ya18lilit

Джонни пять лет. Потеряв свой любимый мячик, плачет он так, что краснеет мгновенно нос; мяч был подарен отцом и так много значит, что не оплакать его даже морем слез. Мама его обнимает и шепчет: "Тише, пусть этот мяч будет самой большой бедой, Джонни, мой мальчик, не плачь, все в порядке, слышишь? Завтра пойдем в магазин и возьмем другой". Джонни не хочет и слышать о магазине, хмурится, трет кулаками глаза, молчит. Мяч был красивый, со звездами, темно-синий. Папа на фронте уж года как два убит.

Джонни двенадцать. Руками схватив колени, в душном сарае он жмется в промокший сноп. В драке мальчишьей сосед, темноглазый Ленни, первым ударил и в кровь раскроил весь лоб; это не то чтобы очень, до смерти больно, только, позор, на глазах у знакомых всех... Джонни глотает слезинки со вкусом соли и вспоминает, как в уши врезался смех, лучше б, ей-Богу, убили совсем, чем так вот слушать насмешки и крики: "Какой слабак!", черт его дернул полезть с кулаками в драку... Точно, слабак, идиот и большой дурак. Кажется Джонни, что хуже и быть не может, в сено залезть бы, исчезнуть навек с земли... Бьет его мелкой и очень противной дрожью, что-то внутри, словно хворост в печи, горит. Эту беду не измерить ничем на свете, Джонни не знает, как жить, и к тому ж, зачем.

Джонни семнадцать, он ждет возле дома Летти, только она не приходит. Совсем. Совсем он ей не нужен: в кино на ряду последнем Ленни целует ее, обхватив рукой. Джонни казалось, что он ненавидит Ленни так, что хоть в стену вбивайся и хрипло вой, только теперь осознание вдруг пронзает: это не ненависть вовсе была. Сейчас, в землю фиалки втоптав, умереть желая, Джонни мечтает, чтоб в сердце огонь погас, Джонни теперь понимает, как можно злиться, как ненавидеть возможно до хриплых слез. Джонни сжигает дневник, и горят страницы, сам же скулит, словно грязный, побитый пес; все посвященья, стихи и признанья тлеют, пепел на землю слетает, ложится в снег. В жизни, пожалуй, не будет уже больнее, даже спустя десять лет или целый век.

Джонни за двадцать слегка, он хоронит маму. Больше не плачет мужчинам нельзя никак. Летти, жена, обнимает, а он упрямо губы сжимает, и мамин платок в руках. Мрачный священник читает свою молитву, Джонни не видит совсем ничего вокруг, словно желание жизни в упор убито, просто лишившись защиты знакомых рук. Хочется выть и кричать, но ни сил, ни права... Летти тихонько сжимает его ладонь, Джонни, чуть вздрогнув, лишь шепчет неслышно: "Мама...". Не угасает в подбитой душе огонь.

Джонни уже тридцать пять. Он целует Летти, папку с бумагами в кейс, покидает дом. В воздухе что-то свистит неужели ветер? Джонни вдруг дышит с огромным таким трудом: в сердце застряла, похоже, шальная пуля.

Он оседает на землю, роняет кейс, слышит сквозь шум: "Джон!", и позже чуть-чуть: "Папуля!", льется на пальцы дрожащие свет с небес. Джонни теперь понимает, что значит "больно", что значит "хуже не будет", и что "беда".

Он понимает (и гаснет в душе огонь), но...

Он никому не расскажет и никогда.


Автор: Annait.

Простите, если было.

Когда тест на беременность показал две полоски, ты повёл себя вполне достойно: сумел справиться с выражением лица и вместо того, чтобы сбежать вприпрыжку, чего тебе очень хотелось, просто честно заявил, что тебе надо всё хорошо обдумать. Сейчас мне стыдно это вспоминать, но я сама поначалу не особо хотела ребёнка. И если бы не врачи, напугавшие возможностью бесплодия, наверное, сделала бы аборт.

Когда спустя дне недели «обдумываний», которые я провела в бегании по врачам и литье слёз по тебе, ты позвонил, я была на седьмом небе от счастья. Если ты помнишь, я очень тебя любила. Ты привёз меня для «серьёзного разговора» к себе домой, где уже ожидали твои родители, и объявил своё решение: мы сдадим анализ ДНК, и если он покажет, что ребёнок действительно твой, то будет свадьба. Именно в этот момент я поняла, что не хочу за тебя замуж ни за какие коврижки. Просто потому, что если бы ты любил меня хоть чуточку, то не заставлял бы краснеть перед твоими родителями и не на секунду не усомнился в моей верности. А жить, играя в одни ворота, я не хочу. Конечно, мой отказ от этой безумно унизительной процедуры ты и твои родственники восприняли как признание в измене. И тот факт, что я не какая-то там подцепленная в клубе на ночь девочка, а твоя девушка на протяжении уже почти трёх лет, ничего не значил. Впрочем, мне действительно было уже всё равно: я не собиралась подвергать опасности своего ещё не рождённого ребёнка (а анализ околоплодных вод всегда связан с риском) только для того, чтобы кому-то там что-то там доказать.

Я пообещала никогда тебя не беспокоить и очень попросила сделать то же самое тебя. Но моему сыну уже год, а ты и твои родственники никак не забудут к нам дорогу. Да, я поставила в свидетельстве о рождении прочерк в графе отцовства и не собираюсь это менять. Не хочу, чтобы ты потом мог как-то повлиять на нас с сыном, например, запретив ему выезжать за границу. Мне ничего от тебя не надо. И не надо пытаться купить встречи с сыном через обещание алиментов и наследства. Неужели ты правда считаешь, что если бы я хотела что-то от вас получить, то постеснялась бы обратиться в суд?

Да, я считаю, что лучше никакого отца, чем такой. Если ты тогда смог вытереть ноги об меня, не считаясь ни с моими чувствами, ни просто с общечеловеческой моралью, что помешает тебе проделать то же самое с ребёнком? А ведь ему пережить тот факт, что он вдруг стал не нужен, будет гораздо тяжелее, чем мне. И это не бабская месть, как ты говоришь, это банальный страх. Мой лимит веры в твои обещания закончился.

Пожалуйста, убери от меня свою мать. Когда она набрасывается во дворе с сюсюканьем на коляску, мне хочется ударить её чем-то тяжёлым, желательно насмерть. Если бы её действительно интересовал внук, она бы с самого начала им интересовалась. Когда я лежала почти всю беременность на сохранении. Когда я рожала 19 часов, когда лежала в послеродовой инфекционке с осложнениями, а малыш находился в другом отделении, и посмотреть через дверь на него ходила моя мама. Но нет, все тяжести твоя мать предпочла пропустить, её интересует только поагукать и покачать коляску с мирно спящем младенцем. А это я с огромным удовольствием делаю сама.

И не надо угрожать мне принудительным установлением отцовства через суд. Опять-таки, если бы ты действительно чего-то хотел, то это были бы действия, а не слова. А пока тебе просто обидно, что я не сломалась, не стала тащить такого завидного жениха в загс, подталкивая пузом и не донимаю тебя ночными рыданиями в трубку. И ты меня задолбал!

Задолбалась общаться с глухими. Стараюсь делать вид, что не понимаю по-русски, но иногда не спрятаться.

Ребёнка год назад испугала мелкая собака, бросилась обниматься с заливистым лаем. Теперь все мелкие шавки вызывают у него панику. Сейчас ребёнку почти три года, ещё не взрослый. Заходим в лифт вслед за соседкой с такой вот мелкой собачкой в руках. Сын пытается паниковать. «Да брось ты, она маленькая и на руках у хозяйки, ты в безопасности», — успокаиваю, значит, дело привычное. Едем.

«Мама, я испугался собаки», — бормочет ребёнок. Повторяю текст о том, что собака на руках, что она маленькая, что она даже не смотрит в его сторону и вовсе им не интересуется.

И тут тётку прорывает:

— Раз он в сейчас таких маленьких собак боится, то что же из него вырастет?

— А его именно маленькая собака и напугала, больших он не боится.

— А зачем вы его приучаете их бояться? Что ж из него вырастет потом? Это же маленькая собака!

— (Шта?) С чего вы взяли, что я приучаю бояться?

— Ну вы же ему уже трижды сказали про мою собаку!

— Что ваша собака на руках и опасности не представляет. Это приучение бояться?

— А потом вырастают… Что из него получится, мамаша?

— (Закипаю.) Сударыня, какое вам дело до чужих детей? Следите за вашим детьми и собаками, а моего не троньте. Вас и вашу собаку никто не притеснял.

— Мои дети выросли уже! И внуки! С собакой ни погулять, потому что кругом дети, ни в лифт не зайти, потому что научили детей собак бояться. Утопиться нам, что ли? У нас тоже права есть! Детей своих нормально воспитывайте!

Напоминаю, ребёнку ещё нет трёх, он молча стоит и держит меня за штанину. Об испуге тихо пожаловался мне без истерик. В лифт зашёл тоже без истерик, только всё время ко мне прижимается.

— Да кто вас трогал-то с вашей собакой?! — срываюсь я.

17-й этаж, тётка выходит, осыпая меня проклятиями. Ребёнок в недоумении. Я тоже. Я так понимаю, это была глухая женщина, плохо читающая по губам. Иначе непонятно, как можно было таким образом трактовать мои слова.

И она не одна такая. Имя им — легион. Задолбали — мочи нет.

http://zadolba.li