Серия «"Уроды"»

© Гектор Шульц

Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая

Глава девятая. Все тот же статус.

Некоторые вещи меняются: сиськи Панковой становятся больше, ухмылка Зябы и его смех становятся еще раздражительнее. А что-то, типа моего статуса, остается на месте.

Я не ждал к себе особого или какого-то дружеского отношения после каникул, но мысли о том, что уроды повзрослеют, все же были. Только вот нихуя они не повзрослели, потому что на второй день Кот привычно прописал входящему в школу Шпилевскому поджопник и заржал, когда еврей полетел вперед и врезался головой в закрытую дверь гардероба, где на него еще и дежурные наорали, которым он сосаться помешал.

Зяба так же попытался выхватить у меня из рук пакет с учебниками, но получив неожиданный тычок в грудь, удивленно крякнул. Я, не ожидавший от себя такого, мысленно проклял опрометчивый поступок, потому что Зяба тут же позвал Кота.

— Слышь, Кот, Ворона, кажись, берега попутал, — с угрозой бросил он, сжимая кулаки.

— А, ёбни его и делов-то, — отмахнулся Кот, потроша на входе пиздюков-первоклашек. — Хули вылупился, щегол? Давай лавэ пацанам на обед. Чо? Сам жрать хочешь? Хуй тебе, и так жирный! Бегом, пока ебало не расквасил. Во, красава… Пиздуй отсюда…

— Отвали, — я попытался вырваться, но Зяба, к которому вернулась уверенность, удержал меня на месте.

— Чо, махнемся? Раз на раз? — с надеждой спросил он, но я мотнул головой. — Ссышь, Ворона?

— Чо доебался до него? — поинтересовался входящий в школу Звонарев, но спросил без наезда, для того, чтобы понять, стоит ли подключаться, или Зяба сам справится.

— Борзеет, чмо. Руки распускает. Ворона, ты знаешь, что петушары обычно молчат и терпят. Вот и ты терпи. Давай пакет, я учебник забыл, — хохотнул он, заставив меня скривиться. И вновь в груди забурлила злость. Может, выйти с ним раз на раз? Выплеснуть её или убить его нахуй, чтобы другим жизнь не отравлял? И злость исчезла, уступив место страху и трясущимся ногам, что тут же заметил Зяба. — Чо ты менжуешься? Давай пакет.

— Нет.

— Пизды ща дам!

— Отъебись, — рявкнул я. Зяба снова опешил, а потом резко, без замаха врезал мне кулаком по скуле. Удар был не то чтобы сильный, но неожиданный, поэтому я грохнулся на пол и мотнул головой, пытаясь прийти в себя.

— После уроков за школой, чмо, — процедил Зяба, пнув меня ногой в бедро. Кот, хихикнув, показал мне язык и поплелся за товарищем. Настроение у него было получше, наверняка неплохо пиздюков потряс на бабло.

— Зря ты так резко, — буркнул Нефор, протягивая мне руку и помогая подняться. Он все это время стоял у стены и так и не вмешался. — Сначала палку какую найди, а потом хуярь от души.

— Ага, — хмыкнул я и сплюнул кровавым сгустком на пол. Зяба разбил мне губу, но на сладкое оставил встречу после уроков. — Хуй с ним, справлюсь.

— Как же, — усмехнулся Серый и махнул рукой. — Погнали на урок, а то Кукушка снова распиздится.

На уроке истории Алёнка удивленно подняла брови, когда я вошел в класс и сел за парту. Я лишь криво улыбнулся и пожал плечами, но её пантомима не устроила, и Огурцова, пользуясь паузой, когда Кукушка отправилась за журналом, учинила допрос.

— Тём, что случилось? — шепотом спросила она. Я снова пожал плечами и глупо улыбнулся.

— Выебнулся на того, на кого не следовало.

— Зябликов или Кот?

— Зяба… — я потрогал ноющую губу. Вроде не сильно ебнул, а болит, словно трубой переебали.

— Мне бы твою смелость, — вздохнула она, заставив удивиться уже меня. — Знаешь, как я себя пытаюсь заставить ответить им? А ничего не получается. Сразу ноги трястись начинают.

— Знаю, Алён, — кивнул я. — У меня также. Сегодня просто… хуй его знает, если честно. Что-то лопнуло внутри, и я его толкнул, ну а он меня ебнул. Лан, забей.

— Тём, они тебя покалечат когда-нибудь, — тихо ответила Алёнка, прикасаясь пальцами к руке. Я не дернулся. Её прикосновение было приятным. Мягким и нежным. — Может, лучше уже досидеть спокойно два года, и все?

— Может, — буркнул я. — Если опять не перекроет. Ладно, хер с ними со всеми. Вон, Кукушка уже пришла, сейчас опять орать начнет.

— Закончили разговорчики! — рявкнула классная, подтвердив мою догадку. Только вот посмотрела она на нас с Огурцовой, а не на Дэна, который громко обсуждал с Зябой вчерашнюю тренировку.

Чем ближе подходил шестой урок, тем больше я нервничал. Запал пропал после пиздюлины Зябы и возвращаться не собирался. Я не слушал учителей, забыл записать домашнее задание и мыслями был на пятачке за школой, где обычно разрешались все споры. Я не знал, что будет и поэтому боялся. Боялся неизвестности. Может, придется драться с Зябой раз на раз. Может, кто-то другой решит размяться на лохе, как это частенько бывало. Кот вообще любил отрабатывать удары на Щенкове и если бы Щенков остался учиться дальше, то традиция бы точно продолжилась.

Но как только прозвенел звонок с шестого урока, я вдруг смирился. Смирился с тем, что получу пизды. С тем, что придется объясняться с родителями за грязную или испорченную одежду. За учебники, которые обязательно разорвут уроды.

— Алён, возьмешь мой пакет? — тихо спросил я Огурцову, когда мы шли к выходу. За нами, на небольшом расстоянии следовал Кот. Наверняка следил, чтобы я не съебался. Алёнка лишь кивнула и, забрав пакет с учебниками и тетрадками, тяжело вздохнула.

— Прости.

— За что? — криво улыбнулся я.

— За то, что не знаю, как тебе помочь, — ответила она и поджала губы.

— Э, Ворона? Выход там, — издевательски бросил Кот, когда я по привычке пошел дальше. Сжав зубы, я повернулся и кивнул.

— Знаю. Пошли, — ответил я и, улыбнувшись Алёнке, вышел из школы вместе с Котом, который не отказал себе в удовольствии и отвесил мне поджопник.

Пятачок за школой был удобным для выяснения отношений. На него не выходили школьные окна, и учителя там не отирались. С одной стороны была бетонная стена, исписанная углем и краской, с другой пятачок закрывали кусты и деревья. Идеальное место для махачей.

Здесь Дэн впервые схлестнулся с Зябой и отпиздил его. Здесь Кот отрабатывал удары на Шпилевском и однажды так сильно заехал еврею по солнечному, что Лёнька двадцать минут лежал на земле и хватал ртом воздух. Здесь выяснялось, кто круче и чья девка пизже. Здесь могли подраться бывшие друзья и старые враги. Порой мне казалось, что асфальт на пятачке потемнел не от времени, а от крови, которой здесь пролилось немерено из разбитых носов.

Подойдя к пятачку вместе с Котом, я увидел толпу народа. Помимо Зябы и Дэна собрался почти весь мой класс, пришли даже старшаки из других классов и табун пиздюков, которых Кот разогнал смачными поджопниками. Я увидел Шпилевского в уголке, а чуть позже к нему присоединилась и Алёнка, держащая в руках мой пакет с учебниками.

— Съебаться хотел, — сказал Кот.

— Ничего не хотел, — буркнул я и увернулся от подзатыльника.

— Дерзкий ты дохуя стал, Ворона, — процедил Зяба, подпрыгивая на месте. — Надо тебе пизды дать и место твое указать.

— Хули его указывать, когда оно и так всем известно, — заржал Кот и, сплюнув на землю, повернулся ко мне. — Смочи горло, Ворона.

— Отъебись, — тихо бросил я, но Кот услышал, и его маленькие глазки снова налились кровью.

— Чо ты сказал? Хуйло, — выдохнул он и зарядил мне левой по подбородку. В глазах вспыхнули и тут же погасли черные звезды, а рот наполнился кровью. Кот усмехнулся и добавил мне правой, выбивая воздух из груди.

— Зашквар об лоха руки марать, Котяра, — сказал кто-то из толпы. — Пусть сам раз на раз отвечает за пиздеж.

— Но иногда надо, братва, — вальяжно протянул Зяба и, подскочив ко мне, въебал ногой по бедру. Я упал и лишь чудом успел закрыть лицо, пока в него не прилетел ботинок Зябы. Пальцы, принявшие на себя удар, заныли от боли, но мне почему-то стало смешно. Нервный смешок вывел из себя не только Зябу и Кота, но и кого-то из толпы. Я охнул, когда кто-то врезал сзади по затылку.

— Хули ржешь, чмо? — прорычал Зяба, наклоняясь ко мне. Но меня продолжал душить смех, что злило его еще больше. — Ща, блядь, выбьем из тебя смехуечки.

— Ты-то выбьешь, — без стеснения заржал я, но смех вышел истеричным. — Гондон!

Удар, еще удар, ногой по голове, ногой по яйцам. Меня били методично, словно не было злобы и так нужно. Удары отзывались в голове гулким эхом, а пальцы трещали и гнулись, когда чей-нибудь кулак или ботинок врезался в них. Я пытался закрыть лицо, но несколько особо сильных пиздюлин прошли. Левый глаз заплыл полностью, а правый видел очень хуево. Все было в каком-то сраном красном тумане. Боли не было, была лишь давящая тяжесть, разливающаяся по телу после каждого удара.

— Хватит! Вы его убьете! — искаженный крик Алёнки среди рева, мычания и моего истеричного смеха.

— Пошла нахуй, Огурцова, — ответил ей Заяц. Его голос прозвучал очень близко, а после него прилетел очередной удар в ухо. Теперь я почувствовал боль. — Хули ты ржешь, Ворона? Ты ебанутый? Или тебе весело?

— Весело ему, — ответил запыхавшийся Зяба, пытавшийся выцелить мои отбитые яйца. Я чувствовал его удары, но болело почему-то только ухо. — Ща, нахуй, будет грустно. Пидорас, блядь!

— Еще будешь выебываться? — спросил Кот, схватив меня за волосы и посмотрев в глаза. Вернее, в один глаз, который еще не успел заплыть. — Или хватит?

— Х… хватит, — прохрипел я и улыбнулся. Но Кот и остальные, тяжело дыша, бить меня дальше не стали.

— Ебнутый какой-то, — буркнул Дэн, подходя ближе, но потом его голос отвердел, как хуй при виде Панковой. — Ворона получил пизды за выебоны, понятно? Выебнулся на того, кто по масти выше, за это его и наказали. Кто хочет еще выебнуться? Выходите сюда и предъявляйте. Ответим по чести.

«Нет у вас чести. И никогда, блядь, не было», — мысленно ответил я. И сказал бы вслух, если губы и язык могли бы шевелиться.

— Пиздец, ты еблан, Ворона, — хохотнул Кот, а Зяба добавил.

— Первый раз такого дебила вижу, — кивнул он и, прочистив горло, плюнул в меня. — Лан, погнали, пацаны. Дайте сижку, не в падлу.

— Чо, свои проебал…

Окончания вопроса Кота я не услышал. Я просто лежал на земле, втягивал теплый воздух разбитым носом и улыбался. А потом вздрогнул, когда меня коснулись чьи-то пальцы.

— Пиздец, — я узнал голос Алёнки и снова улыбнулся. — Тёмка, ну вот нахуя?

— Не… знаю, — ответил я. Тело начало болеть, и теперь я сполна ощутил удары уродов. Меня коснулся еще кто-то.

— Ты в натуре дурачок, — голос Нефора, в котором чувствуется улыбка. — Нахуя было их провоцировать? Хули ты своим поведением добился?

— Не знаю, — снова повторил я.

— Н-надо его д-домой отвести, — робко встрял в разговор Лёнька Шпилевский. Он тоже стоял рядом, и в глазах еврея наверняка горел ужас.

— Умыться ему сначала надо, — перебил его Нефор. — Ворона, у тебя родаки дома сейчас?

— Не… — мотнул я головой, когда мне помогли подняться. — Мамка в деревне, папка на смене до завтра.

— Тогда в себя придешь. Давай, поможем до дома дойти.

— Не надо. Я сам, — хрипло ответил я и повернулся к Алёнке. — Пойдем?

— Ага, — в её глазах стояли слезы, но она собралась с духом и взяла меня под руку. — Пошли. Потихоньку, не торопись.

— На ментов не нарвись, — посоветовал Нефор. — Доебутся, хули ты такой красивый по району гуляешь…

Я кивнул и, опершись на Алёнку, медленно поплелся домой. Хотелось только одного — умыть рожу и лечь на диван. А потом сдохнуть, чтобы больше не вариться в этом кошмаре.

Мне повезло, что по пути домой я не встретил никого из своего двора. Ни старшаков, ни бабок, ни Катюши, который вечно околачивался рядом с моим подъездом и стрелял мелочь у прохожих. Алёнка помогла мне войти, подождала, пока я умоюсь, а потом проводила до кровати.

— Тём, почему ты смеялся? — тихо спросила она, комкая в руках старый носовой платок. — Это… Ну, странно было.

— Не знаю, — хмыкнул я. — Наверное понял, что только так могу их выбесить. Ну и выбесил, блядь. Родители увидят, вообще охуеют. Да и вообще, само как-то вышло. Типа истерики.

— Отлежись завтра, — ответила Алёнка. — Не приходи в школу.

— Не приду, и они поймут, что добились своего, — упрямо мотнул я головой и поморщился, когда в висках заломило. — Все нормально, правда.

— Не делай так больше, Тём. Ладно?

— Ладно, — кивнул я и взял Алёнку за руку. — Не переживай так.

— Как тут не переживать, — скупо улыбнулась она, и её щеки порозовели.

Когда Алёнка ушла, я с трудом поднялся с кровати и поплелся на кухню. Потом налил себе в тарелку холодного супа и жадно сожрал его вприкуску с кровью из разбитой губы. Завершила обед рюмка водки, бутылка которой нашлась в холодильнике. Папка редко к ней прикладывался, потому что водка была хорошей, и выпивал только за ужином, «для аппетиту», как он говорил. Я же просто хотел выпить и хоть как-то приглушить боль истерзанного уродами тела.

Найдя в туалете отцовскую «Приму», я закурил и уставился на свое отражение в зеркале. На первый взгляд не так уж и страшно. Левый глаз заплыл, губы разбиты, а нос опух и смотрит чуть в сторону. Бровь разбита, и на скуле фиолетовая гематома. Не так и страшно.

Отец, неожиданно вернувшийся вечером с работы, замер на пороге, когда я вышел в коридор. Он нахмурился, подошел ближе и заглянул в глаза. Я же просто молча смотрел на него, а он отвечал мне тем же. Потом махнул рукой, прошел на кухню и, достав водку, налил две рюмки.

— Выпей, Тёмка, — тихо бросил он и, опрокинув свою, поморщился. Я выпил и сел на табуретку рядом. Папка помолчал еще с минуту, а потом спросил: — Свои или залетные?

— Залетные, — соврал я, зная, что скажи я правду, отец завтра школу по кирпичу разнесет, а меня потом зачморят так, что я охуею. — После школы подловили, денег просили, а у меня не было. Вот и побили.

— Животные, — покачал головой папка. — Были же когда-то люди, а потом сразу, блядь, животными все стали. Семёну вон вчера вечером арматурой по голове прилетело. Домой шел и в подворотне получил. Сумку забрали, а в ней одежа грязная и все.

— Живой? — спросил я. Папка кивнул и, чуть подумав, налил себе еще рюмку. Я покачал головой, когда он вопросительно на меня посмотрел. В голове еще шумел алкоголь, а я не хотел напиваться. Да и неправильно это как-то, с родителем пить.

— Живой, да кто его знает, что завтра будет. Народ звереет. Не люди, а звереныши по улицам ходят. Ничего человеческого в них не осталось. Денег нет, еды нет, в стране бардак. Грызут друг друга, — папку понесло в любимые дебри, но я молчал. Каждому надо хоть иногда выговариваться. — Эх. Ладно. Мамке будем говорить?

— Не, — поморщился я. — Она через неделю приедет, а там сойдет все. Ты ж знаешь, па, что на мне, как на собаке.

— Знаю, — горько усмехнулся он и осторожно похлопал меня по плечу. Хоть и было больно, но я сдержался и даже попытался улыбнуться. Не получилось, губа снова лопнула. — В школу пойдешь завтра или отлежишься? Можа записку написать или Синицкой вашей позвонить?

— Не. Пойду.

— Ладно, — было видно, что папка не поверил моему рассказу, но промолчал. — Я за вещами заскочил. Смена в ночь. Завтра приду. Обещали зарплату дать, а там… кто его знает, Тёмка. Ты, это… хотя… ладно. Пошел я.

— Пока, пап, — кивнул я и, проводив его, налил себе еще водки, после чего отправился спать. И уснул сразу же, как голова коснулась подушки. Сны были черными и молчаливыми. А утром пришла адская боль.

Болело все тело, а лицо, на удивление, опухло лишь немного. Заплывший глаз приоткрылся, и в целом я выглядел нормально. Если не считать отбитых ребер и трещащей головы. Выпив чаю, я завернул в бумагу два куска хлеба с салом, бросил в пакет яблоко для Алёнки и поплелся в школу.

— Ебать ты бурый, Ворона, — глумливо захихикал Зяба, которого я встретил по пути в школу. Он и Кот курили на углу вместе со старшаками из другого класса.

— Чот мы слабо тебя отхуярили, — с сомнением бросил Кот, рассматривая мое лицо. — Считай, по жопе отшлепали и все. Еблет только чутка опух, да глаз как залупа.

— Да хуй с ним, — отмахнулся Зяба. — Выебнулся — получил. Пиздуй, Ворона, нехуй с нами тут стоять.

— Ага, вали нахуй, — пихнул меня в плечо Кот и повернулся к старшакам. — Бля, вчера такую цыпу чуть не склеил…

— Правильно сделал, что пришел, — кивнул мне Нефор, которого я встретил на ступенях. Он, не стесняясь, курил прямо на крыльце и, когда я подошел, протянул руку.

— Не очень хотелось, — честно признался я и, взяв предложенную сигарету, затянулся.

— Ты показал, что тебе на них похуй, — пояснил он, приглаживая волосы, которые растрепал порыв ветра. — Не зассал и пришел. Это заметят, поверь.

— Мне похуй, кто и что заметит, Серый, — буркнул я, делая еще одну затяжку. — Я пришел, потому что так надо.

— Понимаю. Погнали на урок?

— Не, я Алёнку подожду. Ты иди.

— Лады, — кивнул Нефор и, стрельнув окурком в сторону мусорки, зашел в школу, а я остался на крыльце ждать Огурцову.

На длинной перемене, когда мы спрятались от всего мира под лестницей и точили хлеб с салом, я повернулся к Алёнке и, чуть подумав, сказал:

— Знаешь, что самое смешное?

— Что? — напряглась она, но увидев улыбку на моем опухшем лице, немного расслабилась.

— Нихуя ничего не изменилось. Я как был лохом, так им и остался. Несмотря на то, что выебнулся и не зассал прийти в школу сегодня. Всем похуй на меня и мои поступки. Словно вчерашнего и не было вовсе.

— Не всем, — тихо перебила она и, отложив яблоко в сторону, взяла меня за руку. — Не всем похуй, Тёмка.

© Гектор Шульц

Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая

ДЕСЯТЫЙ КЛАСС.

Глава восьмая. Первое сентября.

Очередное первое сентября, очередной похоронный гул звонка и очередная бледная первоклашка на плече одиннадцатиклассника. Те же песни, ревущие из раздолбанных колонок. Те же учителя, разве что не хватает Елены Владимировны, ушедшей в другую школу. Даже Рыгало все та же: в сером платье с пятнами, она стоит и украдкой рыгает, заставляя учителей по соседству морщиться от омерзения.

Новый только мой класс, на этот раз с буквой «Б», вместо привычной «Г». Новые лица, настороженно осматривающие тех, с кем им предстоит провести еще два года. Лица злые и равнодушные, но за маской равнодушия скрывается интерес. Кто-то уже присмотрелся к будущим одноклассникам, а кто-то только задумывается.

Я выхватываю в толпе Алёнку. Она стоит в маминых югославских балетках, белой обтягивающей блузке и черной юбке до колен. В руках вместо привычного старенького портфеля черная сумка: тоже слегка потертая, но новая. Старшеклассница, как-никак. А старшеклассницы с портфелями не ходят.

Рядом со мной стоит Шпилевский, и вот он-то вообще не изменился. Та же кремовая рубашка на два размера больше, три задушенные гвоздики в руке, которые он отдаст Кукушке, а Кукушка вечером выбросит их в мусорку возле школы. Тот же старый портфель, в который однажды насрал Кот, и который летал по коридорам школы, как мяч на чемпионате мира по футболу.

Из лохов только мы втроем, остальных я пока не знаю, чтобы судить об их принадлежности к нашей прокаженной касте. Зато вижу Дэна, Кота и Зябу. Они стоят рядом с Панковой и Лазаренко, шутят и, судя по улыбкам, обсирают привычный наряд Кукушки, которая или впала в кому, или нажралась на радостях и стоит, шатаясь, на ступенях. Из девятого в десятый перешли только мы, остальных я не знаю. Но среди присутствующих обнаруживаются симпатичные девки. Хотя мне один хуй ничего не светит. Одна из них, кудрявая блондинка с огромными для школьницы сиськами, смотрит прямо на меня и строит глазки. Она еще не знает, что через неделю будет смотреть на меня, как все: с равнодушием или презрением.

Из колонок раздается противный вой про «Учат в школе», и вся школа поднимается по ступенькам, чтобы нырнуть в черную пасть старого советского здания, чьи стены видели разное говно, но никому ничего не расскажут.

Новый учебный год, а классуха все та же. Кукушка, отъевшая рожу на деньги с репетиторства и выпускного. Я как-то подслушал Дэна, который трещал с Котом о том, мол Кукушка выебала мозги Слепому, чтобы ей дали пару выпускных классов. Понятно, что не из-за любви к образованию, а для того, чтобы еще больше набить карманы деньгами. Пацаны даже поговаривали, что живет Кукушка не так, как одевается. А все эти уебищные платья чисто для виду, что она вся такая бедная и несчастная.

— Смотрю на вас и умиляюсь. Какие все красивые, — пропищала Кукушка, как только мы переступили порог класса и уселись за парты. Я, чуть подумав, уселся с Огурцовой на первой к выходу, чем неслабо удивил Алёнку.

— Не против? — буркнул я, доставая из пакета дневник.

— Нет, — тихо ответила она, а её щеки порозовели. Алёнка тоже не слушает Кукушку, которая из года в год повторяет одно и то же. — Ты в деревню на лето ездил?

— Ага, — шепотом ответил я. — Как догадалась? Салом несет?

— Шоколадный весь. Как «Сникерс», — улыбнулась она, заставив и меня улыбнуться. Алёнка вытянулась, стала куда стройнее, а гордое лицо стало резким и острым, словно его из камня вырезали. Хоть сейчас на монету или на камею.

— Ну, яблок мы привезли, так что до зимы трескать хватит, — улыбнулся я и замолчал, когда Кукушка бросила на меня гневный взгляд. То, что Дэн на весь класс обсуждал с Котом свои похождения, её нихуя не волновало. Лицемерная тварь.

— Хочешь за меня урок провести, Воронин? — взвизгнула она, заставив Зябу заржать.

— Нет. Извините, — сквозь зубы ответил я и уткнулся в дневник.

— Ворона на асфальте походу все лето ебашил. На чурку похож, — пробасил Кот. Он снова заплыл жиром и стал еще гнуснее. Маленькие глазки, налитые кровью, уже изучали одноклассников, выделяя тех, над кем можно издеваться.

— Закончили разговоры! — рявкнула Кукушка. — Записываем расписание на первую неделю. Напоминаю, что оно может меняться. Об изменениях можете узнать у Наташи Панковой…

Я не слушал Кукушку, вместо это предпочитая рассматривать новых одноклассников, сидящих на первых партах. Один из них, тощий с огромной башкой, напомнил мне Щенкова. Разве что поопрятнее. Рядом с ним, видимо стесняясь соседства, сидел крупный белобрысый парень с внушительными ручищами. Наверняка прибьется к Дэну. Я видел его в параллельных классах, но с нашими старшаками он не общался. Ближе всех к Кукушке, за первой партой, сидели две одинаковые, на первый взгляд, девчонки. Тонкие хвостики, серые юбки и яркие футболки. Они тоже забили на классуху хуй и о чем-то негромко переговаривались, как и каждый в классе. Лишь Лёнька Шпилевский сидел на своем прежнем месте, молчал и морщился, когда Зяба от скуки шпынял его кулаком в спину.

После звонка мы поплелись на урок алгебры, где нас встретила Антрацит. Цвет её волос стал чуть насыщеннее, но привычка орать и плеваться во время урока никуда не делась. Она сразу взяла всех в оборот и устроила проверку знаний, дав ученикам самостоятельную работу. Я забил на неё хуй, потому что ничего не понимал, и если бы Алёнка этого не заметила и не сделала за меня хотя бы часть заданий, то настал бы натуральный пиздец.

Однако ленивое настроение, когда лето еще не выветрилось из голов, по-прежнему витало в воздухе. Ученики были сонные, как мухи, и Антрацит, брызгая слюнями, постоянно по этому поводу прохаживалась, пока Кот, одуревший от ора, не метнул в неё пенал Шпилевского. В итоге Кот просто поржал, а Шпилевский получил двойку. Как и всегда, Антрацит не хотела ничего замечать. Помнила, как Кот переебал её по спине указкой, не иначе.

На большой перемене началось знакомство одноклассников. Белобрысый амбал, которого звали Романом, ожидаемо примкнул к Дэну, Зябе и Коту. Он, указывая пальцем на тощего, с которым сидел за одной партой на уроке Кукушки, гадко скалился и, наклонившись к Дэну, шепотом что-то рассказывал. Тощего тоже звали Романом. Рома Артаусов. И его тоже быстро записали в «лохи». Правда чморили не так, как Шпилевского или меня. Артаусов был особенным, вернее его мать была особенной. Она работала в школе и вела информатику у старших классов. Поэтому его редко пиздили, чаще всего предпочитая плеваться в него бумагой или вываливали в портфель химические реактивы.

Помимо белобрысого, к Дэну присоединились еще двое — Антон Зайченко с погонялом Заяц, что ожидаемо, и тощая, как виноградная лоза, Аня Куркина. И если Заяц был типичным уродом, то Куркина больше походила на Кота, предпочитая издеваться с выдумкой. Однако это не мешало ей хорошо учиться, и Куркина была уверенной хорошисткой. От неё доставалось всем: и пацанам, и девчонкам, причем девчонок она любила особенно.

Остальные были серой массой. В меру тихие, в меру шумные, в меру уродливые. Кто-то мог отвесить подзатыльник Шпилевскому, если тот, задумавшись, зависал на месте. Кто-то мог помочь Коту затащить в туалет очередного несчастного. А кто-то перенял тактику Лазаренко. «Моя хата с краю, нихуя не знаю». Правда, в десятом появилась еще одна ворона. Не мой однофамилец. А настоящая «белая ворона». Сергей Рыченко, которому на третий день старшаки дали погоняло Нефор.

Небольшого роста, но крепкий. Волосы длинные, до плеч, и расчесанные на прямой пробор. Кривая спина и правое плечо, как горб, слегка приподнятое.

Он перевелся в нашу школу из Окурка — района, до одури похожего на наш. И сразу дал понять, что в обиду себя не даст, несмотря на проблемы со спиной. Когда Кот на большой перемене обозвал Нефора «хуйлом горбатым», Серый молча поднялся с пола, на котором сидел, подложив под жопу рюкзак, схватил прислоненную к стене швабру технички и переебал Кота по спине, после чего отскочил в угол и выставил черенок вперед, как бы предупреждая, что любой, кто сунется, сразу получит пизды. Зяба попытался выхватить черенок из рук Нефора, но отлетел в сторону, когда ему отсушили правую руку. После школы уроды еще раз попытались доебаться до новенького, но тот вытащил из кармана китайскую «бабочку» и, ловко раскрыв её, предупредил, что порежет любого, кто к нему подойдет. Причем говорил он это настолько уверенным и будничным тоном, что даже Дэн не рискнул залупаться на него. Потом Дэн попытался вовлечь его в свой круг, потому что ему понравилась наглость и независимость Нефора, но тот мотнул головой и отказался. Он вообще от всего отказывался. Не проявлял инициативу, не чморил лохов, приходя в школу, протягивал руку всем. Даже Шпилевскому. Изредка я видел, как он курил перед уроками за углом школы. Старшаки в глаза называли его Нефором, а за глаза Горбатым. Причем Кот постоянно озирался, не стоит ли за спиной ебанутый гном со шваброй в крепких руках.

Однажды Антрацит, которую муха за жопу укусила, предъявила ему за внешний вид. Мол, одевается, как чмо, волосы длинные и все в таком духе. Антрацит вообще часто доебывалась за внешний вид. Если какая-нибудь девчонка красила губы, математичка тут же выставляла её шалавой и обсирала перед всем классом. Кроме своих любимиц, конечно. С Нефором не прокатило.

— Это что за внешний вид? Где это видано, чтобы ученик мужского пола носил длинные волосы, как женщина?! — обдавая Серого слюной заявила она. — Увижу завтра с космами, отправишься на педсовет!

— Я не буду подстригаться, — невозмутимо ответил Нефор, заставив математичку поперхнуться. — Мы в свободной стране живем, и каждый может самовыражаться, как хочет.

— Что за бред? — сипя, спросила она. Серый пожал плечами, говоря, что ему как бы похуй и на неё, и на педсовет. Я вообще не понимал, хули Антрацит на него взъелась. Одет он был во все черное, но чистое. Черные джинсы, чуть потертые на коленях. Черная майка «Ария» и черные берцы, надраенные кремом. Волосы у него тоже всегда были чистыми и пушистыми, словно он мыл их каждый день перед школой.

— Бред — это то, что вы заставляете ученика состричь волосы, потому что вам это не нравится. Хотя ваш макияж похож на людоедский из Австралии, — отчеканил Серый, заставив Дэна и других старшаков заржать на весь класс. Антрацит, чье ебало побурело от ярости, схватила Нефора за руку и попыталась поднять, на что Сергей буднично ответил: — Отпустите. А то руку сломаю!

— Вон из класса! Завтра в школу с родителями! — заорала математичка, трясясь, как безумная жаба. Нефор молча поднялся, сложил учебники в сумку и вышел из класса, как ему и сказали. Я так и не увидел ни единой эмоции на его лице, словно ему на все было похуй. А может, так оно и было на самом деле.

Я сидел с ним на двух уроках. На географии и на биологии. И когда Нефор немного обвыкся, мы с ним однажды разговорились. Тогда многое стало понятно.

— Мне спину сломали в седьмом классе на Окурке, — буркнул он, когда я спросил о его особенности. — Шпань местная. Увидели одинокого хайрастого пиздюка, идущего домой поздно вечером, и доебались. Я одному по ебалу дал сразу, как тот подошел, а остальные меня завалили. Пиздили долго, а старшой их потом арматуриной меня перетянул по спине. Хуй его знает, но повредил какой-то нерв. Потому я такой гнутый. Други мои потом нашли их кодляк и отпиздили всех, да только хули? Прошлое не вернешь и спину обратно не выгнешь.

Он так спокойно об этом говорил, что я невольно восхитился его силе. Он не жаловался, не ныл. Он просто жил дальше и никому не давал себя задевать. Старшаки его уважали и не трогали, а Кот пиздел на него только в тех случаях, когда рядом отиралось побольше народу, но границ не переступал. Помнил ту пиздюлину шваброй.

— Что на Окурке, что здесь, — сказал он, когда мы готовили совместный доклад по географии. — Однохуйственно. Стерпишь раз, и тебя чморить будут до конца жизни. В старой школе я до восьмого класса каждый день с кем-нибудь закусывался. Когда проебывался, когда нет. Ты вот хули терпишь этих уебков? Ладно, Дэн. Он здоровый. А Зяба?

— Не знаю, — хмыкнул я. Вопрос был задан таким обыденным тоном, что я невольно стушевался.

— А я знаю. Ты боишься, — ответил Нефор, переписывая в тетрадь очередную выдержку из статьи в энциклопедии. — Я тоже боялся, а потом сломал себя. Не перееби я Кота шваброй, кто знает, что было бы. Может, доебывали бы просто словами, а может, и как Шпилевского. Такие твари борзеют, когда не получают отпора. Но мне похуй и на них, и на эту школу. Закончу и забуду нахуй. У нас в братстве с одним строго. Мы не даем себя задирать. Тут привыкли, что если ты волосатый, то тебя чморить можно безнаказанно и за тебя никто не впряжется. Хуй там. Хули терпеть и убегать? Надо выстоять. Да, блядь, будет больно. Да, ты получишь пизды. Но хотя бы себя уважать не перестанешь. Поэтому мне похуй, кто передо мной. Дэн, Кот, Антрацит или Кукушка. Если они быканут, я быкану в ответ. Без вариантов.

Но в остальных случаях Нефор держал нейтралитет. Он не вступался за Шпилевского, когда того пиздили на перемене Кот и Зяба. Не вступался за меня и за других лохов. Он молча стоял в стороне, словно его это не касается. Может, и правильно делал. Я не осуждал его. Лучше быть белой вороной в школе, чем той вороной, которой был я.

Как-то раз он замахался раз на раз с Романом Звонаревым. Тот был больше и крепче, но Нефор не стушевался выйти против него. А началось все с того, что белобрысый решил доебаться до Рыченко на перемене и как бы шутя пихнул его на лестнице в спину. Сергей, с трудом восстановив равновесие, повернулся и ударил Рому по роже, разбив губу. Они забились на махач после уроков, на который собрались посмотреть все старшие классы. Такое зрелище всегда собирало толпу народа. Древний Рим оказался пророком.

Я сразу понял, что у Серого не было шансов. Рома был больше, сильнее и быстрее. Но Серый вышел, и по его спокойному лицу я понял, что он нихуя не боится. Нефор достал Рому только дважды. Один раз въебал по скуле, а вторым ударом разбил нос. Больше он не нанес ни одного удара, а озверевший Роман буквально втоптал его в снег, перемолов лицо в кашу.

Утром опухший Нефор как ни в чем ни бывало пришел в школу, поздоровался со всеми и, чуть подумав, протянул руку Роме. Тот, помешкавшись, пожал её и усмехнулся. Больше они никогда не закусывались, а старшаки предпочитали Нефора не трогать. Потому что он мог залупнуться в ответ, а они любили лишь тех, кто молчал. Как я, Шпилевский или Огурцова.

Однако тогда, первого сентября девяносто девятого года, я еще нихера не знал о своих новых одноклассниках и гадал, каким будет очередной учебный год. Знал лишь одно. Сложностей в нем точно прибавится. Это подтверждал и дохуя важный Кот, который совсем перестал сдерживаться, да и Зяба, все больше и больше погружавшийся в блатной мир. Вчерашние дети постепенно превращались во взрослых: со своими принципами, привычками и желаниями. Лишь я, наверное, остался все тем же, как и год назад.

Возвращаясь домой после школы с Огурцовой, я молчал. Затем, помахав Алёнке, проводил её взглядом до подъезда и вошел в свой. Там, на площадке между третьим и четвертым этажом, бухал Мафон и его уроды.

Я кивнул ему, но Мафон вдруг поманил меня к себе, а когда я поднялся, протянул бутылку водки.

— Ебало порезали вчера на дискаче в центре. Закусился с местными у ресторана, ему перо в бочину и засадили, — хрипло произнес Мафон, делая глоток водки из горла. — Не выжил. На, помяни братишку.

— Я на таблетках. Хуево будет, — соврал я. Мафон посмотрел сквозь меня, чуть подумал и кивнул.

— Потом выпей. Он же свой был, как-никак.

— Ага, — ответил я и, оглядев молчащих старшаков, спустился на свою площадку. Затем открыл дверь, вошел в квартиру и, прислонившись лбом к стене, вдруг понял, что ничего не чувствую. Мне было похуй на Ебало, Мафона, Дрона и остальных. Похуй на всех, даже если они завтра сдохнут в очередном зарубе.

© Гектор Шульц

Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая

Глава седьмая. Каникулы в деревне.

Одуревший от поездки и двух пересадок, бессонной ночи и горящей огнем жопы из-за ебучего пирожка, я-таки оказался в деревне. Фактически, это было село, но местные, как и приезжие, чаще всего именовали его деревней. Деревня в центре душного юга, с жаркими днями и звездными ночами. Ураганными ливнями, которые всегда приходили некстати, и местными: уродами и людьми.

— Ай, ребенка голодом морили? Жопа с кулачок, рожа с дулю! — взвилась бабушка, когда мы с отцом переступили порог её низенькой хатки. Ответить мне не дали, потому что на стол словно постелили скатерть-самобранку. Из ниоткуда появилась чугунная сковородка с жареной печенкой и котелок с вареной картошкой. Пол-литровая банка холодного молока, от которого сводило зубы. И здоровенный шмат деревенского хлеба, похожий на окаменевший матрас. Хлеб местные получали по талонам в собственной деревенской пекарне, и жрать его можно было только горячим. Как только хлеб остывал, его не брал ни один нож, поэтому местные заблаговременно заготавливали распиленные кусманы и сушили сухари.

— Ешь, Тёмка, — усмехаясь в усы, ответил папка, предпочитая не есть, а поболтать с матерью. А я, охуевший от такого количества вкуснятины, тут же сожрал половину скороды и почти всю картошку, а когда залпом выпил молоко, то стал похожим на рахита с огромным пузом. И тут залаяли собаки…

Когда кто-то приезжает в деревню, об этом узнают сразу. Наш с папкой приезд не стал исключением. Тут же потянулись двоюродные тетки, дядьки и их дети, похожие друг на друга, как близнецы. Рослые, загорелые, с выцветшими на солнце соломенными волосами и жесткими глазами, как у волков. Рядом с ними крутились и пиздюки: все в грязи, голые и чумазые. Как пацаны, так и девки.

Пацаны с нашей улицы тоже заявились в гости, но я удивился другому. За год они вымахали так, что всем своим видом напоминали не пацанов, а натуральных мужиков. Крепкие, с испитыми рожами и сальными ухмылками на простоватых лицах — и это мои, блядь, ровесники.

— Бля, Ворона, ты чо такой чахлый? — хохотнул наш сосед Костик — здоровенный детина, чью грудь украшал косой шрам. Последствия одного приключения, когда Костик выебал дочурку местного участкового, а её папашка потом догнал пацана и переебал ему косой по груди. Но деревенские сильнее городских, что Костик успешно доказал, когда не только выжил, но и чуть не утопил участкового в колодце на следующий день. Они помирились, выдув на двоих пять бутылок самогонки, а Костик той ночью еще раз трахнул дочку участкового. На этот раз без палева.

— Здорово, Костян, — улыбнулся я, пожимая протянутую руку. Костик ко мне относился нормально, потому что мы с детства дружили, и каждый мой приезд в деревню не обходился без Костика и его друганов, которые лыбились позади него.

— Нехай в себя придет, — басит Гриша-долбоеб. Долбоебом его звали за глаза и за то, что он постоянно умудрялся ебать самых стремных баб деревни. Костик как-то говорил, что Гриша даже бабками не брезговал, мол в малафье у него бесы, вот и прет все, что шевелится. Даже пару кур вроде заебал по пьяни. От Гриши разит перегаром, а глаза мутные, как дремучее болотце, но голос крепок и даже весел.

— Хули приходить? — возмутился еще один мой деревенский друган — Санёк. Саня был городским, как и я, и гостил напротив у бабки с дедом. — Тём, погнали мутного ёбнем, а?

Мутным они называли самогонку, которую гнали местные бабки. Моя бабушка тоже гнала самогонку, но её нектар называли не иначе, как «слезинка», что Саня тут же подметил.

— Слых, а может у бабки ебнешь пару «слезинок» на вечер, а? — с надеждой спросил он, но получив подзатыльник от Костика, замолчал.

— Да, заебал ты! — буркнул он, когда Саня отлетел к колодцу и заржал, как ишак. — Дай пацану в себя прийти. Только приехал, а уже накинулись, хуепуталы. Будто, блядь, год не пили.

В этом все они. Грубые, но внутри добрые. Разве, что Гриша-долбоеб мог слететь с катушек, если перебирал с мутным. Но пока Костик оставался в строю, залупался он редко.

С Гришей и Саньком я познакомился, когда приехал на каникулы после седьмого класса. Тогда бабушка меня отправила за хлебом на мельницу. Я, взяв талоны на четыре булки, оседлал свой старенький «Аист» и махнул по дороге, поднимая бурую пыль и заставляя соседских псов сходить с ума от ярости. А когда прикатил на пекарню, то увидел, что там уже кучкуется дохуя местных пацанов.

Я их побаивался и мог спокойно стоять, если рядом был Костик. Но в тот день он со мной не поехал, поэтому я робко припарковался у стены и стал ждать, когда откроется крохотное окошко и жирная баба с медными зубами начнет выдавать хлеб.

Деревенские меня сразу заметили. Не так часто у них появлялись новые лица, да и я стоящих не особо-то и знал. Пока я не приехал, они доебывались до худенького паренька на «Школьнике», а когда я встал у стены, чуть подумали и направились ко мне.

Впереди шел, походу, их вожак. Крепко сбитый, с бритой башкой и жесткими, сухими мускулами. Такой в одиночку бы раскидал всех уродов в моем классе, к гадалке не ходи.

Он подошел ко мне, оценивающим взглядом осмотрел мой велик, мое тощее, еще не успевшее загореть тельце и, нагло улыбнувшись, спросил:

— Ты чей будешь?

— В смысле, чей? — нахмурился я, не понимая вопроса. Местные заржали в ответ, словно я пиздец как смешно пошутил.

— А ты хули такой дерзкий, а? — внезапно зацепился за мой тон Бритая башка. Тут же вспыхнули в памяти уроды из моей школы и их умение найти причину доебаться. Здесь было то же самое. Бритый вздохнул, склонил голову и просто спросил: — Хочешь, бою дам?

— Чего? — мотнул я головой. — Бою?

— Ага. Хочешь, бою дам?

— Не хочу, — снова мотнул я головой, но бритого такой ответ не устраивал.

— Ты городской, чи? К кому приехал?

— К бабушке.

— К какой бабушке? — он явно начал терять терпение, а у меня вдруг стянуло низ живота. Жалкий, животный страх моментально заставил ноги затрястись, а в голове поплыл туман. — Походу, надо тебе бою дать. А то шо ты выебываиси?

— Отъебись от парня, Пеца, — рявкнул толстый белобрысый пацан, влетевший в стайку местных с явным намерением дать кому-нибудь пизды. — Хуль доебался до него, а?

— Те-то шо, Гриня? — паскудно улыбнулся бритый, но толстый явно не собирался сдаваться. Он хрустнул кулаками и тоже улыбнулся. Я с удовольствием заметил, как улыбка погасла на роже бритого.

— Соседа в обиду не даем, Пеца. Хуль ты целку врубил? Правил не знаешь? Печка — зона для всех. А хочешь бою, так погнали за угол. Махнем раз на раз.

Но Пеца не горел желанием «давать бою» неизвестному Грине, да и местные, окружавшие его, как-то потихоньку стали рассасываться, пока у стены не остались мы вдвоем и тощий пацан, которого доебывали, пока я не приехал. Толстый довольно улыбнулся, и я заметил, что двух передних зубов у него нет. Он протянул мне руку и сдавил мою, когда я сунул ладошку в его лапищу. — Гриша.

— Артём, — буркнул я и, вырвав руку, принялся на неё дуть. — Здоров ты, Гриша.

— Ну а хули, если силы немерено, — самодовольно надул грудь Гриня. Он повернулся к тощему пацану и тоже сдавил его клешню.

— Саня, — пискнул тот. — Я рядом с ним живу. У бабы с дедом.

— Городские? — спросил Гриня и тут же успокоил, когда мы напряглись. — Не ссыте, пацаны. Мы со своей улицы никого не трогаем. Кого знаете из наших?

— Костяна, — ответил я. Гриня просиял и весомо добавил:

— Ну и меня теперь тожа. Чо, пацаны, по мутному ёбнем, а?

Тем вечером Санёк наебенился в дрова, и мы с Костиком тащили его волоком домой, потому что сам он идти не мог. В итоге, уронив Саню пару раз на дорогу и испачкав в лошадином навозе, мы-таки доперли его до дома и сдали на руки ругающейся бабке. Гриня-долбоеб отправился ебать очередную девку, но по пути свалился в канаву и так там и уснул. С того момента мы были почти неразлучны, но была одна тайна, о которой я не рассказывал своим деревенским друзьям. О своей школьной жизни и о своем статусе в ней. Зато они вывалили мне все без утайки, когда я спер у бабушки три бутылки «слезинки» и притащил за огороды, где в кустах сирени Костик и Гриня устроили логово. Там они бухали, курили и ебали баб, если бабы соглашались на это. Я в их попойках занимал место наблюдателя, потому что не пил и не курил, боясь, что бабушка обо всем расскажет отцу.

На каникулах после восьмого класса мы с Саньком решили отправиться на местную дискотеку. Санёк напиздел, что уже сто раз так делал и все проходило нормально. Он выжрал пару стаканов самогонки, закусил хлебом и салом, а потом уболтал и меня. Костика и Гриню мы как-то забыли предупредить, ну а дальше было то еще приключение.

Нарядившись в парадные шмотки — я в брюках и белой рубашке, а Саня в джинсах и футболке с косоглазым черепом, — мы отправились на дискотеку, которая проходила каждую субботу в местном клубе в центре села. По пути мы быстро расслабились, потому что местные, кто в компании девчонок, кто поодиночке, вели себя миролюбиво и на нас не залупались.

Клуб — старый кирпичный дом, внутри которого обнаружилась сцена, потертый паркет «ёлочка» и засранные мухами портреты Ленина, Маркса и какого-то пучеглазого мужика — кишел местной молодежью, как лобок деревенской бляди вшами. На нас сразу обратили внимание местные девки, и Санёк, позабыв об осторожности, принялся лихо отплясывать с ними под «Крошку мою», орущую из раздолбанного двухкассетника.

В один момент я понял, что происходит какая-то хуйня. Потому что местные пацаны сгрудились у стен и довольно красноречиво посматривали на меня и куда более злобно на пляшущего Санька в окружении местных тёлок. А когда в клуб ворвался бледный, как мел, Костян и встревоженный Гриня-долбоеб, то я сразу понял, что запахло пиздюлями.

— Не, вы конкретно ебанутые? — прошипел Костик, хватая меня за грудки. Местные у стены тут же оживились и загалдели, думая, что Костян мне сейчас пизды даст. Гриня, молча стоящий рядом, ласково и мрачно поглаживал ржавый разводной ключ, но демонстрировал это не нам, а местным, которые еще не понимали, что происходит.

— А чо, нахуй… — Санёк не договорил, потому что злой Костян влепил ему затрещину и если бы не успел поймать за шкирку, то Саня снес бы собой пару местных девок, не обращавших на выяснение отношений никакого внимания.

— В натуре, городские попутали, — усмехнулся Гриня, внимательно следя за шушукающимися местными. Он заметно встревожился, когда парочка отделилась от стены и покинула клуб. — Костян, там двое вышли. Ща других приведут.

— Нехай ведут, — отмахнулся Костик. — Съебемся уже. Тём, хватай этого еблана и на выход, пока вас тут не похоронили.

— В смысле? — удивился я, а потом осознание ударило молотом по голове. Мы, наивные и ебанутые, вписались на местный дискач, где не существовало нейтральных зон, типа Печки. Тут пришлых не то что не любили. Их ненавидели, потому что бабы сразу начинали вести себя, как бляди, раздвигая перед ними ноги. Хуй знает, как Костик узнал, что мы здесь, но спасибо тому человеку, а иначе мы с Саньком тут бы и отошли в мир иной.

— В натуре, вы бессмертные, — хохотнул Гриня и замахнулся на кого-то из местных, вставших у выхода. — А ну съебал, бля, нахуй, Кощей. Ща как дам бою, так яйца свои в Тургеневке найдешь! Плут ебаный!

Косоглазый пацан, побледнев, резво убрался в сторону. И правильно сделал, с Гриней редко кто закусывался, зная его колючий нрав.

После дискача мы залегли за огородами, и тогда я впервые попробовал самогон. Не мутный, а бабушкин. Лишь после него у меня не болела голова на утро.

— Долбоебы, — выдохнул Костян, осушив свой стакан и закусив теплым помидором, еще не отдавшим тепло солнца прохладной ночи. — В натуре, вам повезло.

— А что такого-то? Дискач же для всех типа? — недовольно спросил Санёк, потирая голову. Рука у Костяна была тяжелой, а уж когда он себя не контролировал, запросто могла выбить мозги из ушей и сознание из башки.

— Короче, — усмехнулся Гриня. — В прошлом году из соседнего села на танцы пятеро приехали. Думали, шо их никто не узнает. А их сразу выцепили. Пока они плясали, наши всех подорвали. Старшаков, алкашей, мужиков. Каждый же, блядь, знает, нахуя они сюда приперлись. Баб наших ебать…

— Вам, типа, можно, а им нельзя? — спросил я, осмелев от «слезинки», согревшей тело и приятно шумевшей в голове. Рядом, на зеленой траве, лежали два черных кругляша — печеная картошка, а воздух опьянял похлеще самогонки.

— Есесно, бля, нельзя! — возмутился Костик. — Это ж наши телки, а не их. Мы б к ним приехали и тоже пиздов получили. Речь не об этом, Тёмка.

— Те, когда из клуба вышли, то их всем селом пиздили, — мрачно ответил Гриня. — Цепями, дровами, кочергами…

— Кочергой, долбоеб, — ругнулся Костик и еле увернулся от пиздюлины взбешенного Грини. — Лан, заебал, рассказывай, как хош…

— Отхуярили их знатно. В село трое вернулись, — Гриня загадочно улыбнулся и опрокинул еще один стакан самогонки. — Там потом такая битва была, когда их центровые к нашим приехали. Полгода точно трясло всех, нахуй.

— Это ж деревня, Санёк. Одним городским больше, одним меньше. Хуй знает, куда ты забрел и где сдох, — серьезно заметил Костян. — Думаешь, искать бы начали? Хуй там, братан. Мы своих не щадим, нахуй нам впрягаться за городских?

— За нас-то впряглись, — ответил я, заставив Костика рассмеяться.

— Так мы ж братаны, чудила! С детства, считай, вместе. Хуль ты думал, я тебя брошу одного? Мне как сказали, что вы, долбоебы, на дискач поперлись, так я сразу за Гриней и в центру. Хорошо, что успели.

— Точняк, — вздохнул я, наливая себе еще. Пацаны, не стесняясь, перешли уже ко второй бутылке, а я с трудом прикончил второй стакан. — За то, что успели.

После девятого я узнал, как проводят каникулы деревенские пацаны. И что-то подсказывало мне, что наши уроды в этом плане не сильно далеко от них ушли.

В августе, как раз после уборки картошки и прочей хуйни, Костян заявился ко мне и сходу обрадовал тем, что их старшаки приглашают побухать пацанов с улицы. Я попытался отказаться, но Костик сразу дал понять, что отказ будет приравнен к прямому посылу на хуй, поэтому я, нехотя, согласился. Старших с улицы я уже знал, но видел их только трезвыми, когда они приходили к бабушке за парой «слезинок» и жали мне руку, если я околачивался во дворе. Возможно именно поэтому меня никто и не трогал. Бабушкин «первачок» любили и терять его явно не собирались. Костян только попросил, чтобы я, если получится, ебнул из бабушкиной заначки пару-тройку бутылок для пацанов. Что я, собственно, и сделал, а иначе нахуя им меня приглашать на свою тусовку.

Когда я пришел, Костян и Гриня сразу познакомили меня и Санька со старшаками. Их было трое. Андрей — высокий, русоволосый, типичный Велес из комиксов, которые я любил читать. Уверен, что деревенские девки по нему кипятком ссались, как наши по Дэну. Стёпа — небольшого роста, массивный грузин с оттопыренными ушами и мясистым носом на половину лица. И Кайгусь — чем-то напомнивший мне Зябу. Такой же тощий, с разведенными в стороны руками и шакальим смехом. Его безжизненные водянистые глазки замерли на мне, но потом омерзение сменилось интересом, когда я достал из бабушкиной сумки три бутылки «слезинки».

— От это чёткий подгон, — обрадовался он, забирая у меня самогонку. На столе стояло около двадцати бутылок, газета с травой и пять пачек «Беломора». — Садись, пацаны. Пока бляди не пришли, попиздим помаленьку.

А дальше пошли стандартные разговоры на темы «кто ты по жизни» и все в таком духе. Я, умудренный опытом, сразу заявил, что на чужую власть рот не разеваю, живу тихо и другим не мешаю. Да и вообще, пришел просто культурно провести время. А Санька пытали еще долго, иногда срываясь на шакалий визг, когда тот пиздел что-то не по теме. Только делали это по-доброму, а не как Кот, который мог въебать по печени за неправильный ответ.

«Бляди», как назвал их Кайгусь, пришли в количестве пяти штук. И пришли как раз тогда, когда половина самогона была выпита, а сами старшаки валялись в доме на креслах одурманенные травой. Я не курил, а вот Костян и Гриня брезговать не стали и до кучи накурили еще и Санька, который сразу поймал «деда на плечи», как они выразились, и мирно кемарил в кресле.

Увидев девок, я в которой раз подивился. Подивился тому, насколько разными они могут быть. Мне сразу понравилась одна из них. Самая симпатичная. Её звали Машка, и когда она смеялась, то оголяла крупные белые зубы, как сахарные кубики в рекламе. Но Машка на меня даже не смотрела, зато сразу начала обхаживать Андрея, который был не против такого развития событий.

Понятно, что мы были приглашены только из-за самогонки, которую я спер у бабушки. Но смотреть на то, как Андрей жадно тискает сиськи Машки, было больно. Приходилось скрывать стояк и сидеть в кресле, вертя в руке грязный стакан с остатками самогона.

Санёк тоже чувствовал себя некомфортно. Он постоянно елозил на диване и, широко открыв глаза, смотрел, как Стёпа, завалив на этот диван свою бабу, расстегивает штаны и вываливает хуй. Стёпа кончил быстро и, схватив со стола самокрутку с травой, съебался покурить на улицу, а его «блядь» начала подкатывать ко мне. Я в принципе был не против. Даже несмотря на то, что по её жопе стекала кончина грузина, а от самой бабы воняло чесноком и сигаретами. Андрей свою девку ебал в другой комнате, и до нас доносились их крики вперемешку со скрипами старой кровати, отчего кровь кипела еще сильнее. Когда гормоны бьют в голову, ты готов выебать любого крокодила, и тут я ничем не отличался от Грини-долбоеба.

— Ну шо ты такой скромняга? — шумно дыша, спросила «блядь», неумело пытаясь развязать узел на моих шортах, которые торчали, как палатка, из-за стояка. — Стесняися?

Да, я стеснялся, потому что Санёк теперь пялился на меня и в его глазах горела жадная зависть. Я не сомневался, что когда Костик и Гриня закончат обрабатывать своих баб, кто-то из них порадует и Санька. А может и Кайгусь подгонит свою.

— Пойдем на улицу, скромняга, — проворковала она, беря меня за руку и, виляя обвислой жопой, пошла к выходу. Я следовал за ней, как ручной щенок, вывалив язык и нелепо перебирая ногами.

Мы зашли на сеновал рядом с домом, и она бросила меня на колючее сено, предварительно стянув с меня шорты. Сено сразу искололо жопу, которая начала дико чесаться, но, чтобы отбить желание, этого было мало.

Девка, чье имя я не знал, стянула через голову майку, и я впервые увидел сиськи в непосредственной близости от моего лица. Чуть отвисшие, с крупными сосками. Где-то рядом курил Стёпа, я чувствовал пластмассовый запах его самокрутки. А меня готовилась оседлать страшная баба, причем я понимал, что кончу сразу же, как она сядет. Но этого не случилось, слава Богу.

— Блядь, Ларис, ты в край ебанулась? — ругнулся Костик, вытаскивая её за ногу из кучи сена. — Хули ты к нему полезла? Тебе Стёпы, бля, мало? Он ж пиздюк еще!

— Пиздюк, а хуй стоит, как елка, — глумливо хохотнула Лариска, не обращая внимания, что стоит голая на улице, с засохшей спермой на жопе.

— Иди в дом, — мотнул головой Костян. — Там Гриня тебя заждался.

— Не хочу Гриню, хочу скромнягу, — заныла та, но Костик, устав от разговоров, прописал ей леща и заставил помчаться к дому дикими скачками. Затем, хмуро посмотрел на меня, снова покачал головой.

— Бля, Артём. Я думал, ты умнее…

— А хули такого? — внезапно взвился я, заставив Костика подпрыгнуть. Он с минуту подумал, не прописать ли и мне в грудину, но в итоге махнул рукой и, вытащив из кармана пачку сигарет, протянул её мне.

— Покури, блядь, и успокойся. Эту Лариску вся деревня ебала.

— И чо? — снова быканул я, но Костик сдержался. — Типа, я недостоин?

— Хуйню не мели. Нехай кровь угомонится, — буркнул Костян, закуривая сигарету. Я тоже закурил. В груди ворочался вонючий дым и обида, которую хотелось выплеснуть наружу. Костик чуть подумал, сделал еще одну затяжку и добавил: — Никогда не еби деревенских баб, Тёмка. А если собрался ебать, то еби с резинкой. А резинку потом с собой забирай.

— Почему? — нахмурился я, тоже делая затяжку.

— По кочану, блядь, — вызверился Костян. — Хуль ты думаешь, она реально на тебя запала? Секи сюда, пацан. Деревенские на городских западают только в одном случае. Вот поебался ты с Лариской, кончил, тебе заебца, а утром к твоей бабке вся её родня, а она нехуевая, приходит. И с ходу верещать начинают, что ты их доню выебал, пизду обкончал, кто теперь девку замуж-то возьмет и диток содержать будя. Батька её тебе еще пизды даст, а братки добавят, шоб не расслабляся. А потом тебя разводить начнут. Или на женитьбу, или на калым.

— В смысле? — не понял я, и Костик, вздохнув, снова принялся объяснять, запалив перед этим самокрутку.

— Бля, Тём, ты ж умный вроде пацан. Сам секи, кому она нахуй в деревне-то сдалась? На ней клейма ставить негде. Проще сказать, кто её не ебал. Она за сигарету в рот берет, а когда сигареты нет, то за просто так. Вот и остается ей одно. Найти лоха, которого развести можно. Типа тебя или Санька. Вы, городские, вообще не врубаетесь чо тут и как. А для неё это единственный шанс съебаться отсюда, как и для любой блядюги. Лариска, хоть и блядина, а уже с десяток долбоебов развела. Ты вот скажи, готов ты на ней жениться? Если да, то вперед. Еби, пока хуй не почернеет.

— Вы-то их ебете, — насупившись, буркнул я, заставив Костяна хохотнуть.

— Мы свои, Тём. А ты городской. Мы их с детства знаем, и если Лариска придет к батьке и скажет, что ей Степан в жопу засадил, тот ей поленом по ебалу даст и поленом этим по улице прогонит. А Степана не тронет, потому как свой, а всей деревне известно, кака Лариска блядь. Ты или Саня — другое дело. Вас будут разводить, участкового позовут. И тут или свадьба, или калым. Без вариантов. Лариска вон последнего знаешь как подловила?

— Не.

— Мультик-чи его звали? Короче. Он типа умный был, в резинке её ебал. А Лариска, как он кончил, резинку умыкнула и в комнате себе в пизду все залила. Ну а утром по классике, братан. Батя, матя и вся родня пришли ебать мозги лошаре, гондоном скукоженным перед носом махая. Пришлось откупаться, потому как никто в здравой памяти такую жабу в жены брать не будет. Это ж пиздец зашквар. Понял теперь?

— Ага.

— Нога, бля. Пошли вьебем мутного, а то Кайгусь всю «слезинку» сожрал почти.

— Пошли, — кивнул я, гадая, то ли крыть Костяна хуями, то ли спасибо за науку сказать.

Остаток вечера мы с Саньком смотрели, как старшаки ебали «блядей» во все щели, и пили самогон. Санёк до кучи накурился, и я застал его на улице, где он, задрав голову, выл на Луну и дрочил, орошая траву своей невинностью.

Эта странная оргия открыла мне глаза на жизнь деревенских. Для них это была норма, а для меня — ебаная дикость. Но кто я такой, чтобы судить других? Сам не лучше. Плеснув в стакан остатки самогона, я выпил и почему-то подумал об Алёнке Огурцовой. Вот у кого жизнь тяжелая, но я был уверен, что Алёнка никогда не пойдет вразнос, как Лариска или Машка, которую Андрей так никому и не дал выебать. У Алёнки, в отличие от блядей, была гордость и характер.

Ночью я тоже подрочил, только облегчения не испытал. В соседней комнате храпела бабушка, через неделю за мной приедет папка и отвезет обратно в город. А там десятый класс и очередные унижения. В голове шумело от самогона, а сны были беспокойными. Мне снился Андрей и Костян, которые держали Машку и уговаривали меня присунуть, а за ними стояла вся деревня — мутные лица без глаз, ждавшие, когда я кончу, чтобы предъявить об очередной загубленной городскими душе. Я знал, что это сон, поэтому с чистой совестью выебал Машку и утром проснулся с мокрыми трусами, которые еле отстирал в холодной колодезной воде, пока бабушка корову доила. Лето заканчивалось, и скоро начнется привычная жизнь, в которой не будет Костяна, Санька и Грини. Будут уроды и… уроды. Иного не дано.

© Гектор Шульц

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая. Экзамены и ненависть ко всем.

Экзамены девятого класса точно такие же, как и в одиннадцатом. Но тогда для меня все это было впервые. Я не знал, как себя вести с наглостью учителей, как объяснять что-то родителям, как избежать озверевших под конец года уродов. Для меня все было впервые.

Первые звоночки начались после новогодних каникул. Кукушка, Антрацит, Рыгало… блядь, весь учительский состав школы активизировался, и поползли первые разговоры об экзаменах и подготовительных курсах. Платных, естественно.

Ебаный дефолт все еще ощущался, его пьянящее послевкусие задурило головы всем, а в сердцах проснулась алчность. Срубить побольше денег! Основная цель учителей на конец учебного года. Охуевшие мерзкие твари не понимали, что не одних их коснулся пиздец. Что во многих семьях последний хуй без соли доедают, хули тут говорить о задранных ценах на курсы и выпускные.

Тогда я вновь решил воззвать к родителям и сказал, что хочу уйти после девятого класса из школы. Я был готов пойти в ПТУ, готов был работать на самой уебищной и черной работе, лишь бы вновь не окунаться в этот пиздец. Меня выслушали и послали нахуй.

Папка топил за то, что полное среднее образование вообще-то нужно, что с его помощью проще поступить в институт или университет. Мамка говорила, что в ПТУ учится исключительно сброд, в сравнении с которым мои одноклассники просто ангелы. Меня пугали Чечней и армией, но, видя, что я не сдаюсь, просто поставили перед фактом, что я отучусь одиннадцать классов. И точка.

Сидя с Алёнкой под лестницей и с трудом жуя деревянный хлеб с ливерной колбасой, я сообщил ей, что, похоже, остаюсь учиться дальше. Алёнка была рада, хоть ничего и не сказала. Её выдали глаза, радостно блеснувшие. Я не винил её в этом. К ней мало кто хорошо относился, а так будет хотя бы дружеское плечо рядом.

Сама Алёнка твердо решила отучиться одиннадцать классов, получить медаль, если выйдет, и поступить в университет другого города. Подальше от уродов и всего, что отравляло ей жизнь на протяжении всех этих лет.

Шпилевский, услышав наш разговор на уроке, тоже сообщил, что остается. На Лёньку было жалко смотреть, но за него тоже решили родители. Сказали, что застолбили за ним место в институте, но нужен аттестат о полном среднем. И он, и я догадывались, что жизнь наша будет еще тяжелее. Хотя, хули догадывались. Мы знали это! И нихуя не могли ничего с этим поделать, потому что за нас решили другие.

Ну а после новогодних каникул началась массовая атака учителей на мозги учеников. Рыгало без стеснения верещала, что тем, кто будет ходить на её курсы, точно не светят проблемы на экзаменах. Кукушка, радостно треща, озвучивала цены за свои занятия, и я, выдохнув, гадал, как она не охуела от жадности. Даже Красное Лицо — учитель ОБЖ — вальяжно надувшись, озвучил свои цены. Хоть и понимал, что его предмет нахуй никому не нужен, потому что Красное Лицо один хуй всем ставил пятерки и клевал на своем табурете весь урок, пока Зяба вытирал козявки об его багровую лысину. Без цен на курсы обошлась только Елена Владимировна, что неудивительно, и Арсений Игоревич, потому что уроки труда тоже никому нахуй не нужны. Даже на выбор.

Сдавать предстояло два обязательных экзамена и два на выбор. Алгебра и русский были обязательными, а вот два других ученик выбирал сам. Я, особо не задумываясь, выбрал историю и литературу. Потому что знал, что Елена Владимировна валить никого не будет, а Кукушка, скрипя зубами, поставит мне четверку. Многие уроды выбрали обязательным физкультуру, но Циклоп порадовал всех, когда сказал, что физру сдавать один хуй будут все. Вроде как третий обязательный экзамен. Бег, подтягивание и отжимание. Поэтому Зябе, Коту и Глазам пришлось выбирать, однако и тут сыграли свою роль деньги.

Дэн сразу сказал, что его отец отвалил школе неплохую стопку налика, поэтому он на хую вертел экзамены. Панкову отец тоже откупил. Зябе и Коту родители оплатили репетиторов в лице учителей, и те ходили гоголями по школе, повторяя фразу Дэна. Глаза вообще забил хуй на репетиторство, потому что знал, что учителя ему и так трояк поставят. Терпеть его в школе еще один год никто не хотел, тем более Глаза сказал, что уходит после девятого в шарагу. Остальные бросились к родителям, чтобы хоть как-то повлиять на оценки. Но были и те, кто решил сдавать самостоятельно, без заносов в карман учителям родительских кровных. Я, Огурцова, Шпилевский, Лазаренко и Кормухин — серенький тип, про которого говорили, что он нюхает в подвале школы клей и однажды выебал соседского пуделя, надышавшись дряни.

На Лазаренко никто не залупался, Кормухина тоже игнорировали. Он уходил, как и Глаза, после девятого. А вот нас троих ебали в извращенных позах.

— Вот, ребята! — мерзким голоском взывала к массам Кукушка, тыча грязным от мела пальцем то в меня, то в Шпилевского. — Вместо того, чтобы повлиять на свои оценки и улучшить знания, ваши товарищи отказываются от дополнительных занятий.

— Чо, бля, умные самые?! — шипел с задней парты Зяба, шпыняя Шпилевского в спину кулаком. Кукушка, видя это, расплывалась в уродливой улыбке и продолжала еще громче:

— Ваши оценки повлияют на вашу жизнь. Вот Воронин хочет после школы поступать в институт, а кто его возьмет с тройками в аттестате?

— Ворона будет хуй сосать в подворотне вместе со Шпилевским, — смеясь, перебил её Кот. Кукушка слышит это, но молчит. Она всегда молчит, когда старшаки залупаются. Мерзкая сука. И тут меня почему-то перекрыло. Исчез тот сковывающий душу страх и смирение. Наоборот, в груди разгорелся гнев, превратившись в ненависть ко всем.

— А если у моих родителей банально денег нет на ваши курсы? Вы будете заниматься со мной бесплатно? — нагло спросил я, заставив Кукушку поперхнуться. Она, кажется, охуела от моей наглости. Её плешивая башка резко задергалась, словно Кукушке кто-то на шею наступил и лишил кислорода. Я посмотрел на Алёнку и увидел редкую в последнее время улыбку. Хоть кого-то мой демарш повеселил.

— Каков хам! — заклекотала Кукушка. Её дряблые щеки раскраснелись, как сопли у индюка, а голос стал еще противнее. — Вон из класса! Сволочь!

— Лариса Пална! Хотите я его ебну? — мрачно спросил Глаза, и классуха снова промолчала, сделав вид, что ничего не слышала. — Ты чо такой дерзкий, Ворона? А?

— Вон! — завизжала снова Кукушка. Я криво усмехнулся, подмигнул Алёнке и вышел из класса, надеясь, что Кукушку паралич переебёт и она сдохнет. Впервые я выходил из класса с поднятой головой, и это мне понравилось. Только ненависть никуда не делась. Она, медленно тлеющая раньше, сейчас разгоралась до размеров ебучего пожара.

Конечно, Кукушка позвонила моим родителям и пожаловалась на хамство с моей стороны. К моему удивлению, меня не наказали. Отец махнул рукой и сказал, что я все правильно сделал, а мамка, поджав губы, долго качала головой. Для неё такое поведение было неприемлемым. Знаменитое уважение к учителям в Совке во всей красе, где на них крайне редко залупались, а тех, кто залупнулся, песочил комсомол и остальные сознательные. Только она нихуя не понимала, что учителя менялись так же, как и все остальные в то неспокойное время. Я тоже начал меняться, хоть и не понимал этого до конца.

Учителя травили меня недолго. Тогда, кажется, каждый понимал, что есть такие семьи, которым лучше потратить деньги на еду и одежду, чем оплачивать охуевшие запросы на репетиторство. Лишь Елена Владимировна поддержала мое выступление у Кукушки. Она, в отличие от других учителей, занималась с нами абсолютно бесплатно. Естественно, с теми, кто выбрал литературу дополнительным экзаменом. Среди лохов я был единственным, кто выбрал. Алёнка взяла химию и биологию, а Шпилевский геометрию и черчение. Уроды выбрали то, за что заплатили их родители. Я же не мог выбирать и поэтому остановил свой выбор на тех предметах, в которых хоть что-то понимал — истории и литературе. Было еще желание пойти и сдать биологию, но в итоге Елена Владимировна перевесила. Я точно знал, что она никого не будет топить.

Но чем ближе подкрадывались экзамены, тем больше возрастал градус неадеквата. Дэн без стеснения таскал учителям подарки, а порой подсовывал конверты с деньгами. К концу года напротив его фамилии в журнале почти по каждому предмету стояли четыре и пять.

Иногда Дэн вытаскивал из пакетов дорогой алкоголь и распивал его с другими уродами под лестницей. Как только я понял, что это теперь их территория, то нашел новую нычку для бутербродов и разговоров с Алёнкой. Лестниц в нашей школе было много, но нашлась одна, о которой никто почти не знал. Рядом с кабинетом труда и спортзалом для пиздюков. Небольшая лесенка наверх и уютное маленькое укрытие с пыльным крохотным окошком. До одиннадцатого класса это было мое укрытие на переменах, и уроды, искавшие меня по всей школе, так и не удосужились заглянуть под эту лесенку.

За месяц перед экзаменами Кукушка сошла с ума. Она пачками валила тех, кто не ходил к ней на платные занятия, и лизала жопу тем, кто исправно отстегивал деньги. Тупорылый Зяба, выбравший историю, потому что её выбрал и я, неожиданно начал наступать на пятки Огурцовой и Лазаренко. Алёнку вообще покоробило, когда Кукушка поставила ему «пять» за неправильный ответ. Лазаренко же сделала вид, что её это не касается. Её волновал лишь её аттестат.

Так же, как и Кукушка, безумствовали Рыгало и Антрацит. В какой-то момент я просто забил на учебу и вчистую перекатывал домашку у Алёнки, чтобы получить стандартный трояк и заебанный проповедями мозг. К «бездарю» и «тупице» добавились «сволочь», «лодырь» и «тихий ужас». Хотя Огурцова за ту же домашку получала пятерки.

Про уродов и говорить не стоит. Их вытягивали, как могли. Лишь Глаза начал проебывать уроки, когда учителя прямым текстом сказали ему, что поставят тройки за экзамен и в аттестат, лишь бы он перестал ошиваться в классе. Я же мысленно был уже на каникулах и ждал, когда закончится эта истерия с экзаменами. На пальцах Кукушки появилось новое золотое кольцо, но она продолжала заебывать своими истериками и все так же зазывала отстающих на дополнительные занятия.

К моему удивлению экзамены прошли так быстро, что я их толком и не заметил. Сначала был последний звонок, где учителя рыдали, принимая от выпускных классов цветы. Эти цветы вечером обнаружились в мусорке, рядом со школой, но всем было похуй. Крокодильи слезы Кукушки и Рыгало мало кого трогали. Потом в актовом зале Слепой зачитал привычную речь уходящим во взрослую жизнь и… сука, как же я им, блядь, завидовал. Через две недели они станут свободными, а мне предстояло еще два года терпеть уродов и мразей со званием «учитель».

Алгебру я худо-бедно сдал. С помощью Шпилевского, которого посадили со мной. Лёнька, забрав у меня второй вариант, быстро накатал в черновике решение, не забыв сделать ошибки, а потом вернулся к своему варианту экзамена. Правда до этого он решил алгебру всем уродам и Панковой до кучи, а Антрацит, глядя, как он, обложенный листками, решает чужие работы, даже бровью не повела. Лицемерная блядь.

Русский тоже отлетел, как по щелчку. Мы писали диктант и небольшое сочинение. За диктант я получил трояк, а за сочинение четверку. Смешно, учитывая, что грамотность у меня врожденная. Я сделал вид, что не заметил лишних запятых, перечеркнутых красной ручкой, которых я точно не мог поставить. Аттестат за девятый класс мне точно не пригодится, если я пойду в десятый, поэтому я забил хуй и правильно сделал, сохранив хотя бы остатки нервов.

По литературе у нас было сочинение на одну из предложенных тем. Я выбрал Грибоедова, которого мы с Еленой Владимировной изучили досконально за несколько уроков. За это сочинение я получил пятерку, и эта была единственная честная оценка за экзамены в девятом классе.

История тоже далась легко, но Кукушка, не забывшая моих выебонов, демонстративно влепила мне трояк, несмотря на то, что я всегда получал по её предмету четверки и пятерки. Она ебала мне мозги полтора часа, пытаясь завалить, но нихуя у неё не получалось. Я отвечал на каверзные вопросы, даже из тех категорий, которые мы не проходили. В итоге Кукушка психанула, заявила, что я пользуюсь шпорой, и, влепив трояк, выгнала меня из класса.

На вручение аттестатов я, как и остальные переходящие в десятый, не пришел. Нам сказали, что мы получим их в одиннадцатом, вместе с аттестатом о полном среднем. Но те, кто пошел, потом рассказывали, как Глаза, нахуярившийся от радости водки, приставал к Кукушке в туалете и залез ей в трусы, а свой аттестат умудрился заблевать. Достойное, блядь, завершение учебного года. Я же порадовался хотя бы тому, что его рыбье ебало я больше не увижу. Как покажет время, хуй там плавал. Уроды никогда не исчезают из твоей жизни. Они будут еще долго напоминать о себе. Иногда во снах, а иногда и в реальности.

Вечером того дня родители обрадовали меня, что летние каникулы я проведу в деревне у бабки. Этому я правда порадовался. Плавиться летом в душном городе, когда в холодильнике пусто, а местные старшаки настолько упарываются бухлом и клеем, что перестают различать где свой, а где чужой? Нахуй. Лучше в деревню, где есть жратва, свежий воздух и полное отсутствие уродов. Хотя хуй там. Уроды есть везде. Даже в деревне, но мне они крайне редко попадались, а те, что попадались, меня держали за своего. То ли у них свой кодекс чморения был, то ли сыграли свою роль наши игры в детстве, когда деления на «свой-чужой» еще не было.

Ну а на следующий день я, без лишних ожиданий, выехал вместе с папкой в деревню. Ехать надо было почти девять часов на вонючем «Икарусе». Единственное, что радовало — ехали мы ночью. Можно попробовать поспать, и тогда минимум половины дороги пролетит быстро.

Собирали меня недолго. Несколько футболок на смену, шорты, штаны для выхода в «центр», кеды и шлепанцы. Калош у бабушки было жопой жуй, на все мыслимые размеры ног, даже огромный пятьдесят второй был, в который чаще всего срали её кошки. Футболки, правда, я надевал редко, предпочитая носиться голым по пояс, из-за чего по приезду в город выгодно выделялся шоколадным загаром, которому завидовал весь класс, и выцветшими на солнце волосами.

Ненависть на мгновение отступила, и вновь явился страх. А вдруг деревенские друзья тоже поменялись за год. Вдруг из братана я превращусь в то же чмо, что и в родном городе? Как итог, поспать нихуя не удалось, а пирожок, купленный на остановке неподалеку от города, заставил меня срать всю дорогу, как утка, чем я порядком заебал и водилу, и охуевших от частых остановок пассажиров автобуса. Ну а утром меня ждала деревня, бабушка и старые друзья. И хуй там плавал. Деревня тоже изменилась. Очень, блядь, сильно.

© Гектор Шульц

Глава первая
Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая. Алёнка, книги и бутерброды.

С Алёнкой Огурцовой до восьмого класса я почти не общался. Меня чморили, её чморили, поэтому все ограничивалось стандартными «привет-пока» и списыванием на контрольных. Однако в восьмом классе мы впервые начали общаться на темы, отличные от учебы и всей связанной с ней хуйни.

В восьмом классе я сломал палец на уроке физкультуры. Неудачно затормозил и влетел на полной скорости в металлические лестницы на стадионе, выставив вперед руки. Повезло, что сломался только указательный палец на левой руке. Поэтому я спокойно посещал остальные уроки, а вот на физкультуре частенько сидел в дальнем углу стадиона, если было тепло, или уходил домой, когда занятия переносили в спортзал.

Но дальний угол стадиона всегда привлекал меня, особенно в теплые деньки. Было приятно сидеть в тени большого вяза, листать книжку и не думать об уродах, которые носились по стадиону. Два урока тишины и спокойствия. В этом уголке я однажды встретил Огурцову.

Она сидела на гладком бревне, привычно поджав под себя ноги и положив на колени учебник. Алёнка вздрогнула, когда я подошел и, кашлянув, привлек внимание. Но тревога быстро сошла на нет, когда она поняла, что это не уроды, явившиеся доебывать её.

— Привет, — буркнул я и указал рукой на бревно. — Не против, я присяду?

— Нет, конечно, — ответила она и подвинулась, не забыв убрать на другой конец бревна свой портфель. — Не думала, что сюда кто-то ходит.

— Так я палец поломал, — усмехнулся я, показывая руку. — Освобождение от физры. А ты чего не на уроке?

— Тоже освобождение, — покраснела Алёнка. — Мама со Слепым договорилась, чтобы мне освобождение от физкультуры выписали. Типа я ей помогаю туалеты мыть по вечерам.

— И правильно. Нахуй эта физра не нужна, — кивнул я, кладя пакет с учебниками себе на колени. — Циклоп только и делает, что волейболом заебывает. Даст мяч и уходит в подсобку дрочить. Ты по физике домашку сделала, кстати?

— Ага, — Алёнка улыбнулась и вытащила из портфеля зеленую тетрадку в клетку. Я ей никогда не признавался, но я любил рассматривать её конспекты. Аккуратный почерк, красивые рисунки, никакой грязи. Я заморачивался с конспектами только по истории, биологии и обществознанию. На остальные предметы было похуй. Разве что тетрадь по литературе я старался вести аккуратно. Но только до тех пор, пока Слепой не уволил Елену Владимировну. Тогда мне и на этот предмет стало похуй.

— Я вот нихрена не понял, — вздохнул я, беря в руки тетрадку и доставая свою из пакета. — Рыгало опять пол-урока про Ельцина пиздела и о колбасе, в которой её внучка ноготь нашла. Можно скатаю?

— Конечно, — кивнула Алёнка. Она никогда никому не отказывала. — Только пару ошибок влепи, чтобы не спалиться.

— Само собой, — буркнул я, погружаясь в Алёнкин конспект. Однако, чуть подумав, я решил не просто скатать домашку, но и попытаться в нее вникнуть. Рыгало запросто может вздрючить кого-нибудь и вызвать к доске. Поэтому я отложил тетрадку в сторону и вытащил из пакета бумажный сверток, в который мамка положила мне два бутерброда. Если кусок хлеба с самой дешевой вареной колбасой, к тому же порезанной очень тонко, можно вообще назвать бутербродом.

Откусив от одного приличный кусок, я скосил глаза и увидел, как Алёнка с жадностью смотрит на второй бутерброд. Её щеки порозовели от смущения, и она с трудом отвела взгляд. А потом вздрогнула, когда я подвинул к ней сверток и пробубнил с набитым ртом:

— Угощайся.

— Уверен? — тихо спросила она и шумно сглотнула слюну. Её желудок заворчал, заставив Алёнку снова покраснеть.

— Ага. Я и одним обожрусь, — соврал я. Алёнка поверила, и спустя пару секунд её зубы впились в черствый хлеб. Было видно, как ей не по себе, поэтому я спросил: — А ты в столовку не ходишь?

— Нет. Там слишком дорого, — улыбнулась Алёнка, уминая бутерброд. Я кивнул, вспомнив цены и свое желание откладывать ту мелочевку, что родители давали мне на обед. Я не говорил им, что денег не хватило бы даже на обветренный пирожок, поэтому просто складывал все в трехлитровую банку под кроватью, надеясь, что однажды деньги пригодятся мне или родителям.

— Щенков сказал, что повара суп водой бодяжат, а мясо домой тащат. А воду я и дома попить могу, — хмыкнул я, беря тетрадку и приступая к списыванию. Вникать я решил потом, на уроке. То, что Рыгало опять скатится в тему, не относящуюся к уроку, было привычной обыденностью.

С того момента мы частенько прогуливали физкультуру и, если было тепло, сидели в дальнем углу стадиона. Я всегда приносил с собой два бутерброда: один себе, второй Алёнке. Поначалу она стеснялась и не хотела брать, но потом смирилась и поняла, что я нихуя не отстану.

Когда колбасы не было, я приносил бутерброды с сыром: жиденьким, домашним и очень водянистым. Иногда это был просто хлеб с раскрошенной над ним «Галиной Бланкой» или пакетиком со специями от бич-пакета. После деревни к бутербродам добавлялись яблоки, которыми родители забивали багажные места автобуса. Яблоки заканчивались к холодам, и тогда оставались одни бутерброды. Алёнка яблоки трескала с удовольствием, и на её бледной физиономии застывало выражение полнейшего блаженства, когда она вгрызалась в кисло-сладкую плоть. Но после того, как Кот и Зяба несколько раз выбрасывали мои бутерброды в унитаз, я завел привычку прятать их под лестницей сразу, как приходил в школу. Там была удобная нычка, в толстой щели между стеной, куда идеально помещался сверток и два яблока.

Зимой мы прогуливали физкультуру в библиотеке, делая вид, что готовимся к уроку. Престарелая Ольга Сергеевна, слепая курица, вопросов не задавала, и мы, заняв дальний угол в читальном зале, негромко болтали о своем, трескали бутерброды и перекатывали друг у друга домашку. Алёнка редко у меня списывала. Лишь в те моменты, когда не успевала доделать. И то делала это с таким видом, словно грабит мелкого пиздюка-первоклассника, отжимая у него мелочь на обед.

В библиотеку на уроках никто не заходил, а если и заходил, то на дальний угол внимания не обращал. Библиотекарша обычно говорила, что ребята готовят доклад, и интерес у вошедшего учителя моментально исчезал. Лишь Антрацит, забывшая учебник дома и не отжавшая его у учеников, нет-нет, да заходила в библиотеку. И, увидев нас с Алёнкой, обязательно язвительно прохаживалась по моей успеваемости. Огурцову она не трогала, потому что Алёнка никогда с ней не спорила, училась на пятерки и проблем не доставляла. Я же, нихуя не понимавший её лекций, страдал чаще и сильнее, но старое уебище это не волновало. Ей просто нужно было до кого-нибудь доебаться.

Но физкультуру мы прогуливали не так часто, как мне хотелось бы. Циклоп запросто мог устроить перекличку, проверить журнал и увидеть, кто проебывается. А выслушивать очередные вопли от Кукушки и родителей я не хотел. Однако, иногда я даже радовался тому, что пропустил физкультуру. Когда старшаки, лая, как шакалы, обсуждали, что сделали в раздевалке с Щенковым или Шпилевским. Циклоп, один глаз которого был карим, а второй стеклянным, тоже делал вид, что не замечает издевательств над лохами.

Со временем Алёнка стала более открытой, а наши разговоры плавно перетекали в обсуждение проблем и той ебаной жизни, что нас окружала. Как-то раз я отправился к своей нычке, где лежали бутерброды, и обнаружил под лестницей Алёнку. Она, босая, сидела на пластмассовом ящике из-под бутылок, на коленях лежал её старенький ботинок, а в руках был зажат наполовину выдавленный тюбик «Момента».

Алёнка покраснела, увидев меня и мой вопрошающий взгляд, а потом рассмеялась, когда я бросил, словно невзначай:

— Клей нюхаешь, Огурцова? С пакетом проще будет.

Я присел рядом, достал бутерброды и, пока Алёнка клеила треснувшую подошву, умял свою порцию. Затем, забрав второй ботинок, коробок спичек и клей, принялся латать его, пока Алёнка ела. Она не поднимала на меня глаза и была на редкость молчаливой, но я понимал причины этой молчаливости. Ей просто было стыдно. Стыдно за то, что одноклассник увидел её раздолбанные ботинки. Стыдно за то, что не было денег купить новые. Стыдно за то, что она ела бутерброд, который ей дала не мама, а кто-то другой. Однажды она даже быканула, отказавшись брать бутерброд, но после пары минут гляделок мой тяжелый взгляд победил и Огурцова съела свой ебучий бутерброд, давясь невидимыми слезами. Я редко видел её плачущей, и, пожалуй, из всех лохов Алёнка была самой сильной в этом плане. Но тут слезы победили, и она впервые открылась мне полностью.

Алёнка плакала и говорила, что устала так жить. Когда на ужин только голые макароны без масла, а ботинки, на размер больше, разваливаются на глазах. Что матери задерживают зарплату, и этих крох еле хватает на то, чтобы выжить.

Я не перебивал её, не пытался утешить. Понимал, что сейчас ей надо выпустить это говно из своей души. Обнял лишь напоследок, когда поток слез угас. Обнял по-дружески, потому что понимал, что это объятие ей нужно. Объятие того, кому на неё не похуй.

Тем вечером я подошел к маме и сказал, что нам надо поговорить. Отец был на работе, но мне нужна была именно мама. Я, путаясь в словах и краснея, спросил, есть ли у нее какая-нибудь старая обувь, которую она больше не будет носить, а выкинуть жалко.

Мама, удивившись, пошла к кладовке, а я поплелся за ней, стараясь не провалиться под землю от смущения. Мы разобрали половину кладовки и нашли лишь старые югославские балетки, в которых мамка ходила лет десять назад, почти неношеные полусапожки черного цвета на осень-зиму и папкин военный противогаз с мышиным говном внутри. Полусапожки были ей малы, но я лелеял надежду, что нога Алёнки поменьше, чем у моей мамы.

— Зачем тебе старая обувь? — спросила мама, склонив голову.

— Да мы там нуждающимся помогаем в школе. Вот и попросили принести ненужную обувь или одежду, — соврал я, сам не понимая, нахуя я это делаю. Мамка была понимающим человеком и вряд ли бы что-нибудь сказала, поведай я ей о настоящих причинах.

— Так давай я отцовские вещи переберу! — вскинулась мама, заставив меня вскочить со стула.

— Не, хватит, ма. Там сказали, типа женскую обувь и все. Если есть, — пробормотал я и, схватив обувку, помчался в коридор, чем чуть себя не спалил.

— Ты куда?! — охнула мама, увидев, как я одеваюсь. Пришлось снова врать.

— Да я к Шпилевскому отнесу. Они тоже там что-то собрали, у них сумка есть, а папка его поможет утром отнести все сразу.

— А, ну ладно, — с сомнением протянула мама. — Не задерживайся, Тём. Скоро ужинать будем.

— Ага. Я быстро, — крикнул я и вылетел на улицу.

Пересекая двор и подбегая к Алёнкиному подъезду, я почему-то вспомнил, что никого может не быть дома. Вдруг Алёнка с мамой где-то моет полы, а я только дверь поцелую. Придется потом оправдываться и снова брехать. Но, на мое счастье, Огурцовы были дома.

Алёнка, удивившись моему приходу, закусила губу, когда я, краснея, вытащил из-за пазухи два пакета с обувью и протянул ей. Тетя Наташа лишь улыбнулась, глядя, как я подаю Алёнке руку и помогаю усесться на старенький табурет возле входа, а потом разворачиваю пакет и достаю оттуда балетки и сапожки.

— Мама сказала, что выбрасывать жалко, а ей малы. На Блоху выносила, да никто не взял, — путанно объяснил я, от волнения пытаясь самостоятельно надеть балетки на ноги Алёнки. Та, истерично хихикнув, сконфузилась и закрыла лицо ладошками. — Они хорошие, правда. Сапоги мама почти не надевала.

— Молодец, Артёмка, — снова улыбнулась тетя Наташа. Я заметил, что её глаза блестят от слез, но она держалась. — Здорово как! Как на тебя, Алёнушка!

— Ага, — буркнула себе под нос Алёнка, рассматривая отражение в зеркале в прихожей. Она поджала дрожащие губы, искоса посмотрела на меня и тихо добавила: — Спасибо.

— Носи на здоровье. Если что еще найдем, я принесу, — ответил я и попятился к выходу. А когда вылетел на улицу, то еле успокоил бешено стучащее сердце. Горели щеки, уши… Да я весь, блядь, горел. Горел и ничего не мог с этим поделать.

Утром Алёнка пришла в школу не в своих громоздких, треснувших ботинках, а в маминых полусапожках. Осторожно вошла в класс и юркнула на свое место, на секунду задержав взгляд на мне и скупо улыбнувшись. Она пропустила мимо ушей замечание Панковой, мол у Алёнки деньги завелись, раз она обувку сменила. Промолчала и на едкий комментарий Зябы, что теперь ей пора спалить свою уродливую кофту и старую юбку. Весь урок она тихо сидела и улыбалась, изредка опуская взгляд, чтобы полюбоваться новой обувью.

А перед новогодними каникулами уроды оставили её без учебников. Началось все с подачи Панковой, которой Алёнка вдруг отказалась дать списать контрольную работу. Мне она потом объяснила, что сама была не уверена в правильности решения, но Панкову это не волновало. Она углядела в Алёнкином ответе вызов и, как истинный урод, решила наказать зарвавшуюся девку.

Панкова подбила Дэна, который шлялся за ней, как озабоченный кобель, и Кота украсть у Огурцовой все учебники и что-нибудь с ними сделать. Дэн, может, просто выбросил бы их на улицу, но Кот решил иначе. Пока Панкова с Дэном отвлекали Алёнку, наезжая на неё из-за контрольной, Кот схватил портфель Огурцовой и кинулся с ним в туалет. Там он вывалил все содержимое портфеля в толкан и еще ногами потоптался, утрамбовывая поплотнее. Коту этого оказалось мало, и он до кучи спустил воду, из-за чего учебники и тетрадки с красивыми конспектами превратились в бесполезную раскисшую бумагу. Алёнка, дождавшись вечера, попала-таки в мужской туалет и долго плакала, пытаясь вытащить учебники из вонючей мочи. Плакала она и по тому, что за несданные учебники в конце года полагался денежный штраф, а свободных денег у Огурцовых и так не было.

Меня в тот день не было в школе, и Алёнка рассказала об этом потом, когда мы сидели в читальном зале библиотеки и трескали бутерброды с сыром, прогуливая физкультуру.

— Они все равно бы тебе подлянку устроили, Алён, — тихо ответил я, когда сбивчивый рассказ Огурцовой закончился. — Им похуй, какие были причины. Ты залупнулась, они ответили. Уроды ебаные.

— Я вчера в книжный заходила. Учебники стоят дорого. Особенно биология, — всхлипывая, ответила Алёнка. Она, кусая нижнюю губу, смотрела на чудом уцелевшие тетрадки, которые не выпали из портфеля в унитаз. — Я попробовала старые высушить, а они рассохлись и развалились. Еще и квартиру завоняли.

— Придумаем что-нибудь, — хмыкнул я, гадая, хватит ли денег из банки на учебники. Хотя, тут к гадалке не ходи, один хуй не хватит. Ладно один купить. Но не пять.

— Что тут придумаешь. Мама и так еле держится, а если я скажу, что учебники испортили? — Алёнка не договорила и, всхлипнув, закрыла лицо ладонями. — Заебало, Тёмка. Не представляешь, как это все заебало. За что они со мной так, а?

Алёнка редко ругалась, но сегодня стало понятно, что и у железных людей есть предел.

— Выше нос, Огурцова, — вздохнул я и погладил её по плечу. — Придумаем что-нибудь.

Выход нашелся на следующий день, когда я перехватил Алёнку у входа в школу и, утащив в дальний угол стадиона, поведал ей свой план. План был простым, тупым и дерзким. Спиздить учебники из библиотеки.

— Нет! Ты что! Это же воровство! Чем ты лучше тогда? — возмутилась Алёнка, но я видел, что она ломается. В её груди тоже тлела обида: на тупого уебка Кота, на учителей, не видящих того, что происходит под носом, и на себя, не способную дать отпор оборзевшим уродам.

— Хорош выебываться, Огурцова! — грубо перебил её я. — Эти учебники потом вернутся в библиотеку в конце года. Какая, нахуй, разница? Считай, что мы не пиздим их, а берем попользоваться. Нам всего пять надо. Постоишь на шухере, а я все сделаю.

— Ладно, — сдалась она, но было видно, как Алёнке тяжело соглашаться на такое. Несмотря на бедность, у нее была и гордость, через которую она сейчас переступала.

После уроков я зашел в библиотеку со своим старым учебником по истории. У него недоставало семи страниц, и я постоянно откладывал обмен. Перед выдачей учебники не проверялись, и библиотекарша привыкла к тому, что ученики порой приносят учебники на замену. То страницы изрисованы и у питекантропов гитары в лапах, вместо дубин, то рядом с портретом Гоголя красуется огромное «Хуй» и нет половины страницы. Но меня интересовало другое. Где хранятся сами учебники.

Ленивая Ольга Сергеевна устроила хранилище аккурат за своей жопой и стеллажом с редкими книгами, которые выдавались к чтению только в читальном зале. Я давно точил зуб на учебник по истории 1905 года выпуска, но все никак не решался его спиздить. Сегодня он меня вообще не занимал. Была цель покрупнее.

— Сам либо вырвал? Папиросы крутить? — подслеповато прищурившись, спросила библиотекарша, когда я протянул ей учебник и рассказал, почему хочу поменять.

— Нет. Только увидел, — буркнул я максимально безразлично. Каждый в школе знал, что если начнешь спорить с библиотекаршей, она выебет тебе мозги первая. Без вариантов.

— Ага. Знаю, знаю, — проворчала она и, взяв мой учебник, отправилась за стеллаж. А потом, к моей радости, позвала меня, на что я совсем не надеялся. Подойдя, я увидел стопки с учебниками и в душе еще раз порадовался. Все, нужные Алёнке, были здесь. Надо только спиздить. — Давай, выбирай и смотри, шоб все страницы целые были.

— Спасибо, — ответил я и, выбрав наиболее новый учебник, бегло пролистал его. — Подойдет.

— Ага, — каркнула библиотекарша и, взяв меня под руку, направилась к своему столу. — Распишись, что получил, и иди.

— Я это… — на миг я задумался, а хороший ли сейчас шанс спиздить учебники. В библиотеке никого, дверь закрыта. Библиотекарша собралась обедать, а дверь закрыла по привычке, когда я вошел. Но я быстро решился, пока не пропал запал. — Ольга Сергеевна, а Большая советская тут стоит?

— Куда ж ей деться, — кивнула она. — По докладу чего надо?

— Да. Задали по истории России. Николая Второго проходим как раз, — соврал я, зная, что библиотекарша нихуя не следит за тем, что сейчас проходят в девятом классе. Поищите, пожалуйста, что-нибудь по этой теме.

— Потом зайди, обед у меня… — буркнула старая карга, но я сдаваться не собирался.

— Так я тихо, даже не помешаю, — максимально дружелюбно улыбнулся я. — Вам же виднее, столько всего знаете.

— Знаю, знаю, — улыбка и испачканные в помаде зубы показали, что лесть ударила точно в цель. — Ладно, сядь пока, пойду и поищу. Николай Второй?

— Ага… — я с трудом дождался, когда старуха съебется к дальним стеллажам, где стояла Большая советская энциклопедия и, вытащив из кармана свернутую турецкую сумку, кинулся к стопкам с учебниками.

Меня трясло и лихорадило от того, что творилось. Я натурально воровал у школы, и если Коломойская заметит, то пиздец наступит сразу. Мотнув головой, я собрался с духом и шустро покидал в сумку нужные Алёнке учебники, после чего, набрав воздуха в грудь, крикнул идущей ко мне библиотекарше, несущей три толстенные книги.

— Ольга Сергеевна, я тетрадку забыл. Сейчас сбегаю и вернусь. А вы пока пообедаете, как раз.

— Тю! — фыркнула та, бросая книги на стол и не замечая сумки у меня в руке. — Башку свою тупую не забыл?

— Не, — усмехнулся я. Успех окрылил и наделил наглостью. — Я быстро.

Понятно, что в библиотеку я не вернулся. Старая карга, в чем я был уверен, забыла обо мне сразу же, как закрыла дверь. После обеда она уберет тома энциклопедии на место, словно нашего разговора не было. Однако, идя домой, я чертыхнулся, вспомнив, что мог бы до кучи и учебник по истории 1905 года спиздить. Коломойская хуй бы заметила, что одна из редких книг пропала. Да и плевать. Главное, что я спер для Алёнки учебники.

Она ничего не говорила, когда открыла мне дверь и наблюдала за тем, как я опустошаю турецкую сумку. В её глазах снова блеснул стыд и тут же погас, словно Алёнка вспомнила, что стало причиной этого поступка.

— Тём… — тихо сказала она, поднимая с пола стопку учебников.

— Не за что, Огурцова, — адреналин почти весь сгорел, и сейчас меня натурально трясло, а лоб покрыл холодный липкий пот.

— Нет, Артём. Спасибо, — снова повторила она и её губы задрожали. — За то, что не такой, как они…

Я лишь кивнул на это, но благодарности не испытал. Вместо этого я задал себе вопрос, а если бы я был в тот день в классе. Остановил бы я Кота, который бежал в туалет, чтобы испортить учебники? Смог бы я пойти против уродов из-за Алёнки? Спиздить учебники, обманув слепую старуху, легче, чем пойти против них. Это я знал точно. А вот вопрос «смог бы» по-прежнему оставался без ответа.

© Гектор Шульц

Глава первая.

Глава вторая.

Глава третья.

Глава четвертая. Испытание Шпилевского.

— Шпилевский, покажи нам хуй!

С этого начались испытания Лёни Шпилевского, которые продолжились до выпускного. В шестом классе, перед уроком физкультуры, когда мы ждали разрешения войти в зал, в голову Коту пришла охуенная, на его взгляд, идея помериться хуями в раздевалке.

Сначала, в шутливой атмосфере, кто хотел, то и демонстрировал собственные кривые хуйцы, а потом пришел черед тех, кто упирался. На несчастье Шпилевского, ему выпало стать первым и последним.

Шпилевский наотрез отказался снимать трусы. Кот, с лица которого исчезла елейная улыбочка, вдруг побагровел, а его глаза налились кровью. Дэн, лениво сидящий по центру скамьи, помалкивал, поэтому Кот осмелел.

— Показывай свой хуй! — прошипел он, на что Шпилевский мотнул головой и попытался встать, чтобы уйти. Он всегда старался уйти от конфликта, но в этот раз ему не удалось. Кот перехватил его за шею и резко ударил в живот кулаком. Лицо Шпилевского сморщилось, а в глазах набухли слезы. — Показывай, а то ебну, нахуй!

— Хуй он чо покажет, — буркнул Зяба, подскакивая к другу. — Сами заценим. Давай, Котяра. Снимай!

Кот, озверевший от упертости Шпилевского, отпихнул Зябу в сторону и прописал еврею «двоечку» по бороде, а когда тот упал, добавил ногой по ребрам. Дэн лениво хмыкнул и отвернулся, но остальные смотрели на избиение, как завороженные. Я тоже и нихуя не горжусь этим.

Осатаневший Кот бил Шпилевского с оттяжкой, широко замахиваясь, и улыбался, когда Шпилевский стонал после ударов.

— Заебал, Кот! — рявкнул Зяба. — Снимай трусы!

— Ща, — отдуваясь, ответил Кот и, приложив Шпилевского еще раз, выбил воздух из впалой груди.

Затем, склонившись над Шпилевским, он сорвал с него бережно заштопанные синие трико и заржал, увидев лужу.

— Обоссался! А-а-а, блядь… — выдохнул он, но останавливаться не стал. Кот схватил Шпилевского за трусы и буквально поднял его в воздух, после чего несколько раз тряхнул, пока Шпилевский не вывалился из них и шлепнулся на мокрый пол.

— В натуре, еврей, — резюмировал Зяба, держа руки Шпилевского и не давая тому прикрыться. — Куцый хуишка, так-то.

То, что у Зябы был такой же хуй, никто не сказал.

— Хуй с ним. Погнали на разминку, — велел Дэн, поднимаясь со скамьи. Он брезгливо посмотрел на скукоженного Шпилевского и, отвернувшись, направился к выходу. Как и остальные. Кот, пнув еще раз лежащего, хлопнул Зябу по ладони и вразвалочку двинулся за всеми. Лишь я, наклонившись, подобрал с пола обоссанное трико и протянул его Шпилевскому. У еврея горели глаза, а лицо было смертельно бледным, однако Лёнька смог подняться, оделся и, как ни в чем ни бывало, поплелся в спортзал.

До восьмого класса Кот и Зяба просто пиздили Шпилевского, который не давал им отпор и покорно сносил все унижения. Глаза, которого заводили чужие муки, его игнорировал, однако Лёньке и так хватало «внимания» от одноклассников. Только перед контрольными он мог вздохнуть спокойно и принести в школу отцовский калькулятор. Дэн строго-настрого запретил трогать полезных лохов перед контрольными. Даже Шпилевского, который все равно бы дал списать.

Поэтому Зяба, алчно смотрящий на калькулятор, продолжал давиться слюнями, но спиздить игрушку так и не решился. Однако все менялось, когда контрольные заканчивались и снова начинались привычные испытания Шпилевского.

В восьмом классе Кот насрал ему в портфель. Старенький, но все еще крепкий, кожаный портфель до одиннадцатого класса подвергался унижениям, как и его хозяин. В тот день Кот пришел в школу с перегаром. В его мутных глазах плескалось не меньше литра винища, но Кукушка этого даже не заметила, что уж говорить о других учителях.

Два урока он отсидел с трудом и постоянно заваливался набок. Если бы Глаза его не поддерживал, точно бы пизданулся на пол. Но после звонка на перемену мутные глаза Кота заблестели. Он увидел прислоненный к парте портфель Шпилевского, и его ебанутую голову посетила еще одна ебанутая идея. Шепнув Зябе, чтобы тот отвлек Шпилевского, Кот подскочил к парте еврея, как огромный жирный пидор, и, схватив портфель подмышку, умчался с ним в неизвестном направлении. Шпилевский лишь обреченно проследил взглядом за удирающим Котом и уселся на свое место. Его лицо не выражало никаких эмоций, но я был уверен, что внутри он кипит, как наш старенький чайник.

Кот вернулся в класс через десять минут, и его довольное еблище светилось от радости. Он плюхнулся на свой стул и подмигнул Зябе, который до сих пор не понял, что сделал его «друг». Никто не понял, если честно. Я, как и каждый, подумал, что Кот просто заныкал портфель где-нибудь в школе и Шпилевскому придется изрядно побегать, чтобы его найти. Но на следующей перемене Кот дал подсказку, где искать, и Шпилевский, сорвавшись с места, бросился в туалет.

Он вернулся перед самым звонком, красный, как рак, от смущения. Наши девчонки, потянув носами, тут же скривились, когда почуяли аромат говна. А Зяба по-шакальи взвыл, когда до него дошел смысл того, что сделал Кот.

— А-а-а! Блядь! Насрал ему в чемодан?! А-а-а, Котяра, ты ебанутый! — заорал Зяба, хлопая Кота по жирной спине. Девки тоже заржали, когда Антрацит, вошедшая в класс и почуявшая, чем воняет, выгнала Шпилевского в коридор, обозвав напоследок «дристалой».

Лёнька пришел в школу на следующий день со всем тем же портфелем. Только теперь чистым. Я не знаю, сколько времени он провел, чтобы отдраить его от говна, но что-то подсказывало, что изрядно. Еще и родителям наверняка не сказал, чтобы лишний раз их не беспокоить. Портфелю потом еще не раз доставалось, как и Лёньке.

Однажды Дэн и Глаза решили покуражиться перед девчонками. Случилось это на уроке физкультуры — самом ненавистном для Шпилевского, как я всегда думал. Лёнька постоянно занимал место у самой двери, чтобы в случае чего быстро сбежать. Но не всегда ему это удавалось. В этот раз Кот предусмотрительно заблокировал своей тушей дверь, отрезав Шпилевскому путь к бегству.

Дэн и Глаза, налетев на Лёньку, сорвали с него старенькую форму, швырнули её в угол, а его, голого и упирающегося, потащили к выходу из раздевалки. Кот услужливо открыл им дверь и сам выскочил в коридор. Затем Глаза распахнул дверь бабской раздевалки и, насладившись увиденным, как и разномастным писком, помог затащить Шпилевского внутрь и закрыл дверь, завалившись на нее спиной. Лёнька долбил и стучал до последнего, пока не пришел Циклоп, наш учитель, и открыл дверь. Шпилевскому пришлось под уничижительный хохот пробираться сначала сквозь толпу первоклашек, выходящих после обеда, а потом нестись на всех парах ко второй двери в раздевалку, где остались его вещи. Циклоп еще и двойку влепил. «За срыв урока», как он важно заметил. Порой учителя были совсем слепыми. Или просто им так было удобно — не видеть или вовсе не замечать творившейся перед носом хуйни.

Девятый класс стал для Шпилевского Адом. После каникул четверка старшаков нашего класса притащила с собой блатные понятия и блатное поведение. Естественно, все лохи сразу же стали подопытными крысами.

Дэн любил на перемене собрать Шпилевского, Щенкова или меня, если кого-то из них не удавалось поймать, а потом десять минут ебал мозги на темы «бабла дать нормальным пацанам, кто ты по жизни, руки чму не пожимаем» и прочая хуйня. Щенков старательно подыгрывал, порой скалился, когда довольный Дэн хлопал его по плечу, выуживая у Щенкова деньги на обед. Шпилевский обычно молчал и вжимал голову в плечи, когда Кот, заебавшись скучать, замахивался на него кулаком. Я отвечал коротко, но, справедливости ради, меня редко дергали. Чаще всего Щенков и Лёнька не успевали съебаться и были вынуждены играть со старшаками.

Глаза где-то надыбал себе уебищные четки и, сидя на корточках перед кабинетом, с умным видом крутил их в руках. Зяба начал разговаривать, как зеки, бухавшие с алкашами из моего двора. Лишь Кот как-то проспал новое увлечение «друзей» и вместо этого с головой погрузился в «опускание». Он каждый раз выдумывал все новые и новые способы чморения лохов. Мне повезло. Увидев меня пару раз с Толиком Спортсменом, Зяба и Кот доложили об этом Дэну, и тот поступил на удивление логично. Меня избивали крайне редко до десятого класса, да и над вещами особо не издевались, предпочитая месить тех, в ком были уверены, что те рта не раскроют. Как раз в девятом классе и случилось событие, заставившее меня люто возненавидеть старшаков. Раньше я даже пытался их оправдывать: насрать учителю в стол, избить кого-то — типичные подростковые заморочки. Но в тот раз уроды хватили лишка.

Все началось как обычно. На длинной перемене после пятого урока Кот выцепил меня, Шпилевского и Щенкова, после чего, мотнув головой, велел следовать за ним. Мы пошли, потому что выбора не было. Только Лёнька почему-то бледнел и еле-еле перебирал ноги, словно знал, куда идет. Щенков его подъебывал, пока я не пихнул его локтем в бок. На меня Щенков не залупался, знал, что я могу переебать. Шпилевский же никому и никогда не давал отпора. В тот день тоже промолчал.

Мы зашли в туалет, куда набилось дохуя народу: были и наши старшаки, и парочка с других классов, и какие-то мутные новенькие, которых я не видел. Охраны у нас тогда в школе не было, поэтому любой мог зайти с улицы и пошляться по школе. Неудивительно, что многие приводили своих друзей, а те своих друзей, чтобы спокойно покурить в туалете, выпить или просто над кем-нибудь поглумиться.

— Вот скажи, Шпилевский, — вдруг спросил Глаза, сидящий на подоконнике и вертящий в руках свои ебучие четки, — ты кто по жизни?

— Не ссы! — залились шакалами те, кого я не знал. — Пацан должен отвечать, когда ему уважаемые люди вопрос задают.

Я пропустил момент, когда Глаза стал уважаемым человеком. Как по мне, отвратнее уебка еще поискать надо. Но я промолчал. Скажи хоть слово, и отхуярят. Это я уяснил давно и сразу, поэтому крайне редко высовывался.

— Кто ты по жизни, Шпилевский? Чмо? Фраер? Может, вор?

Весь туалет заржал в едином порыве, а Кот даже слезящиеся глаза утер. Щенков тоже посмеялся. Он давно научился подстраиваться под обстоятельства, в отличие от нас. Но тут Шпилевский второй раз в жизни переборол свой страх. Нет, плеваться он не стал и нахуй Глаза с шайкой пришлых тоже не послал. Просто ответил, как его и спрашивали. — Ну, кто ты по жизни?

— Ч-человек, — заикаясь, ответил Шпилевский, заставив Глаза вытаращить свои глаза так сильно, что я невольно подумал, что они ебнутся на пол и на них кто-нибудь наступит.

— Человек, бля? — переспросил Глаза, и в его голосе больше не было смеха. — Не, Шпилевский. Человек — это звучит гордо. А ты позволил насрать себе в чемодан и обоссался, когда Кот тебя отпиздил.

— Я… ч-человек, — снова повторил Лёнька. В этот раз его черные глаза упрямо вспыхнули, заставив меня тихо вздохнуть. — Т-такой же, к-ак вы…

— Слыхали, пацаны? — заржал Кот, обращаясь к пришлым. — Типа, чмом нас называет, как он сам.

— Не, это зашквар. Уважаемых людей в обиженных записывать? — хмыкнул один из них. У него недоставало переднего зуба, а глаза были безжизненными и холодными. — Человек ты, говоришь? Ща мы поправим это. Кот!

Так подзывают ручную собачку. Тон, каким был отдан приказ, заставил Кота передернуться, но залупаться он почему-то не стал. Вместо этого он обратил всю свою злобу на несчастного Лёньку, который стоял в центре насупившихся уродов. Подойдя к нему, Кот коротким ударом по печени отправил еврея на пол, а потом приложил ногой по животу. Шпилевский шумно выпустил воздух из легких и, сморщившись, скрутился в калачик. Но Коту этого было мало. Он внезапно расстегнул ширинку, вывалил хер и обоссал Шпилевского на глазах старшаков всей школы.

— Кот чисто по теме ответил, — заржал Зяба, склонивший голову и рассматривающий скукоженного Шпилевского. — Ну, чо? Человек ты или чмо ебаное, а?

— Хуй с ним, — внезапно стушевался Дэн. Он нахмурился и, мотнув головой, добавил: — Погнали на урок, а то Антрацит снова пиздеть не по делу будет.

— А с этим чо делать? — спросил Кот. Он ехидно склонился над Шпилевским и заржал. — Человек, блядь! Слыхали?

Шпилевский не ответил. Он лежал в луже мочи на холодном полу и просто молчал, чтобы не сделать все еще хуже.

Естественно мы опоздали на урок, и Антрацит распизделась. Сначала она прошлась по Шпилевскому, а потом досталось и мне.

— Почему не на уроке, а? — распыленный поток слюны ударил в лицо, и я с трудом подавил тошноту. — Шпилевский, почему ты мокрый?

— Купался, наверное, — заржал с дальней парты Зяба, а следом ехидно захихикал и Кот. — Душ принял, а полотенца-то и нету, Надежда Викторовна.

— Какой душ? Чего ты несешь?! — рявкнула та, поняв, что над ней смеются. — Так, марш домой! А ты, — палец метнулся в мою сторону, — проводи его, пока еще где-то не искупался. Завтра придете после уроков и напишете самостоятельную работу. Все!

— Идите, идите! — тихо прошептала Алёнка Огурцова, сидящая на первой парте. Кажется, только она поняла, что произошло на перемене. Я кивнул ей и, подхватив шатающегося Шпилевского под руку, вышел из класса.

Лёнька жил в двух дворах от меня, и наши старшаки частенько месились с его старшаками. Но сейчас нарваться на них было маловероятно, поэтому я не торопился. Шпилевский шел рядом, как покорный ягненок. Иногда я говорил ему, что мол «стой, дорога» или «поворачиваем». Он шел молча, бледный и униженный.

Поравнявшись с Колодцем, я попросил Лёньку подождать и метнулся к Мафоновской нычке, о которой знал каждый из моего двора. Отодвинув кирпич и обнаружившуюся под ним ржавую металлическую пластинку, я вытащил из ямки пачку красного «Бонда». Затем, выудив сигарету, неловко её подкурил и, закашлявшись, отправился к Шпилевскому, который замер на месте и, казалось, так и не пошевелился. Это была моя первая сигарета, и принесла она не расслабление, а тошноту и вкус говна во рту.

Я честно её выкурил почти до фильтра. Стрельнул окурком в сторону мусорки около дома Шпилевского и, взяв Лёньку под руку, завел в подъезд.

Его подъезд был похож на мой. Те же надписи на стенах, где кто кого ебет и кто у кого сосёт. Вплавленные в побелку горелые спички на потолке и пол в застывших харчках. На подоконнике сиротливо валяется пакет с засохшим клеем. Все, как и у всех.

Лёнька заговорил только на своей площадке, когда я потормошил его за плечо и указал рукой на дверь в ответ на бессмысленный вопрос в глазах Шпилевского. Он повернулся ко мне, тихонько, но очень тяжело вздохнул, поднял на меня свои черные глаза и спросил:

— За что?

— Не знаю, — так же коротко ответил я и пожал плечами. Я и правда не знал ответа на этот вопрос. Я не понимал, какой кайф в том, чтобы унижать тех, кто слабее. Зачем калечить человека морально? Что им это даст? Я не знал.

— Я же ч-человек, — заикаясь, бросил Лёнька, и его лицо снова сморщилось. Только теперь он беззвучно плакал, а я стоял рядом, положив руку ему на плечо. И молчал. Потому что слова тут были бы лишними. Это понимал и он, и я.

Утром в школу пришел привычный Шпилевский. Голова опущена, руки крепко сжимают несчастный портфель, а вчерашний грязный свитер снова чист, как и всегда. Лёнька, проходя мимо меня, метнул в мою сторону осторожный взгляд и еле заметно улыбнулся. Так он говорил спасибо. И его «спасибо» хоть немного уменьшило тяжесть на моей душе.

© Гектор Шульц

Глава первая.
Глава вторая.

Глава третья. Люди нашего двора.

Дорога до школы занимала у меня пятнадцать минут, и идя домой, я часто встречал людей из своего двора. Старых и молодых, старшаков и моих ровесников, которые учились в других школах или в шараге неподалеку.

Чуть поодаль от школы, через дорогу от моего двора, среди густых кустов и мусора, располагался Колодец — бетонная коробка под землей, где на горячих трубах любили собираться зимой наши старшаки и пацаны со двора. Они курили, дышали клеем, бухали дешевой бормотухой, которую гнала моя соседка и продавала за скромную цену всем, кто не мог позволить дорогой алкоголь.

В детстве я любил зависать в Колодце. Казалось крутым, что ты толкаешься со старшаками, лишь со временем стало понятно, что мы были для них чем-то вроде клоунов. Казалось смешным напоить пиздюка, а потом смотреть, как тот блюет и пытается не ебнуться в обморок. Мне повезло избавиться от Колодца в моей жизни, но были и те, для кого Колодец стал вторым домом.

— Э, Ворона! Эт ты? — пьяный и знакомый голос остановил меня, когда я медленно брел домой по хрустящему снегу и наслаждался морозным воздухом. Повернувшись, я увидел торчащую из люка голову и немигающие погасшие глаза Мафона, одного из наших старшаков.

— Ага. Здарова, Мафон! — крикнул я, делая шаг вперед. Мафон, однако, замахал руками.

— Погодь, погодь. Сгоняй не в падлу в киоск, а? Сиги кончились, курить, бля, охота, а мы тут вмазаны.

— Не вопрос.

Мафон, оскалившись, бросил мне смятую кучку налика и исчез в дыре. Он никогда не уточнял, какие сигареты брать. Все знали, что ему надо и сколько денег он давал. Закрысить сдачу означало получить пизды, потому что нельзя крысить у своих.

Купив в киоске три пачки красного «Бонда», я возвращался к Колодцу и, дважды стукнув по ржавому листу металла, дожидался, когда оттуда снова вылезет голова Мафона. В тот раз он был в хорошем настроении и пригласил меня внутрь. Отказываться было нельзя. Если Мафон приглашал, приглашение принимали, поэтому я, скрипнув зубами, полез вниз.

Там, в теплом сумраке, сидело шестеро человек. Четверых я знал, а двое других, видимо, были залетными. Причем по их округлившимся глазам я понял, что пацанов разводят на бабло. Мафон мог запросто дать пизды и отобрать все, но порой просто любил поиграться. Такое с ним случалось, когда он надышался клея и опрокинул внутрь пару-тройку стаканов бухла, рождающих в нем тягу к приключениям.

— Хуль ты Ворону-то позвал? — недовольно протянул сонный, воловатый Дрон. Он любил до меня доебываться, несмотря на то, что был моим соседом и жил во втором подъезде. — Он ж вообще нулевой.

— А ты сам, блядь, за сигами пошел бы? — недовольно ответил ему Мафон. — Позвал, значит, надо. Нормальный он пацан. А то, что не трется с нами, так похуй. Чо, Ворона, как учеба?

— Идет, — коротко ответил я, вертя в руках гнутую кружку с жижей, от которой разило спиртом.

— Чо, после девятого в шарагу? — спросил невысокий, но крепкий Мизинец. Ему как-то на одном махаче мизинец отрезали ножом, с тех пор иначе как Мизинцем и не кликали. Мизинца я знал хорошо. Он жил в моем подъезде, на пятом этаже, и в детстве мы вместе гоняли в войнушку, «сифу» и футбол. Потом Мизинец прибился к Мафону, забил хуй на школу и стал одним из уродов, которых я ненавижу.

— Не, родители настаивают, чтобы одиннадцать классов закончил, — покачал я головой, заставив Мизинца заржать. Он тоже был вмазанный и сейчас растекся на трубах, как сопля.

— Нахуй эта школа нужна?! — буркнул Мафон, закуривая сигарету. — Я вот хуй забил после девятого и нормально живу. Со старшими на металле работаю, деньги имею, баб ебу.

— Бля, дайте поспать, а? Заебали пиздеть! — протянул из темного угла Ебало, которого я увидел только сейчас. Ебалом его звали за то, что у него было страшное ебало. Мафоновские пацаны на вычурные клички время не тратили. Однако он заткнулся, когда Мафон шикнул на него.

— Слышь, Ворона, а ты бабу-то пер хоть раз?

— Ага. В мечтах, блядь, — фыркнул Дрон, заставив всех заржать. Но Мафон махнул рукой и смех умолк.

— Сиф? Сиф, блядь! Проснись, нахуй! — рявкнул он, заставив подпрыгнуть четвертого. Противного, плешивого типа с погонялом Сифилис. Тот недовольно посмотрел на старшего и скривил рожу. Сифилис был самым мерзким среди мафоновских. Бледнокожий, с желтыми кругами под глазами, он всегда шлялся по району или вмазанный, или бухой. А на его роже постоянно алели свежие синяки. Мафон дождался, когда Сифилис сфокусируется на нем, и спросил: — Где там твои шмары?

— Ща придут, отъебись, — лениво махнул рукой Сифилис. — Ворона, у вас когда уроки закончились?

— Шестого не было. У остальных идут еще.

— Ну вот и заебись, — пробормотал Сифилис, снова устраиваясь поудобнее на трубах. — Ща закончат и придут.

— Чо, Ворона, останешься с нами? — хихикнул Дрон. — Бабу поебем, бухнем, дунем.

— Не, мне домой надо. Папка помочь просил. Плита наебнулась, — я идеально сыграл огорчение, чтобы пацаны повелись. Но они и так были вмазаны, поэтому мой отказ их не особо-то и обидел.

— Ладно, дуй отседа, пока твои не хватились, — усмехнулся Мафон, ехидно посмотрев на притихших залетных. — А мы тут с гостями пока потрещим.

— Пока, парни, — буркнул я и резво полез наверх. От вони, перегара и запаха клея начало мутить. Я не понимал, как они умудряются сидеть в Колодце весь день и не сходить с ума. Впрочем, на них мне было похуй. Как и на залетных. То, что их сейчас отпиздят и оберут, я не сомневался. Мафон никого так просто не отпускал.

Отойдя от Колодца на пару шагов, я столкнулся еще с одним соседом. Толиком Спортсменом. Толик вразвалочку шел от школы, держа в руках спортивную сумку. За школой находилась парковка, где Толик парковал свою гордость — красную «девятку».

Он был старше меня на семь лет и, в отличие от Мафона, был настоящим старшаком. Я знал, что Толик трется с серьезными мужиками, и, помимо машины, у него есть хата в центре. Когда я был мелким, Толик с друзьями, гоняя в футбол, частенько брали меня в команду. Я вихрем проносился между соперников и четким пасом отдавал мяч на ход Толику, который с силой вколачивал круглого в дырявую сетку. Её однажды спиздили пьяные бомжи, чтобы ловить рыбу, да так и не вернули.

— Здарова, Тёмка! — широко улыбнулся он и, поравнявшись, хлопнул меня по спине. Я чуть покряхтел и улыбнулся в ответ. Толика я уважал.

— Привет, — буркнул я. Тот посмотрел на крышку Колодца, потом перевел взгляд на меня и скривился.

— Хули ты с этими ящерами трешься? Мафон же, пиздец, обмудок.

— Да не трусь я с ними. За сигаретами гонял, — поморщился я. Толик, чуть подумав, кивнул.

— И правильно. Вся, блядь, их компашка — ебаные уроды. Ебало тоже там?

— Ага.

— Прячется, сука. Он позавчера в центре одного пацана порезал из местных. Те постановили на сходке выцепить Ебало и пизды ему дать по-взрослому, — хохотнул Толик. — Сдать, что ли, дурака?

Но я знал, что Толик никого сдавать не будет. Одно дело не уважать соседей и другое — сдавать их старшим из других районов. Не по-соседски получается. Я шутку поддержал улыбкой и тут же вжал голову в плечи, когда увидел, что навстречу нам идет Зяба с Котом.

Уроды оценивающе пробежались глазами по крепкой фигуре Толика, льстиво улыбнулись и, потупив глазки, обошли нас. Понятно, что трогать меня в этот момент стал бы лишь самоубийца. Но завтра они точно до меня доебутся. Найдут повод. «Хули не поздоровался. Чо, стесняешься? Чо, не познакомил с другом», и прочая хуйня.

— Как в школе, Тёмка? — по-отечески спросил он, вновь заставив меня улыбнуться. Толик, единственный из старшаков, относился ко мне как-то странно, по-доброму. Никогда не подъебывал и не унижал. Может потому, что в детстве мы были дружны, или не такой уж он и урод, как о нем говорят. А говорили многое…

— Нормально. Школа только началась, — кисло бросил я. — Сейчас девятый, потом десятый, одиннадцатый и на волю.

— Эт правильно. Ирка тоже одиннадцатый заканчивает, а потом в институт, — кивнул он. Ира, его сестра и моя соседка по подъезду, училась в одиннадцатом и ко мне относилась, как и все старшеклассники. Иными словами, не замечала вообще. — Я уже преподов подмазал, чтобы не валили. С этим дефолтом ебаным все как озверели.

— Угу, — поддакнул я.

— Как родаки?

— Держатся, — я тактично умолчал о маминой истерике, сгоревших крохах накоплений и пьяном отце, мрачно смотрящем в стену. Толик все понял и, поджав губы, еще раз похлопал меня по спине.

— Тём, ты это… Если чо надо будет, маякни, — тихо и серьезно бросил он. Я остановился и, посмотрев на него, криво улыбнулся.

— Спасибо. Сам справлюсь.

Не принято у нас жалиться кому-то. Тем более тому, с кем ты не трешься на постоянке.

Толик хороший парень. Один из немногих «людей» в моем дворе. С детства занимался спортом, получил КМС, с серьезными людьми работает и без нужды не залупается ни на кого, в отличие от Мафона и его уродов.

Ирку, свою сестру, он тоже в ежовых рукавицах держит. Да она и сама не против. Учится, гуляет только со своими, с местными вообще никак не трется. Правильно делает.

Но помимо уродов в нашем дворе есть и свои «лохи». Один из них — Катюша. Здоровенный, дебиловатый детина, который откликается не на собственное имя — Денис, а на Катюшу. Его доебывают только пиздюки, пытающиеся выделиться перед сверстниками. То говном измажут, то отпиздят просто так. Старшие Катюшу не трогают и пиздюков гоняют, когда они начинают борзеть.

Я к Катюше хорошо отношусь. Он живет один, мать его умерла года три назад, и лишь жалостливые соседи хоть как-то присматривают за великовозрастным ребенком. То продуктов ему нанесут, то еду приготовят, то одежду новую купят. Я Катюшу как-то от залетных в детстве выручил.

Доебались до него трое с другого района. Двое держали, а третий пиздил по животу кулаками. Катюша даром, что здоровенный, но внутри него испуганный ребенок, который нихуя ничего сделать не может.

Я тогда мелким был, дерзким. Схватил камни и давай швырять. Одному башку разбил, второму в живот попал. Они меня потом долго искали, по району шмонали и пиздюков спрашивали, пока их Мафон не поймал и пизды дал за то, что шляются в гостях, как у себя дома.

Еще один лох, носящий погоняло Пинг-Понг, был известен всему району. Местный аналог Шпилевского и Щенкова, только хуже. Вечно грязный, сопливый и вонючий. Чморили его по делу. Он-то бабок вечерами гоповал; сумки воровал, окна разбивал и гадил по-тихому. То на старших залупался, пока пизды не получал. Он это делал неосознанно. Словно ему нравилось, когда его чморили. Мог остановиться посреди двора и начать кукарекать или по волчьи выть, пока какой-нибудь мужик, проходя мимо, не отвешивал ему леща. В говне собачьем палочкой ковырялся, потом эту палочку нюхал и ржал, как ебанашка.

Как-то раз он на Ебало залупнулся, а Ебало вмазанный был. Он отвел Пинг-Понга в подъезд и заставил себе отсосать. Потом хотел еще выебать, да не смог, слишком обдолбанный был. Избил его в итоге и в подвал столкнул с лестницы. Пацаны говорили, что у Пинг-Понга с головой что-то не то. А я считал, что он просто ебанутый.

Биолог тоже был не от мира сего, но его особо не чморили. Только Мизинец, Ебало и Дрон, когда вмазывались, начинали до него доебываться. Биолог летом частенько по двору лазил, букашек всяких рассматривал, травы собирал. Или в книжку упулится и сидит на лавке. То про микроорганизмы читает, то о причинах Большого взрыва. Невысокий, прыщавый, неконфликтный. Он всегда гулял с бабушкой, а когда та куда-то отлучалась, мигом оказывался в центре внимания старшаков, любивших попиздеть с ним за жизнь.

Галя Два Пальца была на год старше меня и училась тогда в спец интернате для ебанутых, куда мы, будучи мелкими, любили забегать, чтобы подоебывать психов. Закончив девятый класс и получив аттестат, она пустилась во все тяжкие. Её не выебал только ленивый в нашем дворе. Ну и те, кто свой хуй абы куда не суют.

Проблема в том, что у Гали бешенство пизды было. Она хотела ебаться всегда и еблась со всеми без разбору. С местными алкашами, с Ебало на чердаке и с Дроном в Колодце. Мафон трахал её в подъезде зимой и в кустах летом, когда ночи особо теплые. Несколько раз её пускали по кругу в том же Колодце, а уроды потом хвалились, как та извивалась от кайфа. Бедная девчонка, глупостью которой пользовались, ушла навсегда в двадцать пять, когда очередной алкаш, поймав «белочку», пырнул её ножом.

Наш двор небольшой, но интересных людей в нем много. Дядя Саня, например. Однорукий алкаш с волшебным голосом. Когда кто-то из его друзей вытаскивал гитару, послушать дядю Саню собирался весь двор.

Пел он романсы — красивые, тягучие и грустные. Пел хорошо поставленным, сильным голосом, от которого у меня текли слезы и по всему телу бегали мурашки. Вечером дядя Саня пел, а днем валялся в кустах обоссанный и бухой. Говорили, что руку он на заводе потерял, да так и не свыкся с новой жизнью. Жена ушла, а детей не было. Вот и жил дядя Саня в убогой засранной квартирке на первом этаже и вечерами пел песни, собиравшие весь двор.

Бабка с погонялом Слюн. Старая маразматичка, главным развлечением которой было плеваться с балкона на проходящих людей.

— Харк! Птьфу! — плевок летит вниз и смачно растекается на лысине крепкого мужика в белой майке-алкоголичке.

— Пизда старая! Шалава припизднутая! — орет он, грозя кулаком. — Кобыла ебучая!

— Харк! Птьфу! — второй плевок летит следом за первым и плюхается в миллиметре от мужика. Мы с друзьями, будучи мелкими, любили доебывать её, но рот старой дуры не пересыхал никогда, а асфальт под балконом был мокрым, как после дождя.

Максим Чернобылец. Хилый мужик с бледной кожей, мешками под глазами и тонкими ручками. Говорили, что он был в первой волне ликвидаторов чернобыльской аварии, а потом здоровье пошло по пизде. Он частенько плел мелким пацанам рыбок и зайчиков из капельниц, а вечером, нажравшись, выгонял очередного ебаря из своей квартиры, которого туда приводила оголодавшая жена. У меня до сих пор сохранился самодельный ножик, к которому Максим сделал рукоятку из жесткой разноцветной проволоки. Красивый и острый, он частенько привлекал внимание. Дважды его пытался спиздить Ебало, но Максим, поймав как-то урода с моим ножом, дал пацану таких пиздюлей, что Ебало три дня ссал кровью и о ноже моем забыл, как о страшном сне… Люди и звери. Сколько их было во дворе на четыре дома.

Олег Литейщик. Старый кузнец, которого любила вся детвора. Каждому он выливал кастет, надо было только надыбать пару старых аккумуляторов на свалке и притащить ему. Его рогатки разили без промаха, и в соседних дворах не найти было целых окон в подъездах.

Он рассказывал пиздюкам сказки. Страшные и добрые, веселые и грустные. Но всегда грубые. Мы до ночи сидели, слушая его гулкий бас, а разведенный старшаками вдалеке костер казался чем-то сказочным. Там пили дешевое вино и тискали баб, а мы слушали сказки о кузнеце и чертях, о царевне с медной пиздой, о трех волках и старой бабке, которая захотела волчьего хуя. Тысячи сказок… Олег никогда не повторялся, а мы удивлялись, откуда он столько знает. Даже старшаки относились к нему с уважением и называли не иначе, как дядя Олежа. Его старенький «Москвич» был единственной машиной на районе, которую можно было не закрывать на ночь. Все равно никто не тронет, даже залетные.

— Вошел принц в спальню, глядь, а царевна на кровати лежит, — гулкий бас Олега проникает в каждое детское сердце, а темные жесткие глаза с любовью смотрят на бородатого дядьку. — Развел принц ей ноги, глядь, а пизда-то у царевны медная, а волоса у ей серебряные!

— Хахахаха! — смеется малышня. Смеемся и мы с Алёнкой Огурцовой, прижимаясь друг к другу и еще не догадываясь, что школа так сильно нас изменит. Жмемся и кричим, перекрикивая друзей: — Дядь Олежа, а расскажи про зайца, который обосрался!

— Ох, мальки, буде вам. Устал уже, — басит Олег, но улыбается и заводит новую сказку, пока не начинают кричать с окон родители, зазывая детей домой.

*****

— Привет, дядь Олеж, — здороваюсь я с ним. Кузнец постарел еще сильнее, борода белая вся, как снег, а голос все тот же.

— Привет, школяр. Как там? Пятерку получил? — смеется он, сидя на лавочке у подъезда. Кивнув, я улыбаюсь в ответ, потому что смех у дяди Олега заразителен. Даже хмурый Дрон нет-нет, да улыбнется, услышав его.

У второго подъезда бабка Слюн поражает очередную цель, и я слышу привычный мат.

— Шалава ебанная! Шоб тебе, пиздоглазой, муравьи всю пизду выели! — ругается дородная тетка, мамка Пинг-Понга. Он идет рядом с ней, глуповато лыбится, а из носа у него течет перламутровая сопля. Как и всегда.

Поднимаюсь по лестнице на второй этаж, сую ключи в замочную скважину и слышу этажом выше голос Гали Два Пальца, которую кто-то ебет. Галя довольно стонет, а я, ругнувшись сквозь зубы, влетаю в квартиру, из которой вкусно пахнет картофельным супом и отцовскими папиросами.

Я дома, а люди и звери нашего двора продолжают жить, как жили.