Martiss

В углу, в самой темноте, — дверь. Замечаю её только сейчас. Нет, это точно не больница. Место больше напоминает локацию самого жуткого кошмара. Этой монолитной, тускло отсвечивающей гладким металлом двери не место здесь, в старом подвале. Вместо ручки — массивный вентиль. В сознании всплывает слово «батискаф». Сходство нарушает маленькое решетчатое окошко. Заслонка за ним отодвигается, и кто-то заглядывает внутрь.

Только бы проснуться. Пожалуйста! В ноздри ударяет запах мочи, а под спиной растекается тёплая влага, капает на пол. Меня колотит так, что дребезжат оковы.

Вентиль с тихим скрипом поворачивается. На пороге медицинский халат. Темнота скрывает черты человека под ним. Мой взгляд прикован к руке, в которой зажат белый хирургический лоток. Не вижу, что внутри, но точно знаю: ничего хорошего. Пальцы леденеют. Зубы до крови прикусывают губу. Рот наполняет железистый привкус.

Вошедший закрывает дверь и подходит. Ставит лоток на пол и наклоняется ко мне почти вплотную. И я наконец кричу. Отчаянно, изо всех сил, пока не срываю связки. Ведь у него нет лица, оно будто стёрто ластиком, бледное пятно с тёмными кругами там, где положено быть глазам.

— Больно не будет, — произносит он почти с нежностью.

Так обычно говорят медсёстры перед неприятной процедурой, и я понимаю: точно будет. Он присаживается на край кровати, достаёт из лотка шприц, наполненный мутно-жёлтой жидкостью. Он щёлкает ногтем по пластику, осторожно давит на поршень, выпуская пузырёк воздуха. Шприц исчезает из поля зрения. Лёгкий укол в сгиб локтя, и я снова проваливаюсь в серое ничто.

***

Я всплываю очень медленно, поднимаюсь из чудовищной глубины, чувствуя колоссальную мощь ледяной воды надо мной. Тело расплющено, в нём не осталось ни одной целой кости. Давление постепенно ослабевает, но боль никуда не уходит. Уши закладывает. Дышать уже нечем, но я выныриваю. Долго прихожу в себя, жадно хватая ртом воздух, и понимаю: я по-прежнему в той же комнате, прикована к кровати. Всё это было не сном.

Когда взгляд обретает фокус, вижу, что теперь я покрыта до шеи серой простынёй. На ней – несколько засохших бурых пятен. Мышцы ноют тянущей болью, но она уже не такая сильная, как казалось при пробуждении. Свет внезапно гаснет, меня окутывает непроглядный мрак.

Трудно представить, что ночь всё ещё длится. Может, это уже другая ночь. Наверное, в какой-то момент я снова отключилась, так что трудно понять, сколько суток прошло. И приходил ли этот психопат снова, или я просто вспоминаю его прошлое появления. Если психи любят смотреть на страдания жертвы, то почему он меня вырубает? Ублюдок! Что он со мной делает?! Не уверена, что хочу это знать, но неизвестность опустошает. Омерзительные мурашки начинают свой танец в районе лопаток, медленно перемещаясь к затылку.

Кровь снова прилила к ногам, но пошевелиться не получается. Ступни налиты свинцом, бёдра опухли. Пытаюсь прислушаться к ощущениям между ними. Если он и насиловал меня, ни мозг, ни тело этого не запомнили. Я беззвучно рыдаю от облегчения, давясь судорожными всхлипами. Тихо – не хочу, чтобы он услышал. Сквозь сомкнутые веки чувствую, что стало светлей. Открываю глаза: заслонка на двери отодвинута. Хочется вжаться в кровать, раствориться в ней. Я зажмуриваюсь и лежу так, едва дыша, пока под веками не начинают плыть красно-чёрные круги, а когда открываю глаза, вновь темно, окошко закрыто.

***

Я здесь долго, очень долго. В краткие периоды бодрствования уже не плачу, жалея себя, не пытаюсь вспомнить, кто я и чем заслужила такую участь. Моё тело не позволяет отвлекаться на размышления, оно болит. Иногда псих приходит колоть эту дрянь. С каждым разом мне хуже. По венам будто текут вместе с кровью осколки стекла. Эта мразь больше не обещает, что больно не будет. На все мои жалкие мольбы пощадить, он отвечает лишь одно: «это для твоего блага». Он больше не выключает свет, лампа горит всегда. Это сводит с ума сильнее, чем темнота.

Размытое пятно теперь обрело форму, но от этого не легче. Ощущение, что он меняет лица как маски. У него их тысячи. Подсознание подставляет на стёртое сознательным ужасом место черты когда-то виденных людей. Выстраивает этот пазл, постоянно меняя детали, но никак не может найти верные, чтобы получилось нужное изображение.

Он ни разу меня не кормил. Кишки сводит от постоянной рези, желудок словно слипся, но каждый раз кажется, что тело под простынёй увеличивается в размерах. Но это лишь ощущение, руки я могу разглядеть – они худые, кожа на плечах и предплечьях провисла и посерела, под ней можно разглядеть кости.

***

Проснувшись в следующий раз, я сразу чувствую чьё-то присутствие. В тусклом свете удаётся разглядеть в углу картофельный мешок. Либо сознание меня подводит, либо… он шевелится?

Дверь открывается. Он входит. Взгляд ледяной, я вижу это несмотря на полумрак. А ещё я понимаю: глаза уже не меняют цвет и размер каждую секунду, хоть лицо по-прежнему пляшет, несколько элементов пазла заняли своё место. Я знаю эти глаза, но никак не вспомнить, откуда. Накрывает ощущение, что сейчас произойдёт нечто ужасное.

— Прости, — едва шепчет он. — Мясо должно быть живым.

Он развязывает мешок и достаёт полуживого щенка. Голова смята, на шёрстке кровь, он тихонько скулит, когда наш мучитель берёт его за шкирку и резко поднимает вверх. Подходит и держит его прямо над моим лицом. Достаёт из кармана нож-выкидушку. С тихим щелчком выпрыгивает лезвие и вонзается в брюхо собаки. Я зажмуриваюсь, мотаю головой, дёргаюсь, безрезультатно пытаясь вырваться из оков. Плотно сжимаю губы, задерживаю дыхание, на лицо водопадом льётся вязкая кровь, обволакивает. Ощущение, будто тону. Чтобы не задохнуться, рефлекторно вдыхаю ртом. Он наполняется мерзкой жидкостью, от которой хочется выблевать внутренности. Пёс ещё слабо визжит, когда сверху скользко шлёпаются тёплые гладкие кишки.

Еда…

Я понимаю это где-то в самой глубине, ещё когда желудок стремится к горлу в отчаянных спазмах, когда выплёвываю на залитый кровью подбородок горькую желчь. Но голод сильнее, и, хрипя и давясь, я вонзаюсь зубами в податливую плоть. Кусаю. Рву. Рычу. Глотаю. Глотаю, пока не останавливаюсь. Потому что мясо теперь мёртвое.

Я уже ничего не боюсь. Открываю глаза и смотрю прямо ему в лицо. Знакомое до боли ухмыляющееся лицо. Он гордится тем, что сделал.

***

Меня зовут Евгения. Или звали, в той, другой жизни. Дурацкое имя, никогда мне не нравилось – слишком мужское. Особенно когда папа называл меня Женёк. Поэтому псевдоним я себе взяла Дженни. Под ним пыталась писать рассказы. Говорят, плох тот солдат, который не мечтает стать офицером. С писателями наоборот – плох тот, кто наивно верит, что его творения будут раскупать огромными тиражами. Обжёгшись однажды, писала в стол, разбиралась с демонами в башке.

Псевдоним не помог: темы для рассказов были под стать имени – не девчачьи. Жуткие катастрофы, разрушительные вторжения, мрачные антиутопии с неминуемой гибелью всего живого в конце. Никогда не смотрите историю запросов писателя – может показаться, что он либо маньяк, либо психопат. Но настоящие психи обитают гораздо глубже. Мы берём поверхностную информацию из выпавших ссылок, а если уйти подальше от первой страницы –  там настоящий ад. Целые форумы для людей, которые действительно верят в плоскую землю, зомби-апокалипсисы или другие закаты цивилизации. Поехавшие.

Придурки, строящие бункер на даче. Придурки, запасающиеся консервами и туалетной бумагой. Придурки, набивающие дом всем, что может пригодиться для самообороны, начиная от кухонных ножей и заканчивая бейсбольными битами и садовыми ножницами. Некоторые хвастались, что скупают оружие. Другие орали, что все мы скоро умрём. Варианты обсуждали разные и, отборно матерясь, спорили, что же послужит причиной гибели человечества. Мои личные угодья, даже придумывать ничего не надо — бери и пиши!

На одном из таких форумов я и встретила Романа. Он выделялся. Хотя бы тем, что не казался придурком, пусть и назвался владельцем бункера. Высказывался нечасто, но всегда сдержанно и вежливо, был грамотным и даже тыкал других в их ошибки. Умные мне всегда нравились, к тому же, с аватарки улыбалось красивое, хоть и немолодое лицо. Я сама не поняла, как оказалась втянута в эти споры, и как перешла в личные сообщения с Романом, где выяснилось, что мы из одного города. Через несколько дней мы уже сидели вместе за столиком в кафе.

Помню, нервничала как подросток. Он немного опаздывал. Фото у него в профиле было настоящее, у меня — просто картинка смешного котёнка, но про то, какой размер одежды ношу, я сказала.  Моя нескладная пухлая фигура его не смутила, казалось, даже наоборот. Он неумело пел дифирамбы моим округлостям, постоянно сбиваясь и останавливаясь посреди фразы. Комплименты явно были не его коньком, но я так и таяла.

Умный он был для меня, пожалуй, даже слишком. Генетик, раньше работал в каком-то НИИ в столице. К нам перевёлся после взрыва в лаборатории.

— Обвинили в халатности, представляешь! А я просто оказался не в то время, не в том месте! Этот взрыв у меня пол-лица съел, ухо почти не слышит, — Роман отвёл в сторону тёмные волосы до плеч, продемонстрировал неровный шрам на шее и лишённое мочки ухо. — Обязали уволиться по собственному, чтоб не выплачивать компенсацию!

— Скоты, – я развела руками.

— Да чёрт с ними.

Мы чокнулись кофейными чашками.

— Ну лицо-то у тебя в порядке, не переживай, даже симпатичнее, чем на аватарке, — я смущённо хихикнула, досадуя про себя, что сморозила глупость. Теперь я разглядела рубцы, уходящие под чёрно-седую щетину.

— Бороду пришлось отпустить, чтобы не выглядеть уродом, — проследив за моим взглядом, вздохнул Роман.

Мы поболтали ещё немного, костеря на чём свет стоит несправедливое руководство, скучную провинциальную жизнь и работу, не позволяющую творчески развиваться. Он проводил меня до подъезда, на прощание чмокнув в щёку. «Роман, — шептала я, поднимаясь по ступеням, — у меня будет с тобой роман. Я напишу о тебе роман, Роман».

У меня не было причин ему не верить, его речь была полна научной галиматьи. С биологией, как и с химией я никогда не дружила, хоть и старалась кивать с умным видом. Холодный, непроницаемый взгляд Романа казался мне глубокомысленным, ускользающим в неведомые мне дебри формул и символов, я не замечала в нём маниакального безумия. Просто хотела его. К немалому моему сожалению, дальше походов в кафе и прогулок за ручку в парке мы не продвинулись. Зато, когда прогремел первый взрыв, я сразу побежала к нему.

***

После череды крыс, щенков и котят это неожиданно – сегодня он приводит человека. Голого, тощего, со связанными руками. Тот шатается и едва бормочет, явно под чем-то, но, когда смотрит на меня, начинает орать. Впервые вижу, как кричат заторможено.

Роман пристёгивает его наручниками к дверному вентилю, мужик вяло брыкается, не переставая вопить. На адреналине отталкивает мучителя ногой. Роман падает навзничь, но тут же поднимается, подходит к жертве и, вцепившись ей в волосы, что есть силы бьёт головой о дверь. Ещё раз. Человек, затихая, сползает. Руки неестественно вывернуты, голова безвольно свешивается набок. На гладком металле остаётся жирный кровавый след.

Роман срезает кусок плоти с ноги бедняги, подносит ко мне. Ноздри ловят солоноватый будоражащий запах. Инстинкт работает, пока сознание сопротивляется. Мне нужно это мясо, я жду его, жажду, но человеческое начало внутри вновь заставляет желудок содрогаться в рвотных спазмах. Он хорошо просчитывает интервалы, чтобы ни крупица съеденного не вышла обратно, лишь горькая желчь.

Когда кровь орошает губы, позывы прекращаются. Теперь лишь голод. Человек во мне уходит, сморщивается, прячется, остаётся лишь тварь. Она жрёт.

— Потроха! — рычу я, заглатывая тёплый кусок. — Мне… нужны… потроха…!

Роман поворачивается, направляясь к жертве, мелькает шрам на шее. Человек во мне вспоминает наш диалог в кафе, долгие вечерние беседы. Я понимаю: он никогда не был искренен со мной. Тогда была одна сплошная фальшь. Истинная его суть раскрывается сейчас. В тёмном подвале, где он наслаждается безграничной властью и может резать людей. Уверена, что у нас не дошло до секса именно потому, что встаёт у него только на это. На бесчеловечные садистские игры. И про причины увольнения из НИИ наверняка наврал. Может, воровал препараты, которыми теперь пичкает меня. А может, не удивлюсь, сам устроил тот взрыв.

Роман пыряет мужчину ножом в живот, режет вдоль к паху, липкие, такие желанные кишки вываливаются на бетонный пол, кровь растекается тёмно-бордовой лужей.

Ублюдок.

Испортил мясо.

Что мясо умерло, я чувствую всем своим существом, пока Роман ещё копается в останках, неутолённый голод жжёт изнутри. И с диким криком вырывается наружу.

Нечеловеческое вновь затопило меня. Я делаю рывок. Прутья спинки ломаются и падают с металлическим дрязгом. Руки в стороны — и цепочка наручников рвётся, словно нитка. Будто впервые смотрю на свои …конечности. Это не руки — лапы, пальцы длинные с острыми когтями, суставы обтягивает серая чешуйчатая кожа. Вены посинели и вздулись, они пульсируют. Они… живые.  

Роман оборачивается. На его лице – смесь восхищения и ужаса. Ухмылка исчезла, губы кривятся, словно он готов завизжать, как зарезанный щенок. А глаза… в глазах – гордость. Приятное удивление. Его эксперимент удался. Он сделал невозможное. Подобно Виктору Франкенштейну создал великое творение. И мне даже не становится дурно, когда осознаю, что его творение – я. Все чувства отступают, не остаётся ничего, кроме животной ярости. И голода.

– У меня получилось, – мямлит он. – Сверхчеловек.

Я не теряю времени даром: резко дёргаю ногами, едва не задев коленями подбородок. Вторая спинка кровати ломается, будто картонная. Ещё одно движение – и цепь рвётся.

Один удар отбрасывает Романа на пол. Страх в нём побеждает гордость. Он вскакивает на ноги и пытается отпихнуть труп, открыть вентиль. Мешают наручники, которыми приковано выпотрошенное тело. Роман поскальзывается в крови, падает, судорожно барахтаясь.

С клацающим звуком стукаются о бетон обрывки оков. Я встаю. Ступни кажутся очень большими, но двигаться удобно. Смотреть, во что превратились ноги некогда. Я хочу есть. Есть. Есть. И вижу перед собой живое мясо. Я не дам ему ускользнуть!

Когти в мгновение ока пронзают запястья жертвы, правым указательным — в левое, левым — в правое. Я развожу руки в стороны, поднимаю к самому потолку, распиная его. Это легко. Крик ласкает мой слух, льётся сладким мёдом.

Но он не собирается уходить с позором. Он смотрит мне в глаза так, как смотрит любящий хозяин на своего питомца.

– Теперь ты готова, – шепчет он и сплёвывает кровь с губ, – готова к тому, что снаружи.

Я вгрызаюсь в нежнейшие внутренности. Рву, захлёбываясь в тёплой крови и его предсмертных страданиях, чавкаю жадным зубастым ртом. Снова. И снова. Отпихиваю изуродованное тело. Как быстро всё-таки умирают люди.

***

Он действительно привёл меня в бункер тогда. В маленькую комнатку в подвале с устрашающего вида дверью. С шелушащейся штукатуркой и одинокой больничной кроватью. Я ещё подумала: «Эй, ты реально хочешь трахнуть меня здесь? Ну ты и извращенец!». Он не хотел. У него была цель, достижению которой он посвятил свою жизнь, на алтарь которой можно сложить чужие.

Безрезультатно кручу вентиль. Сначала накатывает раздражение, потом ярость. Рву дверь на себя, выдёргивая из проёма. Вместе с коробкой и обезображенным трупом отбрасываю её в сторону. Проход открыт. Шагаю через порог и только сейчас замечаю, что за мной тянется трубка и прозрачный пакет с мочой. К боку приклеен наполненный калоприёмник. Ему не понравилось, как я обоссалась в момент пробуждения. Он решил проблему. Вырываю из себя инородное, из дыры в животе сочится липкая тухлая сукровица, торчит часть кишки, но боли нет. Переживу. Теперь я всё переживу. И всех.

С каждой переваренной клеточкой во мне растекается знание. Цепочки ДНК пляшут перед внутренним взором, спирали разворачиваются, мерцают пупырышками элементы. Я ещё не понимаю смысл, но очень скоро пойму. Вопрос времени. Всё, что знал мой мучитель, отдельными фрагментами проступает внутри. Чудовищная мешанина из чужих воспоминаний, которые теперь воспринимаются, как мои собственные, постепенно складывается в целостную картинку. Вхожу в лабораторию, и мне не нужно смотреть на сотни фотографий, расклеенных на стенах, и копаться в записях от руки в бумажном журнале. Я знаю.

Ещё работая в НИИ, Роман втихаря корпел над своим проектом. Я ошиблась в нём. Он – очередной придурок с форума. Верил в конец света и усердно к нему готовился. Мечтал стать сверхчеловеком – тем, кто будет невосприимчив к любому сценарию апокалипсиса. Тем, кому не страшна ни радиация, ни перепады температур. Ты силён. Ты не чувствуешь жара. Не чувствуешь холода. Тебя не берёт токсичный газ. У тебя почти мгновенная регенерация. Тогда он ещё не знал про побочки.

Ингредиентов для препарата в институте было в избытке, Роман списывал их аккуратно, как текущие расходы. Потихоньку запасался. Лабораторные мыши показывали неплохой результат, но нужна была особь крупнее. Когда он притащил бездомного пса, его застукали. И выгнали, правда тихо, без скандала, и так и не узнав, сколько яда он успел украсть. Он весьма успешно продолжал эксперименты на собаках. Колол им всякую дрянь, а потом замораживал, облучал, помещал в печь. Очередная попытка увенчалась успехом. Пёс выжил после опытов. И набросился на мучителя. Это он, а не взрыв оставил шрам на шее и оторвал мочку уха. Как память об удачном эксперименте. Роман едва выжил, а пёс с окровавленными клыками сбежал из лаборатории.

Почти с детским восторгом Роман читал сводки, как бешеная собака рвёт себе подобных. Я тоже помнила эти тревожные новости, боялась тогда выйти из дома. Огромного, уродливого пса так и не поймали, в один момент он просто исчез, но успел покалечить десятки людей. Сеть тут же взорвалась слухами о вервольфе.

Теперь Роману нужны были люди. Лучше мужчины, ведь конечной целью было модифицировать себя. Но девушки доверчивей. Я стала четвёртой.

Первая жертва, которую ему удалось заманить, умерла в муках, не выдержав воздействия препарата. Он понимал, что попытка провалилась, но продолжал делать уколы, даже когда мышцы стали гнить, а кожа – отслаиваться. Пока сгиб локтя не превратился в кашу, пока было, во что втыкать. Во второй раз он снизил дозу. Следующая девушка погибла от голода, не дожив до первого кормления. Колоть чаще Роман не мог, опасаясь вновь вызвать некролиз, и решил выбирать полненьких. Третья сошла с ума от кровавых подношений, а после превращения у неё случилось кровоизлияние в мозг. Поэтому для меня он мешал жёлтую дрянь с миорелаксантами и седативным.

Вот чем он гордился и чего боялся. Гордился тем, что у него получилось. Боялся того, что не успеет превратиться сам. Не убей я его – и он начал бы колоть препарат себе. Он просчитался изначально. Конец света действительно наступил, но гораздо раньше, чем он предполагал. Приходилось действовать в спешке.

Мне не нужно смотреть записи, чтобы узнать, что здесь же, на обычном письменном столе он делал вскрытие трупов, безэмоционально фиксируя изменения в организме и причины смерти. Не нужно идти в санузел, чтобы увидеть ванну, почерневшую от кислоты, что разъела расчленённые останки. Не нужно лезть в сеть, чтобы узнать, что попавших в его лапы даже не стали бы искать. Бомжиха, автостопщица, проститутка и сирота. Я знаю.

И знаю, что Роман не был сумасшедшим. Он был фанатиком, безоговорочно верящим в то, что цель оправдывает средства, психопатом, но не безумцем.

Я безошибочно нахожу в лаборатории, ампулу с жёлтой жижей, именно там, где она оставлена Романом. Беру шприц и делаю себе последний укол. Теперь я знаю: так надо. Сверхчеловек. Так он без прикрас назвал то, чем я стала.

Мелкие человеческие амбиции Романа были основаны на том, что после метаморфозы я его пойму. Пойму и поблагодарю. И вместе мы создадим новую расу. Только сначала он должен был проверить – сработает ли. Остывающий труп подтверждает — сработало. Я не держу на него зла, и не жалею, о том, что убила его. Эмоции — удел слабых.

Выхожу на залитую солнцем потрескавшуюся мостовую, вдыхаю полной грудью запахи пыли, пепла, бетонной крошки и тлена. В воздухе витает зеленоватая пыль. В нескольких шагах от бункера валяются трупы в противогазах. Но теперь мне не страшна никакая зараза. Армагеддон всё же случился. Надо признать, придурки с форума оказались правы. Их паранойя оправдалась с лихвой. Теперь мне не написать ни одного рассказа о конце света. Теперь я сама – апокалипсис. Часть своего же сюжета. Его главная героиня.

Я иду по разрушенному городу, в потрескавшейся витрине замечаю своё отражение. Безволосый череп в багряных разводах. И — нет, мне не казалось, что я расту, стала немного выше. Под обвисшей кожей уже видны мышцы, я чувствую силу. Ветер носит вонючую ядовитую пыль, но в отдалении маячит сладкий живой аромат. Погибли не все. Мяса много, я буду долго и с наслаждением им питаться. Но есть и другой запах, очень слабый, но есть — материал. Особи, из которых можно создать себе подобных. В одном Роман ошибался: мясо никогда не сможет стать материалом, а от него всегда веяло едой.

— Это была последняя твоя попытка, — сквозь зубы процедил я.

Я сделал выпад, но мужик, оказавшись на ногах, попятился к стене.
— Стой-стой-стой, — он выставил перед собой ладони, — я не хотел! Это его идея была!
Я взглянул на парня. Он стоял с таким видом, будто сейчас обоссытся. Смотря мне в глаза, он неуверенно помотал головой.
— Именно поэтому он орал?!
Подойдя к наркоману, я схватил его за грудки и приставил лезвие к горлу. Тот едва не плакал, умоляя его отпустить.
— Сам подумай, зачем тебе меня убивать? А кто завал будет разгребать? Не надо, пожалуйста…
— Отпусти его, — тихо сказал пацан.

Во мне клокотала злоба, но таскать камни самому не хотелось.

— Учти, — слегка надавив остриём, сказал я, — ещё раз попытаешься даже посмотреть в мою сторону — не оставлю живого места.
Оборванец лихорадочно закивал, едва я убрал нож от его шеи. На ней выступило несколько алых капель.
— И сегодня ты опять без еды.
— Но… курево хотя бы дашь?
— Курево?

Я развернулся и, достав из вещмешка остатки плесени, высыпал её на пол. Растоптал ногами.

— Кури, сколько влезет.
— Твою ж мать! — он схватился за голову, глядя на то, как под моими подошвами умирает смысл его жизни.
— Ты тоже на карандаше, — я перевёл лезвие на парня, — не поверю, что ты был не в курсе его планов. Но спасибо, что разбудил.

Я похлопал его по плечу.

— Девяносто седьмой! — выкрикнул он, когда я уже шёл к ступенькам.
Я рефлекторно выпрямился, словно услышал голос командира отряда.
— Что ты сказал?
— Девяносто семь, — промямлил пацан, — номер моего отца.
— Твой отец — ликвидатор?
— Да, он пропал несколько лет назад.

На мгновенье мне стало его жаль. Но такова участь работы на Партию: наверняка и я уже числюсь пропавшим без вести, но грустить обо мне некому. Я отвёл взгляд. Нахлынули воспоминания. Я вспомнил маму, которая называла меня по имени, а не по грёбаному номеру. Вспомнил отца, бывшую жену. Все они погибли от Самосбора. Вспомнил Галину, которую я жестоко испепелил. Чёрт. Ведь не было на ней никакой чёрной плесени: она залетела и пыталась повесить это на меня. Расскажи она Партии — на всю жизнь был бы связан со шлюхой. Обязали бы обеспечивать и растить ублюдка, повышая хреновую демографию Гигахруща. Но малой точно не от меня. Тут она просчиталась. Да и откуда бы эта блядь узнала? Мы с женой долго пытались зачать. Но всё безуспешно. Поэтому она и ушла к другому. Тяжело вздохнув, я проглотил ком в горле и положил руку на плечо паренька. Нужно думать о будущем, а не о прошлом.

— Мне кажется, я знаю твоего отца. Есть ещё один ликвидатор с номером девяносто семь. Работает на пару секций выше.

Полная чушь. Мы почти не пересекаемся с теми, кто несёт службу наверху. Но совершенно точно: ребят с такой же нашивкой, как у меня, много. Ликвидаторам дают номера тех, кто погиб. Иначе исчисление доходило бы до десятков тысяч. И на каждом ярусе нас всего сотня. Трудно сказать, который по счёту «девяносто седьмой» — я. Но если обнадежить парня, он точно не станет участвовать в покушениях на меня. Наоборот — будет делать всё, чтобы я выбрался отсюда. Чтобы привёл его к отцу.

— В любом случае, не хочу ничего про него знать, — полушепотом ответил он.
— Ты что же, ненавидишь его?
— Нет, просто… он мог жить счастливой полноценной жизнью. Мог стать кем угодно, — парень сел на землю и схватился за голову. — А стал… одним из вас.
— И ты презираешь его за это?!

Пацан уронил голову на колени. Сжался чуть ли не в кокон, пытаясь спрятаться от ужасающей его реальности.

— Да мы, блядь, жизнью своей рискуем, чтобы спасти ваши жопы от упырей! Делаем всё, чтобы с ваших зажравшихся рыл не стекала кожа, обнажая череп! Чтобы вы от курения плесени не превратились в таких законченных тварей, как этот! — я показал рукой на ползающего на коленях мужика.

Тот тщетно пытался собрать то, что осталось от его запасов, на мятый лист бумаги. Животное.

— Дай угадаю — ты небось мажорчик, да? Пьёшь кофе по утрам, запираешься за личной гермой во время Самосбора, образование получаешь? А твой отец в это время ходит в противогазе по этажам и молится, чтобы на него стая нелюдей не набросилась! Работает на Партию!
— Да кому нужна эта твоя Партия?! Видел её кто-нибудь?! Она вообще существует?! — всхлипывая, прокричал он.
Я поднял его за шкирку и посмотрел в глаза. Но сказать мне ему было нечего.
— Иди и разгребай завал.
Я толкнул пацана и вернулся к своему наблюдательному пункту.

Чистый

Мы вновь складывали камни в тачку, отвозили на пару метров и выбрасывали, чтобы загрузить новую партию. Завал будто бы ничуть не уменьшился, наоборот — разросся вширь, обломки усеяли почти всё пространство комнаты. Непонятный желтый свет, правда, стал чуть ярче.

Ликвидатор откупорил одну из двух оставшихся банок концентрата, отковырнул ножом и закинул в рот здоровенный кусок. Мы замерли, глядя на него голодными глазами.
— Рабсилу-то покорми, упырь! — находясь на приличном расстоянии, Терентий снова осмелел.

Девяносто седьмой бросил мне начатую банку и вскрыл для себя вторую, последнюю.
— Наркоше не давай! — пробурчал он и продолжил есть.
— Если у тебя нет воды, — я передал концентрат Терентию, который тут же накинулся на еду, — а у нас ни у кого её нет, то это единственный способ не дать ему сдохнуть от обезвоживания.
— Слюнтяй, — констатировал ликвидатор. Он швырнул мне свою жестянку с объедками, увидев, как Терентий, уже вытирает со стенок ёмкости остатки, царапая пальцы о зазубренную кромку. — Пожрёте — продолжайте!

В какой-то миг один из самых верхних камней сорвался с просевшей кучи под ним и рухнул вниз, открывая ослепительно светлый квадрат под самым потолком. Ликвидатор подался вперёд, схватил разряженный лазер, и, работая им, как рычагом, начал отпихивать булыжники в сторону.
— Помогай давай, чего встал? — гаркнул он мне, и я, схватив второй ствол, последовал его примеру.
— А ты — ручками, — зло бросил он Терентию, но тот уже и так прилагал все усилия.
При виде этого неведомого свечения у нас будто бы открылось второе дыхание.

Груда осыпалась ещё несколькими камнями, едва не задев нас. Проём стал шире. Свет резал глаза, но мы усердно ползли к своей последней надежде. Практически столкнувшись лбами у края, мы долго моргали, пока не привыкли к свечению.

Метрах в пяти напротив ослепительно сияла глухая бетонная стена. То же самое слева и справа. Взгляд вниз — голова закружилась, а к горлу подступил вязкий ком. Отвесно спускался и терялся в тусклой пустоте ещё один монолит, сливаясь в невероятной глубине в жирную тёмную точку с другими стенами. Но примерно за этаж до отверстия, из которого мы глазели, начиналось свечение. Практически вся поверхность «трубы» была усеяна субстанцией, напоминающей плесень. Но та не была ни чёрной, ни зеленоватой. Переливаясь всеми оттенками жёлтого от охры до золота, она источала свет, прекраснее которого я в жизни ничего не видел. И ничего ужаснее тоже.

Ликвидатор изумлённо таращился на открывшийся вид, не в силах вымолвить ни слова. Терентий, упав навзничь на каменную гору, истерически хохотал, но из уголков его глаз сочились слёзы. Чтобы не смотреть в бездну, я обратил взгляд наверх. Там в запредельной вышине, где стены таяли, растворяясь в сумраке, тот становился густым и чёрным, как слизь, что оставляет Самосбор.

Терентий

— Один шаг… Я смогу… Нужно только… Всего шаг… Мама будет рада… Мы наконец встретимся, — слышал я бормотание Захара сквозь собственные всхлипы. — Прыгнуть... в бездну.

Девяносто седьмой грубо стащил пацана вниз. Тот мигом заткнулся. Сидел в ступоре, обняв руками колени. Я спустился сам. Стукнул что есть силы кулаком в запечатанный бетоном дверной проём, мгновенно пожалев, рухнул на ступени, баюкая разбитую кисть. Да как же так?! Выход я представлял себе лишь приблизительно. Такой бесконечный этаж, где нет Самосбора, поэтому все гуляют, где хотят, и концентрат бесплатный. А, может, я это только что придумал. Я так давно не курил, что мысли путались. Достав из кармана бумажку, на которую соскрёб вместе с бетонной пылью остатки плесени, я заорал во всё горло:

— Спички гони, патриот!
Удивительно, но ликвидатор послушался.

Он по-прежнему сидел на ступенях, но вид имел крайне измученный. Не орал на нас, коробок обратно не потребовал, и я, пользуясь случаем, засунул его в карман. Не знаю зачем. Просто, чтобы были не у партийца. Курево шло туго, песок оседал в глотке противной саднящей крошкой. Приход не наступил, лишь немного поблекло чувство тревоги.

Захар скорчился у края завала, уткнув лицо в ладони, бормоча под нос что-то о взгляде в бездну и бренности бытия. Ишь, слова какие, где только набрался? Никогда таких не слышал, но хорошо понимал, что имеет в виду пацан: нам всем кирдык.

Скоро они уснули. Сначала малой, потом ликвидатор. Я вскарабкался наверх, стараясь не шуметь, и попробовал поддеть обломком камня золотистую хрень: вдруг подсохнет, и тоже курить можно будет? Отделяясь от стены, она быстро испарялась, брызжа блестящими искрами, будто от сварки. Но едва уловимый запах был такой, что ни с чем не спутаешь — как от зелени. Дунуть захотелось люто.

Стараясь не шуметь, я спустился вниз и долго ползал на четвереньках, пока не нашёл искомое — обрывок тетрадного листка, в который заворачивал курево. Вновь влез на бетонную кучу, стал отковыривать плесень прямо руками, подставив бумажку под сияющие капли. Моментально высыхающая взвесь постепенно покрыла её толстым слоем золотой пыли. Я бережно свернул самокрутку, стараясь не просыпать ни крошки. Чиркнул спичкой, затянулся, и по телу мгновенно разлилось блаженное тепло.

Язык ощутил давно забытый вкус: в интернате раз в год на праздник Партии нам давали сладкий концентрат. Я посмотрел в сверкающую «трубу» и отчётливо увидел висящую в пространстве зелёную деревянную конструкцию из реек. Мы называли её «ёлочкой» и украшали к этому дню самодельными игрушками. Сейчас она тоже поблёскивала цепочками и флажками из фольги и медленно кружилась на месте. Мне было невероятно хорошо.

Уголёк обжёг пальцы, я рассеянно выронил дотлевший косяк. Отвлёкся всего на миг, а когда поднял взгляд, рейки «ёлочки», уродливо изгибаясь, шевелились. Становясь слизисто-чёрными, они на глазах обрастали то ли иголками, то ли жёсткой щетиной. Сочленения множились, будто выпрастывал ноги огромный паук. Звенья цепочек лопались с тихим хлюпающим звуком, а на их месте возникали отвратительные сочащиеся язвы. Затем в центре этой подрагивающей многоногой мерзости материализовалось перекошенное лицо нашей злющей поварихи.

— Еда подана, заморыши! — просипела она, обнажив кривые, алые от крови зубы. Я отчетливо услышал звук удара половника о кастрюлю.
Жрать хотелось до невозможности.

— Ты жрать будешь или нет?! Крысы уже зажарены! — шипел её голос у меня в голове.

Взгляд скользнул по нагромождению камней. У самого края кучи, свернувшись калачиком, тихонько сопела невероятно крупная туша грызуна. Другая, чуть больше размером, но жилистей, растянулась на ступенях. Они были покрыты шкварчащей корочкой, но каким-то невероятным образом всё ещё оставались живы: румяные бока медленно поднимались и опускались.

— И не забудь высосать всю кровь! Это самое вкусное! — нечто тем временем кособоко вылезало из проёма.

Паучьи лапы заклацали по камням. Я кубарем скатился с кучи — опередить тварь, не дать добраться до более аппетитной добычи. Схватил крысу за морду, сжав челюсти мёртвой хваткой, чтобы ненароком не цапнула, и размозжил ей голову булыжником. Вгрызся в горло, рвал зубами сладкое, как праздничный концентрат, мясо и пил, пил, пил тёплую, тающую во рту кровь.

Девяносто седьмой

Меня разбудил звук непонятной возни. Картина, открывшаяся перед глазами была похожа на кошмарный сон, несколько секунд я просто сидел в оцепенении, не в силах поверить в происходящее. Лужа крови медленно, тягуче подползала к ступеням лестницы. Её источником был пацан. То, что от него осталось. Голова превратилась в сплошное месиво, ошмётки разбитого черепа и мозгов усеяли пол. Торчок грыз шею трупа, утробно рыча и причмокивая. Его скрючившиеся пальцы сплошь покрывала золотая пыль.

Очнувшись, я схватился за пояс. Нож был на месте. В несколько прыжков я сбежал с лестницы, едва не поскользнувшись, вонзил лезвие в спину съехавшего с катушек оборванца. Удар пришёлся прямо в сердце, я знал это: сколько раз я отрабатывал его на макете, и ещё больше на заражённых. Тем не менее, парень только дёрнул плечом и развернулся ко мне в диком оскале.

— Чего ждёшь? Мочи эту крысу! — заорал он во всё горло кому-то за моей спиной. Я обернулся. Никого не было.

В тот же миг он обрушился на меня сзади, впечатав лицом в липкую влажность пола. Я вспомнил, как метелил это тщедушное существо — в нём не могло быть столько силы. Я напряг все мускулы, неловко ёрзая в крови, и всё же подмял тело наркомана под себя. Остриё ножа маленьким клинышком торчало из груди, проткнув её насквозь, но мне пришлось ещё несколько раз садануть ему по лицу прежде, чем тот затих и отдал концы.

Обляпанный подсыхающей кровью, я сидел, привалившись к ступеням. Два обезображенных трупа подле, позади — запечатанная пеной дверь, окошко света под потолком. В комнате уже ощутимо начинало вонять.

А я ведь даже не спросил, как их зовут! Они навсегда будут для меня «торчок» и «пацан». И второй даже до некоторой степени мне нравился. А сколько продлится это «навсегда», прежде чем я захочу отведать мяса одного из них? Пока ещё мутит от самой мысли, но надолго ли меня хватит?

Я давно привык к смерти. За моей спиной тысячи убийств и целые отсеки, забетонированные вместе с заражëнными, их мольбы и детский плач с той стороны. Но убийство торчка, пожалуй, первое, которое я совершил, руководствуясь голосом разума, а не приказами Партии. И не преследуя личные интересы — как это было с Галиной. Сука. А если это всё же был мой ребёнок?!

Выход. Все мы вынужденно или по собственной воле искали грёбаный выход, которого нет. Никогда не было. Непонятно кто и откуда натаскал сюда эту груду, пытаясь спрятать «трубу», но, думаю, сделали это, чтобы люди не превратились в зверей, отведав манящей золотой плесени.

А она действительно манила, звала, пленяла лëгким ароматом, перекрывая запах, исходивший от трупов. Я дышал будто не воздухом, а светом, и не мог надышаться. Не знаю, прошла вечность или пару часов, но вскоре я отчетливо услышал голос, этот чувственный с хрипотцой, что так цеплял меня в наши первые встречи. «Иди сюда. Я заждалась. Подойди ближе» — вздыхала Галина. Звала меня оттуда, из сияющей «трубы». Это безумие. И дальше будет только хуже. Я должен положить этому конец. Сейчас же!

Мой нож призывно торчал из груди утырка, но я отмёл в сторону эту идею. Вскарабкался по каменной горке туда, где светилось. Что там бурчал пацан? «Прыжок... Всего шаг» и что-то про взгляд в бездну. Я сел на край и оттолкнулся руками.

_____________________

Написано в соавторстве с Ходченковой Региной.

Я бегло взглянул на завал. Похоже, этот оборванец тоже ищет выход. И, кажется, мы с ним оказались в одной лодке. Он прав.

Но я заметил ещё кое-что. Лазеры, несмотря на мнение жителей Гигахруща, не вечны. У них есть заряд. И, судя по тому, что оранжевая полоска на оружии незнакомца почти погасла, мощность была на нуле.

— Ладно, ладно. На счет «три» оба кладём пушки на пол. Договорились?
Парень неуверенно кивнул.
— Один… — я поднял руки, — два… — медленно начал наклоняться.
Не успел я досчитать до трёх, как псих нажал на спуск. Ожидаемо. Но вместо смертоносного луча, лазер издал хлюпающий звук. Полоска замигала.
— Не ожидал, да? — спросил я и резко бросился на парня.

Тот опешил и попятился назад. Слишком поздно. Я повалил его с ног и принялся колошматить по лицу. На пол брызнула кровь вместе с выпавшим зубом. Придурок пытался отбиться, но всё, на что он был способен — слабо хлопать меня по плечам, прося остановиться.

Занося кулак для очередного удара, я вдруг четко увидел под собой не грязную окровавленную физиономию маргинала с нижних этажей, а заплаканное лицо Галины. Слёзы текли по щекам, она просила не убивать её.

Какого…?! Я слез с парня и протёр глаза. Мясом не пахло. Тумана не было. Значит, у меня уже крыша едет. Я отдышался и подобрал оба лазера. Разряженный — за спину, второй — в руки. Незнакомец откашлялся и перевалился на бок, сплюнув кровь. Я с размаху ударил его ногой в живот, вымещая злость на самого себя, заглушая чувство долбаной вины. Не хватало ещё, чтобы эта шлюха снилась мне в кошмарах.

Придя в себя, осмотрел завал. Работы тут было дня на два. Ну ничего, теперь у меня появилась рабочая сила. Хорошо, что я оставил его в живых.

За спиной раздался громкий топот. Выйдя в коридор, я прислушался. Сверху кто-то истошно кричал и бежал со всех ног. Я прицелился и начал поворачиваться из стороны в сторону, пытаясь понять, откуда ждать незваных гостей.

Чистый

Хотелось орать, но дыхания не хватало. В жизни так не бегал. Я вообще редко бегал, даже в салки в детстве почти не играл, всё сидел за учебниками. Но теперь сердце бешено колотилось где-то в горле, икры сводила судорога, а ботинки продолжали месить бетонную крошку и мусор. Побег от ликвидаторов казался лёгкой прогулкой, ведь сейчас я увидел «этих».

Я считал, что это всё легенды, страшилки, чтобы пугать одноклассников. Ну какие монстры? Самосбор любого убьёт. А уж если вляпался в слизь, прикончат ликвидаторы. Разбираться не станут: как со мной. Но похоже, многим удалось ускользнуть вниз, где последствия превратили их в чудовищ. Видно, человеческий организм приспосабливался к плесени. Награждая острыми клыками и способностью видеть в темноте, она разрушала разум и подавляла личность.

Нажелал себе, блядь, мутантов вместо ликвидаторского лазера! Бежать! До последнего вздоха, пока ноги не откажут, и пусть сердце остановится раньше, чем меня разорвут на части! Тусклый луч карманного фонарика, что подарил отец, едва освещал пространство на метр вперёд. Повезло, что несмотря на обиду, я всё же не выбросил презент, всегда таскал с собой. Позади не слышалось топота, лишь шорохи и звуки, напоминающие истерические рыдания, но я знал: они бегут за мной. Вой тварей ни на секунду не становился тише.

Пол ушёл из-под ног, я провалился вниз. Больно ударился плечом. Под боком хрустнул и погас фонарик. Но тьме поглотить меня мешал едва ощутимый, ни на что не похожий свет, льющийся из проёма в конце коридора. Совсем рядом я услышал шлепок, будто что-то тяжёлое упало неподалёку. Вскочил и вновь понёсся туда, к свету, слушая, как твари одна за другой, воя, спрыгивали в провал.

Девяносто седьмой

Из темноты в конце коридора выскочил парень. Тот уже выдохся и, спотыкаясь, бежал из последних сил. За ним гнались десятки тварей. Толкая друг друга, падая и давя себе подобных, они бежали за живым мясом. Я выстрелил несколько раз, пытаясь не попасть в бедолагу. Пара-тройка уродливых черепов разлетелась на куски.

Теперь полоска и на моем лазере начала мигать. Сука.

Незнакомец был уже близко, он влетел в помещение, не увидел под ногами лестницу и кубарем покатился вниз. А я принял единственное возможное решение: прыгнул назад, на ступени, и кинул бетоногранату в проём, отрезав тварям путь. Меня отбросило ударной волной, уши заложило. Теперь, если из этой небольшой комнаты и был выход, он скрывался за каменным завалом.

Игнорируя гул в ушах, я заставил себя подняться. Наступил на спину упавшего парня, который так и лежал на полу, прикрывая голову руками, и нацелил пушку ему в затылок.

— Ты кто ещё такой?!
— Я чист… меня оклеветали. Я чист…
Он всё ещё пытался отдышаться.
— Не стреляй, пожалуйста. Я тут… я тут случайно оказался. За мной гнались… — на этих словах парень запнулся, но мне было совершенно ясно, кто его преследовал. — Я увидел дыру в стене и нырнул туда. А они… они запечатали её гранатой, — подтвердил он мою догадку.

Я убрал его с прицела и выдохнул. Сел на ступеньку, держа лазер перед собой. Эти-то двое не знают, что заряда там почти не осталось.

— Поздравляю, ребята. Работёнка для вас подвернулась, — кивнул я на груду обломков. — И молитесь, чтобы за камнями оказался выход.

Терентий

— Пожрать есть? — мужик, державший нас на прицеле, копался в моём вещмешке. Вытряс оставшиеся четыре банки концентрата. — Не густо, но сойдёт, — подытожил он, достал из-за пояса нож и принялся вскрывать одну.
— А мне можно? — сглотнув, подал голос пацан на полу.
— Держи, — ликвидатор пихнул ему под ноги банку, предварительно подцепив ножом и отправив в рот половину. — Ну а ты, видать, сыт уже, — он презрительно смотрел на меня. 
— Ага, — я решил играть по его правилам. Желудок сводило от голода: не ел с тех пор, как оказался на минусовых. — Но буду благодарен, если курево дашь, в кармане вон, в бумажке глянь.

Ликвидатор порылся в мешке, извлёк тетрадный листок, развернул.
— Говнюк! — его передёрнуло. — Где плесень достал?
— На наших этажах ваши граблями хреново машут! — Я развёл руками. — Всегда есть, что поскоблить.
Он разорвал лист пополам, брезгливо отщипнул бумажкой едва ли треть и бросил мне.
— Огонь есть?
Я осторожно вытащил из кармана коробок и продемонстрировал ему.
— Прикури и брось сюда, — мужик дёрнул лазером в мою сторону. — Кайф у тебя теперь по расписанию, — усмехнулся он.

Я глубоко затянулся и кинул спички прямо в лицо партийцу. Вдохнул ещё, и на некоторое время мир перестал существовать.

Чистый

Часов ни у кого не было, лампочка, гаснувшая после отбоя, здесь тоже отсутствовала. Но по ощущениям, мы с владельцем вещмешка провозились до поздней ночи, разбирая камни. Ну как — «мы». Большую часть работы сделал я: этот наркоман ещё долго таращился в одну точку, пока приход не закончился. Поясница болела, руки мне будто уже не принадлежали. Я свалился на пол, привалившись спиной к завалу. Мужик сделал то же самое.

— Тебя как зовут хоть? — спросил я.
— Терентий, — ответил тот. — Прости, руки не подам: уже не поднимается ни хрена.
— Захар. Будем знакомы, — я выдавил из себя слабую улыбку.
— Не думай, это ненадолго. Мы либо выйдем отсюда, и я свалю подальше, либо все помрём.
— Хорош пиздеть там! — крикнул ликвидатор, сидя на ступеньках.
— А то что, убьёшь нас?! — огрызнулся Терентий. — Да валяй. Больше мы сегодня все равно не разгребём, а шлёпнешь — самому трудиться придётся.
Ликвидатор бросил на него гневный взгляд, но не сдвинулся с места. Думаю, осознал всю бессмысленность этого спора.
— Вы как хотите, а я – спать, — сказал Терентий. — Советую сделать то же самое.

Я уронил голову прямо на камни и через несколько минут провалился в забытьё. В глубине души я еще надеялся, что последние события окажутся просто ужасным сном. Хотя, если быть честным, кошмар начался гораздо раньше. Со смерти мамы и переселения с четыреста второго несколько месяцев назад. Так что, либо скоро я проснусь в своей теплой кровати и пойду завтракать вместе с ней, либо мне лучше не просыпаться вовсе.

***

В реальность меня вернул сильный толчок в плечо. Всё то же подземелье. Спросонья я решил, что ликвидатор уже будит нас на работу, но, проморгавшись, увидел над собой Терентия. Тот прижал указательный палец к губам, второй рукой закрывая мне рот.

— Только не ори! Тихо!

Он убрал ладонь и сел на корточки, посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд его полыхал огнём, губы расплывались в злорадной ухмылке, а руки дрожали. Твою мать, неужели он додумался выкрасть остатки наркоты?

Он мотнул головой в сторону спящего ликвидатора.

— Наш командир уснул. И пока он не проснулся — предлагаю его вальнуть.
— Чег… — едва не закричал я, но тут же перешёл на шёпот. — …чего?
— Захар, послушай, — он нервничал так, будто выпрашивал у меня новую дозу. — Сейчас он безоружен. Нужно только тихонько подойти и забрать у него пушку. А потом… — Терентий сделал из пальцев импровизированный пистолет, — бах! И вместо него — пепел.
Он тихо засмеялся каким-то нечеловеческим смехом.
— Ты больной, что ли?
Он изменился в лице, став серьёзным. Схватил меня за рукав рубашки и потряс.
— А ты что предлагаешь? Батрачить на него? Еще два дня разгребать завал?!
— А кто его будет разгребать?! Нам по-другому отсюда всё равно не выйти.
— Точно-точно. Тогда отберём лазер и его заставим работать! Согласен? Ну!
Я неуверенно кивнул.
— Отлично, тогда вставай. Будешь на стрёме. Если шевельнётся, пизди его ногами. А я заберу пушку.

Терентий снял ботинки и на цыпочках подошёл к храпящему ликвидатору. Я тоже подкрался, встал почти вплотную, молясь про себя, чтобы тот не проснулся. Отродясь ни с кем не дрался. Ликвидатор уснул вместе с оружием, но хватка уже ослабла, рука безвольно покоилась рядом. Стоя так близко, я заметил ещё кое-что: «97» – виднелись две чёрные цифры на красном шевроне. Номер, который я ненавидел последние несколько лет.

Терентий переступил одной ногой через спящего и нагнулся за пушкой. Пот стекал по его вискам. Ноги подрагивали. Наконец, дотянувшись до лазера, он схватил его и вернулся в прежнее положение.

— Чётко! — он тихонько рассмеялся. — Власть сменилась!
Ликвидатор перевернулся на спину, но не открыл глаза.
— Плохие новости, — прошептал я. — Я бы так не радовался.
— Что ещё?! — недовольно спросил Терентий.
— Лазер не заряжен. У него полоска почти не горит.

Мужик выпучил глаза и, выставив перед собой оружие, посмотрел на едва светящийся прямоугольник.

— Он должен быть оранжевым.
— А ты откуда знаешь?! — он уставился на меня.
— У меня… у меня отец был ликвидатором.
— И ты весь день молчал?!
— Как-то трудно соображать, находясь под прицелом.
— Это получается… он нас за идиотов держал!

Бросив лазер, Терентий быстрыми шагами направился к завалу. Через две секунды вернулся с булыжником в руке.

— Я убью эту тварь! — прорычал он, направляясь к ликвидатору.

Я мотнул лазером в сторону, давая ей добро. Вдруг действительно покажет что-то дельное.

С трудом передвигая ноги по выцветшему ковру, она подошла к столу, покрытому потрескавшейся цветастой клеёнкой. Вытащила из ящика ржавый нож и, боязливо взглянув на меня, принялась приподнимать одну из досок прогнившего пола. Под ней лежал тубус. Стоя на коленях, девушка открыла его и вытащила мятый лист пожелтевшей бумаги.
— Вот, смотри.
— Что это?
На листе карандашом была нацарапана схема нескольких этажей, если верить пометкам, на десятки уровней ниже. Столько людей пытались понять устройство Гигахруща, но за долгие годы так и не смогли начертить чёткий план многоэтажки. Даже в командном пункте висела карта неполных трёх уровней, кроме нашего. Если бы не лифты, люди бы могли заблудиться и оказаться непонятно где даже по дороге на работу или с нее, когда возвращались в свои каморки. И путь домой занимал бы целые дни. А эта шлюха вот так просто начертила огромную схему?
— На нижних этажах есть завал… И через щели между камнями можно увидеть свет…
— На нижних этажах? Там, где полчища тварей? Где нет освещения, сирена не пашет, и никто не устраняет последствия?
— Послушай, я не была там, но знаю, о чём говорю. Эта карта от деда, он…
Договорить ей не дал смертоносный луч лазера. С такого близкого расстояния он оставил от её головы лишь горстку пепла. В глазах после вспышки на мгновенье помутнело, в затылок отдало острой болью. Сердце забилось гулко и часто.

Чёрт. Протерев глаза и громко выдохнув, я восстановил пульс. Обычное дело. Я шагнул вперёд и пару секунд рассматривал махровые круги копоти, расползающиеся по плечам трупа. Ещё два нажатия кнопки лазера, и тело превратилось в горку вонючей чёрной золы. Я засунул за пазуху бумагу Галины и вышел в коридор. Бросил в ячейку бетоногранату и рывком закрыл гермодверь. Лёгкий хлопок взрыва и шум расползающейся, мгновенно затвердевающей пены. От Галины остались одни воспоминания.

В них я драл её на старом облезлом диване каждый свой выходной. Драл с исступлением, всякий раз, как в последний, пытаясь отделаться от кошмаров рабочих будней. Прожжённая блядь, о ремесле которой тут знают в каждой ячейке, а всё равно стеснялась, то и дело прикрываясь колючим шерстяным одеялом. Талонов брала, будто жила среди элиты верхних этажей, а не в задрипанной каморке, до которой от лифта ещё порядком пройтись нужно. Она-то, дурочка, если не влюбилась, то доверием прониклась уж точно. Ведь я был у нее не единственным ликвидатором. И удачно, что карту именно мне показала. Сбежать я отсюда, конечно, не планировал: если и существует что-то за бесконечными коридорами, пусть наверху решают, как с этим поступить. Но проверить информацию и отличиться перед начальством я точно собирался. Мои воспоминания рассеивались так же стремительно, как твердела пена за дверью, в сердце что-то неприятно ёкало. Старею, наверное. Надо бы в медпункт заглянуть.

Рапорт о ликвидации гражданского подать по протоколу необходимо было безотлагательно. Я радовался такому естественному предлогу сразу пойти в ячейку. Задраив гермодверь, ткнул кнопку питания терминала связи, пока шла загрузка, быстро вытащил из-за пазухи карту и засунул за потертый узорчатый ковёр на стене. С этим потом разберусь.

Если соседи что-то и слышали, точно не скажут: себе дороже. Приятельницу не вернёшь, а по инстанциям затаскают. Выходной, конечно, дадут, а вот талонов за пропущенное время пару лет ждать придётся. Кому оно надо, да и ради чего? Выход — это легенда, сказка. Даже дети в неё не верят. Скорее всего, карта фальшивая, но прежде, чем докладывать начальству, я должен был убедиться. Терминал пискнул, и я принялся писать рапорт.

«Пришёл со смены в восемь тридцать. В восемь тридцать две поступил звонок от гражданки Петровой, с которой я состоял в отношениях интимного характера. Петрова просила срочно прийти, сообщив, что ей нужна медицинская помощь. Поспешил на выручку товарища. Переодеться в гражданское не успел, имел при себе боевой лазер, модель БЛ-68. На месте обнаружил на предплечье у вышеупомянутой гражданки следы контакта с последствиями Самосбора: черную плесень. Принял решение ликвидировать заражённую во имя общего блага».

Я нажал «отправить», и, не дожидаясь ответа, поспешил в ячейку командного пункта.

Терентий

«Почувствовали запах сырого мяса? Увидели разноцветный туман? Сомневаетесь в том, что происходящее перед вами реально? Срочно прячьтесь за герметичной дверью! Идёт Само…» — от замызганного плаката, висевшего у лифта, был отодран кусок. Отличный совет. Забыли только написать, что, если вас не снесет безумная толпа по пути к герме, придется ещё подраться, чтобы оказаться по ту сторону. На двенадцатом этаже каждый сам за себя. Закон джунглей. Повезло, что вчера, во время Самосбора, я был ближе всех к двери. Забился в самый дальний угол и наблюдал, как в комнату вламывались десятки людей. Когда вентиль повернулся, из коридора еще долго доносились глухие удары и мольбы о пощаде. Слышался детский плач, истошный женский крик, мужские голоса наперебой то угрожали, то пытались подкупить. Но с маргиналами этот трюк не сработает. Мы в джунглях.

Во всём этом есть и свои плюсы. Плесень, оставшаяся после Самосбора, ядовита только в первые несколько часов. А потом, когда приобретает зеленоватый цвет, из неё получается отличное курево. Порой ликвидаторы не слишком усердно работают граблями и пропускают небольшие участки. Так и сейчас — рядом с плакатом с инструкцией на побелке висела плесень. Стоит только ее собрать, немного подсушить и скрутить в клочок бумаги — и ты на пару часов забываешь про окружающее дерьмо. Оглядываясь по сторонам, я поднял пыльный осколок и соскрёб на найденную когда-то тетрадь болотного цвета массу. Перевязал обложку резинкой и засунул в карман.

Нужно убираться отсюда.

На ужин меня ждали две пойманные ночью крысы и треть кружки ржавой воды. Но, если сделать приличный косяк из того, что припрятано между страниц, можно представить всё, что угодно. Даже, что на грязном столе лежит не выпотрошенный труп грызуна, а генсековский обед. Я развернул тетрадь и отправил плесень сушиться на пыльную полку.

Чуть позже отломил кусочек подсохшей массы, завернул в бумажку. Усевшись на грязный пол, я оглядел пустую комнату и глубоко затянулся. Чем бы ни было это явление, названное Самосбором, мне плевать. В отличие от других я не задаюсь глупыми философскими вопросами. Не ищу выход из Гигахруща — это всё равно бесполезно. Мы здесь родились, здесь выросли, и здесь помрём. Каждый вечер я слышу ругань соседей — как Марта поливает грязью своего нового ухажёра, как старый маразматик разговаривает сам с собой, рассказывая сказки про жизнь вне этих стен, как кричит младенец, а потом этому самому младенцу читают другие сказки: что он вырастет и станет великим человеком, переберется на верхние этажи, будет работать на Партию. Чушь собачья. Его мамаша во время следующего Самосбора не успеет за герму, и он труп. Очередная смачная затяжка, и все эти голоса, раздающиеся из-за стен, смешались в один монотонный гул.

Утешало ещё и то, что деление на этажи было условным. Двенадцатый — это так, чтобы считать было удобно. На самом деле под нами бесчисленное количество таких же одинаково стрёмных ячеек. Равно, как и над нами. И в каждой из них сейчас любят, ненавидят, мечтают, убивают. В Гигахруще нельзя отделаться от мысли, что ты — часть огромного муравейника. И если многие боятся Самосбора, уносящего сотни жизней, то я его жду. Только плесень, оставшаяся на стенах после него, помогает мне не вскрыть себе вены ржавым гвоздём.

Голоса снова стали отчетливее. Слишком рано: недосушил, похоже. Младенец в кои-то веки молчал, да и от Марты слышен был только скрип пружин старого матраса и сдавленные вздохи. А вот у деда, как ни странно, явно был гость, он громко говорил противным, скрипучим голосом. Не то чтобы мне было интересно, прислушался скорее рефлекторно. Разобрать слов не получалось, вскоре они стихли, сменившись на глухие удары. Перед глазами поплыли зелёные круги. Нет, всё же — пересушил. Раз зелень застит глаза, значит и звуки нереальны. В натуре, когда это Марта еблась среди дня, а малой не орал с голоду?

«Третий... Третий...», — настойчиво скрежетал голос за стенкой, перемежая это слово другими, менее разборчивыми, пока я наконец не услышал чёткое:

— Терентий, ты там?

Наверняка глюк, но холодный пот уже заструился между лопаток. А вдруг под дурью пропустил сирену, или она не сработала, и меня морочит Самосбор? Я глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух. Воняло сыростью, грязными носками, палёной шерстью и жжёной плесенью. Знакомые запахи. Ничего общего с сырым мясом. Но всё равно я, крадучись, подошёл ко входу и послушал шум из коридора: Самосбора явно там не было. За долгие годы я научился безошибочно узнавать эти характерные шорохи, раздающиеся, когда все стенания опоздавших уже умолкли. Да и к единственной на этаже герме никто не ломился. Всё в порядке.

— Терентий! — властно прозвучало прямо из решётки вентиляции под потолком. Я на цыпочках подошёл к столу и почти бесшумно вскарабкался на него. Встал во весь рост, осторожно приникнув ухом к закрытому пластиковой сеткой отверстию. — Я знаю, что ты там! — вонзилось мне прямо в барабанную перепонку. — Я чую смрад твоего курева!
— Да здесь я, — хоть зелень перед глазами пропала, ощущение, что разговариваю с галлюцинацией, никуда не делось.
— Есть работа, — в вентиляции зашуршало, будто в неё что-то пропихнули. — Получишь сотни талонов. Будешь нормально питаться, а не пытать соседей вонью горелой крысятины, — если б не отвратительный тембр, голос звучал бы вкрадчиво.

В мгновение ока я спрыгнул со стола и ломанулся к двери. На долю секунды посетила мысль постучаться к деду, встретиться лицом к лицу с его гостем.
— Прекрати бегать, ëб твою мать! — голос из вентиляции наполнился яростью. — Я всё слышу!

«Нет, дерьмовая идея. Не хочу видеть этого хрена, кем бы он ни был!». Я вновь забрался на стол и со страху слишком громко рявкнул в ответ:

— Чего тебе?!
— Когда мы договорим, сними сетку и забери пакет. Обещаю, содержимое тебя порадует, — скрипучий вновь говорил ласково. — Там лишь задаток. Сделаешь работу, получишь гораздо больше. Нужно сходить вниз. Разобрать завал и сделать снимки того, что за ним. Вернёшься, и я сам тебя найду.
— Иди ты нахуй! — Нет, это точно глюк. Окончательно уверившись, что разговариваю с собственным приходом, я рассмеялся и, пошатнувшись, плюхнулся со стола на матрас. Пружины больно впились в тело сквозь рваную обивку.

Весело мне было лишь мгновение, но по инерции я продолжал ржать, катаясь по матрасу и давясь смехом. «...Нет выбора... не согласишься — пожалеешь... найду...» — хрипел разгневанный голос из вентиляции, а я всё хохотал, пока не стал задыхаться. Пересушил, блядь! Пропустил момент, надо было сразу положить в тёмное место! Я с трудом дополз до кухни и, схватив с закопчённой сковороды недоеденную крысятину, принялся с остервенением жевать. Спазмы отступили. Плач младенца снова словно ножом резанул слух. Марта вновь ругалась с сожителем. Дед Макар молчал, как и его гость. А я прямо на полу кухни провалился в беспокойный сон.

Разбудил меня гул голосов, идущий из коридора. Лампа светила тускло, вполсилы, значит стояло раннее утро. Я поплёлся к двери и некоторое время вслушивался в бормотание за ней. Сообразив, что случилось, отодвинул щеколду и вышел в коридор.
— Здорово, Терентий! — кивнул Мартин ухажёр, но руки не подал.
— Откинулся дед, — сказала Марта, мотнув головой в сторону чёрного мешка, что выносили из ячейки Макара два совсем зелёных ликвидатора. — Давно пора. Древний, как Гигахрущ, да и из ума выжил.
— Хорошая смерть, сам ушёл, — без слёз всхлипнула мамаша, баюкая кривящего пухлые губки мальца. — Славный старик был, концентрат нет-нет, да и подкинет, сынок мой с ним в миг успокаивался.
— А вы… вы вчера никаких странных звуков из его ячейки не слышали? – спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал максимально естественно.
— Нет, — чуть не хором ответили соседи.
Конечно, блядь, им было не до этого.

Они не спешили расходиться: провожали хищными взглядами ликвидаторов. Только услышат монотонный гул лифта за поворотом, ринутся потрошить ячейку. Выскребут всё, что не принадлежит Партии, ещё и передерутся друг с другом за жалкие ошмётки.

Я подошёл к открытой двери Макара и оглядел помещение. Решётка вентиляции была на месте. Вряд ли в тупые бошки соседей придёт мысль лезть туда, но если придёт, я должен их опередить. Теперь вчерашние события не казались мне приходом. Деда убили, чтобы, не светясь, без свидетелей поговорить со мной. Я не стал дожидаться, пока лифт загудит, вернулся к себе и задвинул засов.

Я быстро влез на стол и сорвал заросший паутиной пластик с вентиляционного канала. По плечо засунул туда руку и нащупал свёрток. По ту сторону уже слышалась возня, ругань и детский плач. Я молниеносно бросил находку на матрас и кое-как, лишь для видимости, если взглянут с той стороны, прицепил решётку на место. Спрыгнул и разорвал пакет.

О выщербленный пол звякнул ликвидаторский лазер, на него упал маленький фотоаппарат, следом высыпалась гора талонов. Просто чёртова прорва, в жизни столько не видел! Я потряс упаковку, и сверху легла карта. Беглого взгляда хватило, чтобы определить: это схема двадцати пяти этажей под нашим. Я присвистнул. Ходил вниз, но на минусовые — никогда. А чтобы карта их была — впервые видел. В одном месте на самом нижнем ярусе стоял жирный крест. Видимо, здесь и находился завал, о котором говорил скрипучий. Я поёжился. Там уже давно никто не жил, только рассказывали легенды о страшных тварях, жертвах последствий, что выжили, но перестали быть людьми.

За стеной наконец стихли голоса. Все поспешили на работу. Несколько пар ног, словно по расписанию, мгновенно затопали в разные стороны. Эти тоже давно перестали быть людьми. Все мы.

Я сходил к автомату выдачи, взял концентрата, сколько смогу унести. Набил им доверху вещмешок, запихнул фотоаппарат, лазер и карту. Заботливо упаковал в бумажки и рассовал по его карманам собранную вчера плесень. Отсчитал четыре талона и засунул за пазуху, остальные завернул в остатки пакета и спрятал под половицу. Нужно выполнить эту работу. Даже если сдохну, скорбеть по мне никто не будет, а так — хоть какой-то шанс выбраться. Но это позже. Сейчас хочется нажраться вусмерть. Вдруг — в последний раз? Я запер дверь и двинулся по коридору в сторону ячейки Лысого. Он делал просто убойный самогон, да и фонарь, я знал, у него точно найдётся. И в кои-то веки мне было чем ему за всё это заплатить.

Часть первая: Сосед. Часть первая

____________

Лёша был самым младшим из трёх братьев, ему крепко от них доставалось. Подножки, пинки, порой надолго остававшиеся синяками. Но это — школа жизни, своеобразное воспитание. Родители, тоже выросшие в многодетной семье, не придавали этому особого значения. Скоро он научился давать отпор. А когда мальчики подросли, детская вражда изжила себя.

Братья души не чаяли в мелком, что ходил за ними хвостом, как привязанный. Вместе лазали по заброшкам, которыми изобиловал их маленький, постоянно редеющий посёлок: люди целыми семьями переезжали в областной центр, бросая муниципальные халупы в селе. Ребята ворошили старый хлам, играли в прятки в тёмных закоулках покинутых жилищ, сидели на полу, запалив огарок свечи, зловещим шёпотом рассказывали страшилки. Лёша всегда принимал их слишком близко к сердцу, и каждый раз дрожал, как осиновый лист, даже если байку уже слышал. Старших это забавляло. Меж ними родился новый прикол: пугать брата. Они стебались беззлобно, не осознавая, что кошмары забираются тому прямо в душу. Лёша искренне верил в Красную руку, Пиковую даму, Чёрную простыню и Гроб на колёсиках, из которого восстаёт Чёрный-чёрный человек.

В канун Нового года в магазине среди стандартных зайчиков-белочек затесалась чёрная, уродливо склёпанная маска гориллы, и братьям тут же пришёл на ум наикрутейший розыгрыш.
— Обосрëтся, стопудово, — констатировал старший, расплачиваясь монетками из общей копилки.
— Лишь бы мамке не нажаловался, — кивнул средний, пряча за пазуху покупку.

Братья дождались, пока все уснули и вышли в сени. Вытащили маску из рукава потрёпанного пуховика Ильи. Антон надел её и тихонько зарычал, согнув и выставив вперёд пальцы.

— Зашибись! И шубу мамкину напяль, — сказал Илья и протянул ему с вешалки старый каракуль.
— Давай, — Антон накинул громадную шубу. — Пошли! Ух, что сейчас будет!

Они на цыпочках прокрались тёмным коридором мимо кухни и родительской спальни, отворили дверь в комнату, которую делили с братом. Тусклый свет фонаря падал с улицы сквозь незанавешенное окно. Антон встал в освещённый кружок и принял отрепетированную позу, Илья спрятался за тумбочку возле своей кровати и замогильным голосом стал вещать:

— А в чёрном-чёрном доме жил чёрный-чёрный человек...

Младший брат сел на кровати, недоумённо моргая. Сон мгновенно слетел, как только он разглядел ужасное клыкастое нечто со сморщенным лицом, тянувшее к нему скрюченные когти. Он хотел закричать, но издал лишь приглушённый хрип. Чёрный человек шагнул, оказавшись совсем рядом, и, не шевеля губами, завыл: «Отдай моё сердце!»

Лёша вскочил, неуклюже лягнув монстра в бок, и опрометью бросился на кухню. Чудовище, хихикая, топало следом. Трясущимися руками мальчик опёрся о столешницу, пальцы нащупали разделочный нож. Чёрный человек уже шагал через порог, за ним шлейфом волочилась мёртвая шкура.

Плотный многослойный картон имел в районе глаз только две маленькие дырочки, практически закрывая обзор. Антон не увидел оружия в руках брата. Сейчас он схватит Лёшку, сожмёт в объятиях, закружит, сорвёт порядком надоевшую маску, в которой дышится с трудом, и они вместе посмеются над розыгрышем. Он прыгнул вперёд. Живот пронзила острая боль. Ахнув, осел, словно куль, на руки брата. Мир исчез.

— Что ты наделал?! — закричал в отчаянии Илья.
— Я убил чёрноловека... чернылвека, — бессвязно бормотал Лёша, трясясь крупной дрожью и всё ещё сжимая нож.

Вспыхнула лампа под потолком: на шум прибежали родители. Отец среагировал быстро, все вопросы — потом. Плотно перевязал рану, вместе со старшим сыном отнёс мальчика в гараж, осторожно погрузил на заднее сиденье старенькой «шестёрки». На предельно возможной скорости рванул в больницу. Если бы не снегопад, доехали б вовремя.

Лёша плохо помнил похороны, как потом приходил участковый, и его странные расспросы. Убил брата? В голове не укладывалось. Он убил монстра. Страшного потустороннего Чёрного человека, грозившегося забрать его сердце. Илья ходил черней тучи, терзаясь чувством вины. Иногда сгребал Лёшку в охапку и трясся в беззвучных рыданиях.

Родительское горе после потери сына заместило более насущное: как помочь живым. Подобно многим соседям они бросили дом в посёлке и переехали в город. Не в поисках лучшей жизни — в поисках спокойствия, подальше от гудящих об убийстве сельчан. Подняли на уши всю родню до восьмого колена, отыскивая специалиста, который бы помог их детям вновь обрести почву под ногами, а не запер в психушку. Нашли.

Илья быстро шёл на поправку, а вот с Лёшей пришлось долго и трудно работать. Ключевой установкой было категорическое отрицание существования чего бы то ни было потустороннего. Но когда мальчик осознал, что по нелепой случайности действительно убил брата, терапия чуть не закончилась полным провалом. Но время лечит. Время и таблетки.

***

Отец выкарабкался. Преодолел свои страхи, школу закончил с красным дипломом, поступил в университет, где познакомился с мамой. Флэшбэки порой накатывали, тогда он шёл к наблюдающему психотерапевту. Фармакология шагнула вперёд — небольшая коррекция дозы, кратковременная смена препарата. Они поженились сразу после выпуска, вскоре родился я. Конечно мама знала, что отец на таблетках, но он казался совершенно нормальным. Пока не вмешалась бытовуха, и родители не начали ссориться. Всё чаще у него случались резкие перепады  настроения, приступы внезапной хандры. И, страшась за мирно спящего в детской кроватке отпрыска, мать выгнала отца вон. С концами.

На протяжении всего разговора я курил одну за одной, слушая, как дождь барабанит по ржавому подоконнику, уже не пытаясь выходить на балкон. Тушил бычки прямо о тумбочку, давя, пытаясь прогнать пробегающий между лопаток холодок. Теперь я понял, почему отец так ненавидел всё мистическое, так болезненно вспоминал о прошлом и чуть ли не всю жизнь сидел на таблетках. Такой судьбы врагу не пожелаешь. И всё, что мне от него осталось — это потрёпанный ежедневник. Я вновь открыл его, пропустив страницу, что читал самой первой, погрузился с головой в заметки.

***

4 октября

Вчера произошло то, что не поддаётся никакому объяснению. Помог с сумками соседке из семнадцатой. Живёт прямо напротив шумного старика. Кивнув на его дверь, заметил, что ей не повезло с соседями. Она не поняла, кого я имею в виду. Я описал глуховатого деда на ходунках. Тётка посмотрела на меня, как на психа, выхватила из рук сумки и обозвала алкашом. Следующие её слова настолько врезались мне в сознание, что я до сих пор помню её точную фразу: «Совсем что ли тронулся, молодой? Помер дед. Месяца три назад хоронили. Да и слава Богу, что помер. Никому тут житья не давал. Перед смертью обещал, что проклянет этот дом. Видно, совсем уже плох был».

Я долго торчал на лестнице, ничего не соображая, потом вернулся к себе. Чёрт. Я съезжаю с катушек. Это не пьяный бред, ведь я не пил несколько дней. Таблетки должны помогать, но… Эта квартира! Этот дед! Эти долбаные воспоминания! Монстров не существует. Не существует! Сверху снова раздался удар. Мой гроб принялись заколачивать. Стоило мне поднять глаза к потолку, как я подскочил на диване и несколько раз моргнул. По стенам медленно начала стекать мерзкая тёмно-красная жижа.

Постараюсь максимально подробно изложить, что было дальше. Хотя руки почти не слушаются, а перед глазами всё расплывается от наворачивающихся слёз. Плевать. Возможно, это моя последняя запись. Если кто-то её прочтёт, решит, что я слетел с катушек. Спился. Траванулся. Принял галлюцинацию за реальность. Но, сука, я видел это своими глазами!

Вчера, когда потекла кровь, я не выдержал и заорал. Закричал так громко, чтобы услышал даже глухой старик. Та густая, тяжёлая капля на моей рубашке стала последней в море моего отчаяния. Я решил бежать. Плевать куда, лишь бы подальше от этой чёртовой халупы. И не смог выйти.

Ключ свободно повернулся в замке, но дверь не открывалась. Я ломился в неё: стучал кулаками, пытался выбить с разбега — ничего не помогло. Я оказался заперт в четырёх стенах. Вернувшись в комнату, замер на месте. Сквозь стекло я разглядел на балконе тёмный силуэт. Сгорбленный, маленького роста, опирающийся на ходунки силуэт. Дед стоял там, как ни в чём не бывало. Словно у себя дома. Он медленно сделал шаг навстречу, ходунки глухо стукнули.

Ручка повернулась, и балконная дверь открылась нараспашку. Но порог переступил уже не немощный старик. А огромное, лохматое существо. С чёрной обезьяньей мордой. С чёрной кучерявой шкурой. Я задохнулся от ужаса и едва не потерял сознание. Бросился на кухню, как тогда, пятьдесят лет назад, и забился в угол. Нож сам оказался у меня в руке. Но в этот раз я просто не смог бы ударить. Я не в силах был даже подняться. Даже вытереть слёзы. Монстр вот-вот должен был выйти из-за угла.

Едва помещаясь в коридоре, обезьяна нелепо переставляла ноги, приближаясь. Я дрожал и кричал, чтобы она проваливала. В метре от меня чудовище остановилось. Подняло руки и стянуло с себя страшную маску. Под ней оказалось улыбающееся лицо брата. «Ты… ты не настоящий», — только и твердил я, — «не настоящий. Уходи». Но Илья лишь по-детски улыбался. Звал с собой. Сказал, что не винит меня в случившемся. Сказал, что пора уходить. Сказал, там мне будет лучше. И, наклонившись ко мне в этой нелепой шубе, протянул мой любимый галстук.

Это можно списать на алкоголь. Побочки. Одиночество. Но я не пил уже несколько дней. Ни виски, ни кветиапин. Теперь можно, теперь уже всё равно. Я впервые столкнулся с тем, что не могу объяснить. Наяву вижу покойника, который  спускается ко мне на балкон и превращается в брата. Не знаю, фантом он или призрак, но сам факт его существования ставит под сомнение всю мою работу и все принципы. Полвека назад люди, мнению которых я всецело доверял, приняли меня за психа, потому что я поверил в страшилки. Полвека я доказывал, что не существует ничего, что нельзя объяснить. Пятьдесят лет специалисты пичкали меня таблетками.

Твою мать! Я убил брата, потому что мне было страшно. Сейчас мне тоже страшно. Но я больше никому не причиню вреда. Пусть это будет моей галлюцинацией. Или кошмаром. Но кошмаром, в котором я останусь навсегда.

***

После очередного глотка из бутылки записки отца уже не казались мне вымыслом. Я всецело проникся его страхом, ладони покалывало, по спине бежал липкий холодный пот. Но ведь всё это — полная чушь, верно? Как бы там ни было, я больше не собирался оставаться в этой квартире. Бросив ежедневник на кровать, я вышел в прихожую и накинул куртку. Ноги уже порядком не слушались от выпитого.

Я стоял перед дверью и нелепо таращился на неё, не решаясь открыть. Она не может быть заперта. Одно простое действие отделяет меня от свободы. Я медленно с опаской потянулся к дверной ручке. Когда пальцы коснулись холодного металла, галстук, так и болтавшийся на ней, пошевелился. Я замер не в силах поверить в происходящее, а узкий лоскут свободным концом  мгновенно обернулся вокруг моего запястья. Руку обожгло. Я попытался вырваться: кожу сдавило сильнее, пальцы посинели на глазах. Я упёрся ногой в дверь и с силой потянул на себя, рискуя получить вывих. Галстук слетел с ручки, а я по инерции упал навзничь. Грёбаный кусок ткани ослабил хватку и, подобно змее, скользнул по плечу к шее, обвил горло. Я судорожно вцепился в галстук, но между шёлком и кожей не было зазора даже чтобы втиснуть ноготь. Дышать становилось всё труднее, перед глазами мельтешили чёрные точки. Шатаясь, я ринулся на балкон.

На свежем вечернем воздухе ожившая причина смерти отца отпустила меня, вновь превратившись в мёртвую тряпку. Я с трудом перевёл дыхание и закашлялся, едва не сблевав через перила. Отец писал, что эта квартира стала его гробом. Но точно не станет моим. Ни за что не вернусь внутрь! О том, чтобы спрыгнуть вниз, нечего было и думать: четвёртый этаж. В самом лучшем случае переломаю ноги. Балкон снизу, был, как назло, застеклён. И, подняв голову, я увидел единственный выход – пойти туда, где, по словам отца, была причина всех бед. Забравшись на ограждение, я вытянулся и достал до площадки надо мной. Подтянулся и из последних сил заполз на выщербленный бетон.

Выход на балкон был загорожен изнутри куском фанеры. Прежде, чем пытаться сдвинуть её, я заглянул в окно. И затаил дыхание. В комнате не было ни мебели, ни ковра, лишь большое зеркало в углу. Весь пол уставлен свечами. Язычки пламени, подрагивая, отражались в гладкой поверхности, наполняя помещение рваным колеблющимся светом. В центре на коленях вполоборота к окну стоял старик, склонившись над раскрытым фолиантом. Я чётко видел его профиль с крючковатым носом. Губы шевелились: он бормотал себе под нос и каждые несколько секунд ударял об пол чем-то похожим на короткую металлическую палку. Старик поднял голову и заметил в отражении моё лицо, прилипшее к окну. Медленно повернулся и, поднявшись на ноги, пошёл в мою сторону. Для передвижения ему не нужны были ходунки. Бежать было некуда. Я стоял на открытой площадке. Одно неверное движение, и я труп.

Дед молча отодвинул фанеру. Высунулся в образовавшийся проём и хриплым голосом произнёс:
— Заходи.

Словно загипнотизированный, на негнущихся ногах я вошёл в комнату. Страх зажал сердце в тиски, оно билось глухо и редко. Старик принял прежнюю позу. Поднял взгляд на меня.
— С отцом пришёл поговорить?
В тусклом свете отблесков пламени он выглядел зловеще.
— Он… он что, жив?
На морщинистом лице старика появилась ухмылка.
— Из живых здесь только ты. Но это ненадолго.

Рефлекторно я огляделся в поисках выхода. Либо прыгать с пятого этажа, либо ломиться в запертую дверь.

— То, что ты видишь, — продолжал он, — не зеркало. Портал. Каждую ночь из него выходят мёртвые. И забирают кого-нибудь из верхнего мира с собой. Позвать твоего родственничка?
Слова, что шелестели из уст этого полоумного, не укладывались в голове. И с каждой минутой, проведённой здесь, ужас всё сильнее окутывал меня.
— Вы тоже вернулись из… из зеркала?
Дед лишь кивнул и, снова склонившись над книгой, продолжил читать то ли молитву на неизвестном языке, то ли текст, способный призвать Дьявола.
На краю сознания теплилось что-то, что никак не удавалось ухватить. Я медленно подошёл к зеркалу и заглянул в него. Там не отражалось ничего, кроме меня, старика и пламени свечей.

— Один шаг, — сказал дед, — и ты встретишься с отцом.

Мысли бешено метались в голове. Если этот дед действительно умер несколько месяцев назад, а теперь сидит тут, значит всё, что он говорит — правда. С другой стороны, я прочитал об этом в дневнике отца — можно ли доверять словам спившегося одинокого журналиста? А раз старик реален, значит... Но как тогда объяснить напавший на меня галстук? Помутнением рассудка?

— Чего ты ждёшь? — прозвучал замогильный голос за спиной.
— И правда.

Я схватил с пола один из огарков в старом металлическом подсвечнике и с размаху бросил в зеркало. Прикрыл лицо рукой от разлетающихся брызг разбитого стекла. Громкий звон сопровождался истошным криком старика. Тот в панике схватился за голову, затем принялся собирать с пола осколки. Возможно, он действительно верил, что сможет собрать зеркало заново.

Действовать надо было быстро. Кто знает, что ещё выкинет слетевший с катушек старик? Я бросился к двери, подергал ручку — заперто. Побежал на балкон в надежде всё же как-нибудь аккуратно спуститься хотя бы назад, в квартиру отца. Но это представлялось почти невозможным. Даже повиснув на этой площадке и спрыгнув, не факт, что я не пролечу мимо своего этажа. Я оглянулся.

Дед, оставил тщетные попытки собрать зеркало, зарычал, словно зверь, ощерив щербатый рот, и пополз ко мне на четвереньках с неестественной скоростью. Я в ужасе отпрянул и слишком поздно осознал, что не могу удержать равновесие. Инстинктивно замахал руками, но сила тяжести была против меня. И не успел старик доползти до балконной двери, как я уже летел вниз.

***

Было ощущение, что я словно вынырнул из воды. Тяжело дыша, провёл руками по телу — вроде бы цел. С груди свалился ежедневник отца и приземлился на пыльный пол — рядом с почти допитой бутылкой. Чёрт. Это был кошмар? Напился, начитался страшилок и уснул? Голова раскалывалась. Я медленно встал и подошёл к входной двери. Синий галстук мирно свисал вниз и не предпринял попыток задержать, когда я потянул за ручку. Уже шагнув за порог, я на миг остановился. С потолка квартиры послышался громкий удар. После — ещё один. Решив, что больше ни за что сюда не вернусь, я захлопнул дверь и бросился вниз по лестнице. Ровно в тот момент, когда сверху раздался чей-то отчаянный крик.

__________

Написано в соавторстве с Ходченковой Региной.