадлежит Партии, ещё и передерутся друг с другом за жалкие ошмётки.

Я подошёл к открытой двери Макара и оглядел помещение. Решётка вентиляции была на месте. Вряд ли в тупые бошки соседей придёт мысль лезть туда, но если придёт, я должен их опередить. Теперь вчерашние события не казались мне приходом. Деда убили, чтобы, не светясь, без свидетелей поговорить со мной. Я не стал дожидаться, пока лифт загудит, вернулся к себе и задвинул засов.

Я быстро влез на стол и сорвал заросший паутиной пластик с вентиляционного канала. По плечо засунул туда руку и нащупал свёрток. По ту сторону уже слышалась возня, ругань и детский плач. Я молниеносно бросил находку на матрас и кое-как, лишь для видимости, если взглянут с той стороны, прицепил решётку на место. Спрыгнул и разорвал пакет.

О выщербленный пол звякнул ликвидаторский лазер, на него упал маленький фотоаппарат, следом высыпалась гора талонов. Просто чёртова прорва, в жизни столько не видел! Я потряс упаковку, и сверху легла карта. Беглого взгляда хватило, чтобы определить: это схема двадцати пяти этажей под нашим. Я присвистнул. Ходил вниз, но на минусовые — никогда. А чтобы карта их была — впервые видел. В одном месте на самом нижнем ярусе стоял жирный крест. Видимо, здесь и находился завал, о котором говорил скрипучий. Я поёжился. Там уже давно никто не жил, только рассказывали легенды о страшных тварях, жертвах последствий, что выжили, но перестали быть людьми.

За стеной наконец стихли голоса. Все поспешили на работу. Несколько пар ног, словно по расписанию, мгновенно затопали в разные стороны. Эти тоже давно перестали быть людьми. Все мы.

Я сходил к автомату выдачи, взял концентрата, сколько смогу унести. Набил им доверху вещмешок, запихнул фотоаппарат, лазер и карту. Заботливо упаковал в бумажки и рассовал по его карманам собранную вчера плесень. Отсчитал четыре талона и засунул за пазуху, остальные завернул в остатки пакета и спрятал под половицу. Нужно выполнить эту работу. Даже если сдохну, скорбеть по мне никто не будет, а так — хоть какой-то шанс выбраться. Но это позже. Сейчас хочется нажраться вусмерть. Вдруг — в последний раз? Я запер дверь и двинулся по коридору в сторону ячейки Лысого. Он делал просто убойный самогон, да и фонарь, я знал, у него точно найдётся. И в кои-то веки мне было чем ему за всё это заплатить.