Апельсины с солью⁠⁠

Давняя история, вспоминать не хотелось, да видно придётся. Говорили, что в городской речке нашли утопленника с улыбкой до ушей. И без глаза. Больше недели в воде пролежал, может и утки с рыбами постарались, не знаю. Но если вернулось то, с чем я один на один встречался, не дай бог еще кому-нибудь такое пережить.

Я тогда в третьем классе учился. В школу через парк возле речки бегал. Мамка с братом грудным дома сидела, батя работал. Я рано самостоятельным стал, помогать старался.

Какой у нас парк в то время в городе был? — так, одно название: кусты-деревья самотеком, да подорожник с клевером летом под ногами, не то что сейчас — скамейки, дорожки с цветами на клумбах и площадки детские на каждом шагу.

Чтобы путь до школы сократить, приходилось вдоль речки шлепать, а потом под мостом перейти, и через пять минут — вот она, школа. Я любил короткой дорогой добираться. Если после уроков мороженое себе покупал или в магазин за хлебом посылали, тогда по асфальту ходил, по верхам речки минут на десять дольше получалось.

Началось все, когда первый снег выпал. Помню, спать утром хотелось — глаз не разлепить. Бежишь по темноте, только бы не уснуть стараешься.

В тот раз я в школу шёл, а сам представлял, как вернусь после уроков и во двор побегу. Каток накануне залили, мы с Бородой — Ванькой Бородиным — шайбой постучать ох, как любили. Он на воротах в основном стоял, а я нападающим. На следующий год меня батя в секцию хоккейную обещал записать, в этом набора не было.

Светать стало, но фонари вдоль асфальта еще горели. Дорогу будто лаком покрыли, как я не упал перед мостом, не знаю. Поскользнулся так, что чуть штаны не порвал. Если б до дырки, мамка на месяц вперёд хоккей запретила, ей не докажешь, что не дрался.

Только дух перевел, вижу под мостом фигура темная маячит. От стенки отлипла и в воду — бульк!
У меня даже сон прошел. Звук то я хорошо слышал, неужто моржи в городе появились?

Сердце в пятки ушло: или помощь звать и в школу опоздать, или мимо пройти, будто ничего не видел, а на асфальт возвращаться, только время терять.
Подморозило, река стояла застывшая, ни на грамм не шевелилась. Темная, густая вода, сколько берега не чистили и камнями с сеткой не укрепляли, как была вонючкой, так и осталась.

Уровень воды весной после дождей немного поднимался, а потом снова все уходило куда-то, и уже в середине лета речка зарастала зеленой мутью. Из нее даже бродячие собаки воду не пили, а уж рыбу ловить или купаться желающих никогда не было. Все мечтали речку песком засыпать, да зимой с горок детей катать.

Я как только про тину подумал, сразу запах почувствовал — но не тины, а чего-то знакомого — фрукта какого-то. Я тогда понять не мог, какого.
Пока думал-гадал, ноги к земле примерзли. Меня снегом присыпало, и ветер до косточек продирал, — самое противное время года.

Я постоял, послушал, вроде не кричит никто и помощи не просит, — ну, думаю, показалось.
Чтобы на реку не смотреть, решил голову специально в ее сторону не поворачивать, когда мимо побегу.

Так и сделал. Под мостом не дышал от страха, а когда толчок почувствовал, словно кто за ногу дернул, припустил зайцем, даже не поскользнулся ни разу, — за минуту до школы долетел, не опоздал. В раздевалке заметил, что штанина внизу мокрая над ботинком, пока не высохнет, померзнуть придется.

Из школы возвращался, забыл про утреннее. Бегу, тороплюсь, одна площадка хоккейная перед глазами. Под мостом Витьку Сёмина из параллельного увидел. Стоит лицом к речке и сам себе улыбается.
Я ему — здорово, братан, а он даже не повернулся. Шапка на земле валяется, портфель рядом. Я мимо прошел, может приспичило человеку, откуда мне знать.

На следующее утро меня папка до школы на машине подбросил и забирал после уроков тоже, у него выходной был. Он охранником на предприятии двое суток через двое работал.

Когда я на следующий день в школу пришёл, то сразу понял — случилось что-то.
Витькин портрет, который в классе на доске «Наши отличники» висел, теперь в коридоре на столике в черной рамке, а рядом директриса с милиционером беседует, и глаза у нее заплаканные.

Меня как током прошибло. Я к ним: здрасьте, Нина Михална, а что с Витькой? Она на меня даже не посмотрела, по голове только погладила, а милиционер объяснил, что утонул, мальчик, товарищ твой Витя Семин. Два дня назад. И если я что-нибудь про Витю ему рассказать хочу, то могу это сделать прямо сейчас, если Нина Михайловна позволит.

Я о Витьке и не знал ничего толком, пару раз в футбол во дворе сыграли, в хоккей ему мама не разрешала, он всегда сопливым ходил.
Я головой помотал, мол, ничего не знаю, а самого аж затошнило: значит, когда я мимо речки проходил, Витька топиться решался?

Как день учебный закончился, не помню. Вышел я из школы сам не свой. Батя меня у ворот за шиворот поймал — куда? Я же тебе у калитки ждать велел.
В машине мы с ним не разговаривали. Слышал потом, как он дома с мамкой шептался, спрашивал, что у меня в школе случилось. Мамка ему и рассказала, что мальчик из параллельного класса утопился.

Всю ночь спать не мог. Витькин затылок перед глазами стоял. Хотелось назад вернуться и все исправить, да куда там.

Утром в школу еле-еле шёл, думал опоздаю. Скользко, наледь на дороге, только под ноги и смотрел.

У перехода под мостом решил не думать о Витьке, иначе с ума сойду. Глаза зажмурил и вперёд.
Когда пробежал переход, то не выдержал, оглянулся, — проститься, что ли с ним захотел или прощения попросить, не знаю. Только не вышло у меня попрощаться. Как оглянулся, так и замер на месте.

Со стороны речки, вроде как из воды, тень вынырнула и под мост в темноту ушла.
Я даже глаза протер, чтобы резкость навести.
А тень затаилась в углу и будто ждёт кого. Видно, как шевелится.

У меня кожа гусиными пупырышками покрылась. Вот что значит по ночам не спать.
Мост неширокий, две полосы дороги сверху, машины гудят, сигналят. А под мостом хоть глаз выколи.

Огляделся, рядом нет никого. Я потоптался, да и в школу двинул, мало ли что мне показалось. С директрисой на входе не хотелось встречаться, у меня и так два предупреждения из-за опозданий, после уроков кабинет классный мыть — спасибо не надо, проходили уже.

На переменке я Бороде рассказал, что утром под мостом видел. Он сначала обзываться начал, что мне к психиатру надо, а потом предложил после школы вместе домой пойти, — ему хоть и не по пути со мной было, но ради дружбы можно и лишний крюк сделать.

После уроков за нами Сонька Шадрина из нашего класса увязалась. Хочу, говорит, посмотреть, где Витька утоп. Мы ей: «Зачем тебе?», а она вдруг и говорит, что вчера её маме Витькина мама по телефону весь вечер плакала, что Витьку из под моста без одного глаза вытащили, да ещё и улыбающегося.

Как это — без глаза? Мы с Бородой даже остановились. «А вот так», — Сонька аж порозовела от удовольствия, что смогла нас удивить, и мы рты пораскрывали, — «вот именно, с улыбкой и без глаза. Правого, кажется».

Пока втроём шли, разговаривали, а как до моста добрались, все слова растеряли. После Сонькиных откровений любопытно стало, но к речке подходить — страшно, хоть и день на дворе, и солнце как весной жарит, а под мостом, где Витька тогда стоял, атмосфера жуткая.

Подошли к речке, стоим, Сёмина вспоминаем, и каждый о своём думает.
Я же рассказать хотел Бороде, что Витьку два дня назад на этом самом месте видел, но с Сонькой поостерегся. Она всей школе растреплет, поэтому и не стал болтать.

Вода коричневая, холодная, как Витька на такое решился? Это же не в море утопиться, или в бассейне. От речки воняет как из болота. Зачем он это сделал?

Смотрю, Сонька вдруг засопела, завздыхала и в карман полезла. Вытащила штук десять конфет и в воду — раз и закинула. Мы с Бородой переглянулись, зачем конфеты в воду? Вот ненормальная. Утки конфеты в бумажной обертке есть не станут.

А Сонька ничего не объяснив, сразу же ушла и с нами даже не попрощалась.
— Кому она конфеты бросила? — спросил меня Борода.
Я только плечами пожал — кто ее знает, девчонки вечно что-нибудь придумывают. Может обряд какой-то прощальный вспомнила?
Мы минут пять постояли, а потом замёрзли и по домам разбежались.

В школе долго ещё разговоров про этот случай было: психологи с нами беседы проводили, технику безопасности на воде и на льду какие-то дяденьки раз пять рассказывали, и учителя все разом подобрели, даже на двоечников ругаться перестали. Переполошились видать, городок у нас небольшой, через одного друг друга знаем.

Мамку Витькину я на улице за километр обходил, виноватым себя чувствовал, что Витьку тогда не остановил. А батя с меня обещание взял, в школу только асфальтом добираться.

Прошла зима, все забываться стало. Я снова мимо речки коротким путём ходить начал. Весна на носу, каникулы ждал. Батя обещал на настоящий хоккей свозить, в соседний город, там у них там и стадион, и команда заслуженная.

Тем утром как-то особенно темно было, и небо тучами обложило. Я тогда не выспался, брат всю ночь орал. Да и в школу не хотелось. Контрольная четвертная на носу, а я в математике не очень. «Плаваешь», говорила про меня математичка.

Тень я заметил, когда уже под мостом оказался. Она от стены отделилась и за руку меня крепко-крепко схватила, будто человек передо мной вырос. Меня батя также хватает, когда мы с ним понарошку боремся.
Я сначала не понял, что происходит. Страшно почему-то не было. Онемел только, язык к небу прилип, и муравьи в голове забегали.

Вонь от воды поднялась — не описать какая. То ли протухшими апельсинами, то ли испорченными фруктами запахло. Кислый, знакомый запах какой-то, а чем пахнет, непонятно.

А тень вдруг склонилась надо мной и спрашивает, только не голосом, а мысленно что ли: какое у тебя заветное желание? Я еще и подумать ничего не успел, а картинка перед глазами нарисовалась, будто я за городскую сборную в хоккей играю. Матч идёт, зрители скандируют. Я в форме сборной, со шлемом, все как положено. И клюшка взрослая карбоновая в руках. Шайбу веду к воротам, в ушах ветер от скорости, коньки лёд режут. Замахнулся я на подходе к воротам и даю шайбу в самый угол, да ещё и крученую. Болельщики подскочили на трибунах, «Гол! Ура!» кричат, все как один.
У меня от счастья сердце запрыгало, я даже улыбаться начал, так хорошо стало.

Тогда мне оно и говорит, давай меняться: ты мне глаз, а я тебе — исполнение твоего желания.
И такая боль на полголовы меня схватила, что я и ответить ничего не мог. Одна только мысль сидела: кто меня с одним глазом в нападающие возьмёт?

Только про себя подумал, что нельзя мне без глаза, ещё и батя вспомнился, — если одноглазым домой вернусь, всыплет по первое число. А оно мерзко так заклокотало, захрипело: поздно, мол, спохватился.

Я зубы еле-еле расцепил, и как заору: «Не хочу меняться, не буду»! Рукой свободной замахал, и как мог, отбиваться начал. Все как в тумане видел. Жар из головы уходить начал, и меня прохладой как водой накрыло.

Потом вдруг рывок сильный почувствовал, будто меня за ноги откуда-то выдернули.
Когда за грудиной загорелось, я кашлять начал и отплевываться чем-то. Боль в голове осталась, не вижу ничего, мокро, темно, думал, конец мне пришёл.

В больнице очнулся, родителей сразу узнал. Сидят, плачут оба. На голове у меня чалма из бинтов, голова и так тяжелая. Врач прибежал, велел родителям следить за мной, чтобы я повязки не срывал, и спросил, как я себя чувствую.
Нормально, говорю, чувствую, только вижу плохо. Мамка снова плакать начала.
Врач кровь из вены на анализ взяла, капельницу какую-то приладила и убежала.
А я запах речки вдруг вспомнил — тухлых апельсинов с солью. Оказывается, так кровь пахнет.
Родителям я тогда ничего не сказал, им и так досталось.

Оказалось, меня Борода спас. Он домой шел, когда крики под мостом услышал и каких-то мужиков на помощь позвал. Говорит, что меня за ноги из речки тащили, а я все назад норовил нырнуть, еще и дрался, не переставая. Вот на сук или палку под водой и напоролся.

Психологи со мной потом полгода работали — вопросы странные задавали: не хотел ли я на себя руки наложить? Какие у меня отношения с родителями? Люблю ли я брата?
Пытались нас с Витькой повязать, ясное дело.

Я то знаю, как на самом деле все было. И ведь не расскажешь никому, кто мне поверит. До сих пор не пойму, зачем ему глаз понадобился. Чертовщина одним словом.

В хоккей я все-равно играю. Не в сборной, конечно, а так, с друзьями.

С тех пор меня Джеком-воробьем зовут. Фамилия у меня Воробьев. Пираты Карибского моря как раз вышли. Так и живу… Да я и с одним глазом с девчонками договариваться умею. Некоторым даже нравится.

После моего случая в городе ничего похожего не происходило. Лет десять все тихо было.

Но если утопленника в том же месте нашли, получается, оно вернулось?


«Безглютеновая Жизель», 17.09.2022 г.