«Ур*ды». Глава пятая
Глава пятая. Алёнка, книги и бутерброды.
С Алёнкой Огурцовой до восьмого класса я почти не общался. Меня чморили, её чморили, поэтому все ограничивалось стандартными «привет-пока» и списыванием на контрольных. Однако в восьмом классе мы впервые начали общаться на темы, отличные от учебы и всей связанной с ней хуйни.
В восьмом классе я сломал палец на уроке физкультуры. Неудачно затормозил и влетел на полной скорости в металлические лестницы на стадионе, выставив вперед руки. Повезло, что сломался только указательный палец на левой руке. Поэтому я спокойно посещал остальные уроки, а вот на физкультуре частенько сидел в дальнем углу стадиона, если было тепло, или уходил домой, когда занятия переносили в спортзал.
Но дальний угол стадиона всегда привлекал меня, особенно в теплые деньки. Было приятно сидеть в тени большого вяза, листать книжку и не думать об уродах, которые носились по стадиону. Два урока тишины и спокойствия. В этом уголке я однажды встретил Огурцову.
Она сидела на гладком бревне, привычно поджав под себя ноги и положив на колени учебник. Алёнка вздрогнула, когда я подошел и, кашлянув, привлек внимание. Но тревога быстро сошла на нет, когда она поняла, что это не уроды, явившиеся доебывать её.
— Привет, — буркнул я и указал рукой на бревно. — Не против, я присяду?
— Нет, конечно, — ответила она и подвинулась, не забыв убрать на другой конец бревна свой портфель. — Не думала, что сюда кто-то ходит.
— Так я палец поломал, — усмехнулся я, показывая руку. — Освобождение от физры. А ты чего не на уроке?
— Тоже освобождение, — покраснела Алёнка. — Мама со Слепым договорилась, чтобы мне освобождение от физкультуры выписали. Типа я ей помогаю туалеты мыть по вечерам.
— И правильно. Нахуй эта физра не нужна, — кивнул я, кладя пакет с учебниками себе на колени. — Циклоп только и делает, что волейболом заебывает. Даст мяч и уходит в подсобку дрочить. Ты по физике домашку сделала, кстати?
— Ага, — Алёнка улыбнулась и вытащила из портфеля зеленую тетрадку в клетку. Я ей никогда не признавался, но я любил рассматривать её конспекты. Аккуратный почерк, красивые рисунки, никакой грязи. Я заморачивался с конспектами только по истории, биологии и обществознанию. На остальные предметы было похуй. Разве что тетрадь по литературе я старался вести аккуратно. Но только до тех пор, пока Слепой не уволил Елену Владимировну. Тогда мне и на этот предмет стало похуй.
— Я вот нихрена не понял, — вздохнул я, беря в руки тетрадку и доставая свою из пакета. — Рыгало опять пол-урока про Ельцина пиздела и о колбасе, в которой её внучка ноготь нашла. Можно скатаю?
— Конечно, — кивнула Алёнка. Она никогда никому не отказывала. — Только пару ошибок влепи, чтобы не спалиться.
— Само собой, — буркнул я, погружаясь в Алёнкин конспект. Однако, чуть подумав, я решил не просто скатать домашку, но и попытаться в нее вникнуть. Рыгало запросто может вздрючить кого-нибудь и вызвать к доске. Поэтому я отложил тетрадку в сторону и вытащил из пакета бумажный сверток, в который мамка положила мне два бутерброда. Если кусок хлеба с самой дешевой вареной колбасой, к тому же порезанной очень тонко, можно вообще назвать бутербродом.
Откусив от одного приличный кусок, я скосил глаза и увидел, как Алёнка с жадностью смотрит на второй бутерброд. Её щеки порозовели от смущения, и она с трудом отвела взгляд. А потом вздрогнула, когда я подвинул к ней сверток и пробубнил с набитым ртом:
— Угощайся.
— Уверен? — тихо спросила она и шумно сглотнула слюну. Её желудок заворчал, заставив Алёнку снова покраснеть.
— Ага. Я и одним обожрусь, — соврал я. Алёнка поверила, и спустя пару секунд её зубы впились в черствый хлеб. Было видно, как ей не по себе, поэтому я спросил: — А ты в столовку не ходишь?
— Нет. Там слишком дорого, — улыбнулась Алёнка, уминая бутерброд. Я кивнул, вспомнив цены и свое желание откладывать ту мелочевку, что родители давали мне на обед. Я не говорил им, что денег не хватило бы даже на обветренный пирожок, поэтому просто складывал все в трехлитровую банку под кроватью, надеясь, что однажды деньги пригодятся мне или родителям.
— Щенков сказал, что повара суп водой бодяжат, а мясо домой тащат. А воду я и дома попить могу, — хмыкнул я, беря тетрадку и приступая к списыванию. Вникать я решил потом, на уроке. То, что Рыгало опять скатится в тему, не относящуюся к уроку, было привычной обыденностью.
С того момента мы частенько прогуливали физкультуру и, если было тепло, сидели в дальнем углу стадиона. Я всегда приносил с собой два бутерброда: один себе, второй Алёнке. Поначалу она стеснялась и не хотела брать, но потом смирилась и поняла, что я нихуя не отстану.
Когда колбасы не было, я приносил бутерброды с сыром: жиденьким, домашним и очень водянистым. Иногда это был просто хлеб с раскрошенной над ним «Галиной Бланкой» или пакетиком со специями от бич-пакета. После деревни к бутербродам добавлялись яблоки, которыми родители забивали багажные места автобуса. Яблоки заканчивались к холодам, и тогда оставались одни бутерброды. Алёнка яблоки трескала с удовольствием, и на её бледной физиономии застывало выражение полнейшего блаженства, когда она вгрызалась в кисло-сладкую плоть. Но после того, как Кот и Зяба несколько раз выбрасывали мои бутерброды в унитаз, я завел привычку прятать их под лестницей сразу, как приходил в школу. Там была удобная нычка, в толстой щели между стеной, куда идеально помещался сверток и два яблока.
Зимой мы прогуливали физкультуру в библиотеке, делая вид, что готовимся к уроку. Престарелая Ольга Сергеевна, слепая курица, вопросов не задавала, и мы, заняв дальний угол в читальном зале, негромко болтали о своем, трескали бутерброды и перекатывали друг у друга домашку. Алёнка редко у меня списывала. Лишь в те моменты, когда не успевала доделать. И то делала это с таким видом, словно грабит мелкого пиздюка-первоклассника, отжимая у него мелочь на обед.
В библиотеку на уроках никто не заходил, а если и заходил, то на дальний угол внимания не обращал. Библиотекарша обычно говорила, что ребята готовят доклад, и интерес у вошедшего учителя моментально исчезал. Лишь Антрацит, забывшая учебник дома и не отжавшая его у учеников, нет-нет, да заходила в библиотеку. И, увидев нас с Алёнкой, обязательно язвительно прохаживалась по моей успеваемости. Огурцову она не трогала, потому что Алёнка никогда с ней не спорила, училась на пятерки и проблем не доставляла. Я же, нихуя не понимавший её лекций, страдал чаще и сильнее, но старое уебище это не волновало. Ей просто нужно было до кого-нибудь доебаться.
Но физкультуру мы прогуливали не так часто, как мне хотелось бы. Циклоп запросто мог устроить перекличку, проверить журнал и увидеть, кто проебывается. А выслушивать очередные вопли от Кукушки и родителей я не хотел. Однако, иногда я даже радовался тому, что пропустил физкультуру. Когда старшаки, лая, как шакалы, обсуждали, что сделали в раздевалке с Щенковым или Шпилевским. Циклоп, один глаз которого был карим, а второй стеклянным, тоже делал вид, что не замечает издевательств над лохами.
Со временем Алёнка стала более открытой, а наши разговоры плавно перетекали в обсуждение проблем и той ебаной жизни, что нас окружала. Как-то раз я отправился к своей нычке, где лежали бутерброды, и обнаружил под лестницей Алёнку. Она, босая, сидела на пластмассовом ящике из-под бутылок, на коленях лежал её старенький ботинок, а в руках был зажат наполовину выдавленный тюбик «Момента».
Алёнка покраснела, увидев меня и мой вопрошающий взгляд, а потом рассмеялась, когда я бросил, словно невзначай:
— Клей нюхаешь, Огурцова? С пакетом проще будет.
Я присел рядом, достал бутерброды и, пока Алёнка клеила треснувшую подошву, умял свою порцию. Затем, забрав второй ботинок, коробок спичек и клей, принялся латать его, пока Алёнка ела. Она не поднимала на меня глаза и была на редкость молчаливой, но я понимал причины этой молчаливости. Ей просто было стыдно. Стыдно за то, что одноклассник увидел её раздолбанные ботинки. Стыдно за то, что не было денег купить новые. Стыдно за то, что она ела бутерброд, который ей дала не мама, а кто-то другой. Однажды она даже быканула, отказавшись брать бутерброд, но после пары минут гляделок мой тяжелый взгляд победил и Огурцова съела свой ебучий бутерброд, давясь невидимыми слезами. Я редко видел её плачущей, и, пожалуй, из всех лохов Алёнка была самой сильной в этом плане. Но тут слезы победили, и она впервые открылась мне полностью.
Алёнка плакала и говорила, что устала так жить. Когда на ужин только голые макароны без масла, а ботинки, на размер больше, разваливаются на глазах. Что матери задерживают зарплату, и этих крох еле хватает на то, чтобы выжить.
Я не перебивал её, не пытался утешить. Понимал, что сейчас ей надо выпустить это говно из своей души. Обнял лишь напоследок, когда поток слез угас. Обнял по-дружески, потому что понимал, что это объятие ей нужно. Объятие того, кому на неё не похуй.
Тем вечером я подошел к маме и сказал, что нам надо поговорить. Отец был на работе, но мне нужна была именно мама. Я, путаясь в словах и краснея, спросил, есть ли у нее какая-нибудь старая обувь, которую она больше не будет носить, а выкинуть жалко.
Мама, удивившись, пошла к кладовке, а я поплелся за ней, стараясь не провалиться под землю от смущения. Мы разобрали половину кладовки и нашли лишь старые югославские балетки, в которых мамка ходила лет десять назад, почти неношеные полусапожки черного цвета на осень-зиму и папкин военный противогаз с мышиным говном внутри. Полусапожки были ей малы, но я лелеял надежду, что нога Алёнки поменьше, чем у моей мамы.
— Зачем тебе старая обувь? — спросила мама, склонив голову.
— Да мы там нуждающимся помогаем в школе. Вот и попросили принести ненужную обувь или одежду, — соврал я, сам не понимая, нахуя я это делаю. Мамка была понимающим человеком и вряд ли бы что-нибудь сказала, поведай я ей о настоящих причинах.
— Так давай я отцовские вещи переберу! — вскинулась мама, заставив меня вскочить со стула.
— Не, хватит, ма. Там сказали, типа женскую обувь и все. Если есть, — пробормотал я и, схватив обувку, помчался в коридор, чем чуть себя не спалил.
— Ты куда?! — охнула мама, увидев, как я одеваюсь. Пришлось снова врать.
— Да я к Шпилевскому отнесу. Они тоже там что-то собрали, у них сумка есть, а папка его поможет утром отнести все сразу.
— А, ну ладно, — с сомнением протянула мама. — Не задерживайся, Тём. Скоро ужинать будем.
— Ага. Я быстро, — крикнул я и вылетел на улицу.
Пересекая двор и подбегая к Алёнкиному подъезду, я почему-то вспомнил, что никого может не быть дома. Вдруг Алёнка с мамой где-то моет полы, а я только дверь поцелую. Придется потом оправдываться и снова брехать. Но, на мое счастье, Огурцовы были дома.
Алёнка, удивившись моему приходу, закусила губу, когда я, краснея, вытащил из-за пазухи два пакета с обувью и протянул ей. Тетя Наташа лишь улыбнулась, глядя, как я подаю Алёнке руку и помогаю усесться на старенький табурет возле входа, а потом разворачиваю пакет и достаю оттуда балетки и сапожки.
— Мама сказала, что выбрасывать жалко, а ей малы. На Блоху выносила, да никто не взял, — путанно объяснил я, от волнения пытаясь самостоятельно надеть балетки на ноги Алёнки. Та, истерично хихикнув, сконфузилась и закрыла лицо ладошками. — Они хорошие, правда. Сапоги мама почти не надевала.
— Молодец, Артёмка, — снова улыбнулась тетя Наташа. Я заметил, что её глаза блестят от слез, но она держалась. — Здорово как! Как на тебя, Алёнушка!
— Ага, — буркнула себе под нос Алёнка, рассматривая отражение в зеркале в прихожей. Она поджала дрожащие губы, искоса посмотрела на меня и тихо добавила: — Спасибо.
— Носи на здоровье. Если что еще найдем, я принесу, — ответил я и попятился к выходу. А когда вылетел на улицу, то еле успокоил бешено стучащее сердце. Горели щеки, уши… Да я весь, блядь, горел. Горел и ничего не мог с этим поделать.
Утром Алёнка пришла в школу не в своих громоздких, треснувших ботинках, а в маминых полусапожках. Осторожно вошла в класс и юркнула на свое место, на секунду задержав взгляд на мне и скупо улыбнувшись. Она пропустила мимо ушей замечание Панковой, мол у Алёнки деньги завелись, раз она обувку сменила. Промолчала и на едкий комментарий Зябы, что теперь ей пора спалить свою уродливую кофту и старую юбку. Весь урок она тихо сидела и улыбалась, изредка опуская взгляд, чтобы полюбоваться новой обувью.
А перед новогодними каникулами уроды оставили её без учебников. Началось все с подачи Панковой, которой Алёнка вдруг отказалась дать списать контрольную работу. Мне она потом объяснила, что сама была не уверена в правильности решения, но Панкову это не волновало. Она углядела в Алёнкином ответе вызов и, как истинный урод, решила наказать зарвавшуюся девку.
Панкова подбила Дэна, который шлялся за ней, как озабоченный кобель, и Кота украсть у Огурцовой все учебники и что-нибудь с ними сделать. Дэн, может, просто выбросил бы их на улицу, но Кот решил иначе. Пока Панкова с Дэном отвлекали Алёнку, наезжая на неё из-за контрольной, Кот схватил портфель Огурцовой и кинулся с ним в туалет. Там он вывалил все содержимое портфеля в толкан и еще ногами потоптался, утрамбовывая поплотнее. Коту этого оказалось мало, и он до кучи спустил воду, из-за чего учебники и тетрадки с красивыми конспектами превратились в бесполезную раскисшую бумагу. Алёнка, дождавшись вечера, попала-таки в мужской туалет и долго плакала, пытаясь вытащить учебники из вонючей мочи. Плакала она и по тому, что за несданные учебники в конце года полагался денежный штраф, а свободных денег у Огурцовых и так не было.
Меня в тот день не было в школе, и Алёнка рассказала об этом потом, когда мы сидели в читальном зале библиотеки и трескали бутерброды с сыром, прогуливая физкультуру.
— Они все равно бы тебе подлянку устроили, Алён, — тихо ответил я, когда сбивчивый рассказ Огурцовой закончился. — Им похуй, какие были причины. Ты залупнулась, они ответили. Уроды ебаные.
— Я вчера в книжный заходила. Учебники стоят дорого. Особенно биология, — всхлипывая, ответила Алёнка. Она, кусая нижнюю губу, смотрела на чудом уцелевшие тетрадки, которые не выпали из портфеля в унитаз. — Я попробовала старые высушить, а они рассохлись и развалились. Еще и квартиру завоняли.
— Придумаем что-нибудь, — хмыкнул я, гадая, хватит ли денег из банки на учебники. Хотя, тут к гадалке не ходи, один хуй не хватит. Ладно один купить. Но не пять.
— Что тут придумаешь. Мама и так еле держится, а если я скажу, что учебники испортили? — Алёнка не договорила и, всхлипнув, закрыла лицо ладонями. — Заебало, Тёмка. Не представляешь, как это все заебало. За что они со мной так, а?
Алёнка редко ругалась, но сегодня стало понятно, что и у железных людей есть предел.
— Выше нос, Огурцова, — вздохнул я и погладил её по плечу. — Придумаем что-нибудь.
Выход нашелся на следующий день, когда я перехватил Алёнку у входа в школу и, утащив в дальний угол стадиона, поведал ей свой план. План был простым, тупым и дерзким. Спиздить учебники из библиотеки.
— Нет! Ты что! Это же воровство! Чем ты лучше тогда? — возмутилась Алёнка, но я видел, что она ломается. В её груди тоже тлела обида: на тупого уебка Кота, на учителей, не видящих того, что происходит под носом, и на себя, не способную дать отпор оборзевшим уродам.
— Хорош выебываться, Огурцова! — грубо перебил её я. — Эти учебники потом вернутся в библиотеку в конце года. Какая, нахуй, разница? Считай, что мы не пиздим их, а берем попользоваться. Нам всего пять надо. Постоишь на шухере, а я все сделаю.
— Ладно, — сдалась она, но было видно, как Алёнке тяжело соглашаться на такое. Несмотря на бедность, у нее была и гордость, через которую она сейчас переступала.
После уроков я зашел в библиотеку со своим старым учебником по истории. У него недоставало семи страниц, и я постоянно откладывал обмен. Перед выдачей учебники не проверялись, и библиотекарша привыкла к тому, что ученики порой приносят учебники на замену. То страницы изрисованы и у питекантропов гитары в лапах, вместо дубин, то рядом с портретом Гоголя красуется огромное «Хуй» и нет половины страницы. Но меня интересовало другое. Где хранятся сами учебники.
Ленивая Ольга Сергеевна устроила хранилище аккурат за своей жопой и стеллажом с редкими книгами, которые выдавались к чтению только в читальном зале. Я давно точил зуб на учебник по истории 1905 года выпуска, но все никак не решался его спиздить. Сегодня он меня вообще не занимал. Была цель покрупнее.
— Сам либо вырвал? Папиросы крутить? — подслеповато прищурившись, спросила библиотекарша, когда я протянул ей учебник и рассказал, почему хочу поменять.
— Нет. Только увидел, — буркнул я максимально безразлично. Каждый в школе знал, что если начнешь спорить с библиотекаршей, она выебет тебе мозги первая. Без вариантов.
— Ага. Знаю, знаю, — проворчала она и, взяв мой учебник, отправилась за стеллаж. А потом, к моей радости, позвала меня, на что я совсем не надеялся. Подойдя, я увидел стопки с учебниками и в душе еще раз порадовался. Все, нужные Алёнке, были здесь. Надо только спиздить. — Давай, выбирай и смотри, шоб все страницы целые были.
— Спасибо, — ответил я и, выбрав наиболее новый учебник, бегло пролистал его. — Подойдет.
— Ага, — каркнула библиотекарша и, взяв меня под руку, направилась к своему столу. — Распишись, что получил, и иди.
— Я это… — на миг я задумался, а хороший ли сейчас шанс спиздить учебники. В библиотеке никого, дверь закрыта. Библиотекарша собралась обедать, а дверь закрыла по привычке, когда я вошел. Но я быстро решился, пока не пропал запал. — Ольга Сергеевна, а Большая советская тут стоит?
— Куда ж ей деться, — кивнула она. — По докладу чего надо?
— Да. Задали по истории России. Николая Второго проходим как раз, — соврал я, зная, что библиотекарша нихуя не следит за тем, что сейчас проходят в девятом классе. Поищите, пожалуйста, что-нибудь по этой теме.
— Потом зайди, обед у меня… — буркнула старая карга, но я сдаваться не собирался.
— Так я тихо, даже не помешаю, — максимально дружелюбно улыбнулся я. — Вам же виднее, столько всего знаете.
— Знаю, знаю, — улыбка и испачканные в помаде зубы показали, что лесть ударила точно в цель. — Ладно, сядь пока, пойду и поищу. Николай Второй?
— Ага… — я с трудом дождался, когда старуха съебется к дальним стеллажам, где стояла Большая советская энциклопедия и, вытащив из кармана свернутую турецкую сумку, кинулся к стопкам с учебниками.
Меня трясло и лихорадило от того, что творилось. Я натурально воровал у школы, и если Коломойская заметит, то пиздец наступит сразу. Мотнув головой, я собрался с духом и шустро покидал в сумку нужные Алёнке учебники, после чего, набрав воздуха в грудь, крикнул идущей ко мне библиотекарше, несущей три толстенные книги.
— Ольга Сергеевна, я тетрадку забыл. Сейчас сбегаю и вернусь. А вы пока пообедаете, как раз.
— Тю! — фыркнула та, бросая книги на стол и не замечая сумки у меня в руке. — Башку свою тупую не забыл?
— Не, — усмехнулся я. Успех окрылил и наделил наглостью. — Я быстро.
Понятно, что в библиотеку я не вернулся. Старая карга, в чем я был уверен, забыла обо мне сразу же, как закрыла дверь. После обеда она уберет тома энциклопедии на место, словно нашего разговора не было. Однако, идя домой, я чертыхнулся, вспомнив, что мог бы до кучи и учебник по истории 1905 года спиздить. Коломойская хуй бы заметила, что одна из редких книг пропала. Да и плевать. Главное, что я спер для Алёнки учебники.
Она ничего не говорила, когда открыла мне дверь и наблюдала за тем, как я опустошаю турецкую сумку. В её глазах снова блеснул стыд и тут же погас, словно Алёнка вспомнила, что стало причиной этого поступка.
— Тём… — тихо сказала она, поднимая с пола стопку учебников.
— Не за что, Огурцова, — адреналин почти весь сгорел, и сейчас меня натурально трясло, а лоб покрыл холодный липкий пот.
— Нет, Артём. Спасибо, — снова повторила она и её губы задрожали. — За то, что не такой, как они…
Я лишь кивнул на это, но благодарности не испытал. Вместо этого я задал себе вопрос, а если бы я был в тот день в классе. Остановил бы я Кота, который бежал в туалет, чтобы испортить учебники? Смог бы я пойти против уродов из-за Алёнки? Спиздить учебники, обманув слепую старуху, легче, чем пойти против них. Это я знал точно. А вот вопрос «смог бы» по-прежнему оставался без ответа.