Золотой в сиропе
Подвал НИИ Прикладной Метафизики преобразился. Эмалированные тазы убрали. Посреди кафельного пола теперь возвышался огромный, из матовой нержавейки, чан, похожий на молочную цистерну, которую изнасиловал самовар. От чана тянулись толстые, обмотанные брезентом шланги, уходившие куда-то в потолок. В воздухе стоял густой, приторный запах карамели, смешанный с запахом хлорки и озона.
Коленька, пришедший на смену, замер на пороге.
В центре чана, по грудь в густом, сиропообразном, янтарном рассоле с маркировкой «ГОС. ЛЮБОВЬ», стоял он. Золотой Голос.
Он был в полном сценическом костюме — белый, расшитый золотом и фальшивыми бриллиантами фрак, набриолиненные до состояния монолита волосы, на лице — застывшая, широкая, фарфоровая улыбка. Глаза его были открыты, но смотрели не на Коленьку, а сквозь него, в ту точку на стене, где облупилась краска.
Рядом с чаном, на складном стульчике, сидел Прохор Елизарович. Он держал в руках пульт с одной-единственной красной кнопкой.
— Опаздываете, Коленька, — беззлобно проговорил он, не отрывая взгляда от объекта в чане. — Процесс гомогенизации требует точности.
— Прохор Елизарович... — выдохнул Коленька, — что... что это?
— Стандарт номер восемь. Получение Сублимата Торжества. Незаменимая вещь в народном хозяйстве. Для повышения экстерьерных показателей патриотизма. Смотрите.
Прохор Елизарович нажал красную кнопку.
Из невидимых динамиков по подвалу ударил чистый, пронзительный, лишённый всяких обертонов звук — нота «ля» третьей октавы.
Золотой Голос в чане дёрнулся. Его фарфоровая улыбка не изменилась, но из открытого рта полилась ария. Не Ленского, не Калафа. Это была нечеловеческая, синтетическая ария, состоящая из одних только рулад, фиоритур и верхних «до». Звук был настолько мощным и чистым, что у Коленьки заложило уши, а на эмали его зубов, казалось, появились микротрещины.
Янтарный рассол «ГОС. ЛЮБОВЬ» вокруг тела пошёл пузырями. Он начал густеть и темнеть. Золотая парча на фраке певца стала медленно оплывать, как воск, растворяясь в сиропе. Блёстки и стразы отрывались от ткани и начинали кружиться в вязкой жидкости, как снежинки в стеклянном шаре.
— Вокальная вибрация определённой частоты, — буднично комментировал Прохор Елизарович, — выступает катализатором. Объект, по сути, саморастворяется в любви, которую эманирует. Он отдаёт себя без остатка, превращаясь в чистый концентрат праздника.
Пение становилось всё выше и пронзительнее, переходя в ультразвуковой визг. Костюм полностью растворился, обнажая мертвенно-белую, творожистую плоть, которая тоже начала подрагивать и таять, как кусок сахара-рафинада. А улыбка... улыбка оставалась. Она держалась на лице, как приклеенная, даже когда щёки под ней начали оплывать.
Наконец, визг оборвался. В чане остался только густой, тёмно-золотой кисель, в котором, как мухи в янтаре, застыли блёстки, стразы и несколько идеально белых зубов. Улыбка, отделившись от черепа, ещё пару секунд покачивалась на поверхности, а потом тоже медленно пошла ко дну.
Прохор Елизарович удовлетворённо крякнул и выключил пульт.
— Готово. Сублимат высшей пробы.
Он подошёл к чану, зачерпнул половником густую золотую массу и вылил на специальный охлаждающий поднос. Масса на глазах застыла, превратившись в хрупкий, сверкающий пласт, похожий на гигантский леденец.
— А... а что с этим делать? — пролепетал Коленька, чувствуя, как к горлу подкатывает вчерашний рассольник.
— Как что? — удивился Прохор Елизарович. — В дробилку его. А потом порошок в краску добавлять. Скоро же День Народного Единства. Фасады красить будем. Чтобы блестели. Чтобы люди шли и радовались.
Он отломил кусочек застывшего сублимата, понюхал.
— Радость, Коленька, должна быть видна. А уж есть она там внутри или нет — это вопрос не нашего ведомства. Бери лом, надо сковырнуть со дна остатки. Там самое ценное — концентрат улыбки. Он пойдёт на изготовление правительственных наград.