Валькирия 90-х
У нас во дворе стоял деревянный домик с четырьмя пристройками по периметру. Терем этот был для детей, но его облюбовали и взрослые. Взрослыми для нас, первоклашек, были старшики – восьмиклашки и дальше по школьной иерархии. Целая банда тринадцатилеток летними вечерами забредали внутрь теремка и растворялись там в клубах сигаретного дыма под ударные звуки смеха. Домик мычал и смотрел на раскинутый вокруг него двор глазами шпаны, был их крепостью, больше – логовом. Каждый вечер одна из стаек старшиков устремлялась к деревянной крепости, пока свято-место еще пусто, или кружили шакалами, претендуя на следущность.
Такая борьба за деревянный замок впечатляла нас. Мы изучали поведение сильных и хотели быть ими. Терем стал долгожданным трофеем, а желание быть в его стенах – отчаянной целью.
Днем – богатырский терем для игры в салочки, вечером - неприступная крепость – отчаянных душ.
Лично я не знаю, чего жаждала больше, знала, что хочу, чтобы это место сделало меня кем-то особенным. Деревянный домик вечером отливал сине-красными бликами от разрезающих двор светом фар, каждый узор наличников напоминал изысканное кружево пряничного домика, а смежные метровые коридоры – виделись воображению - бесконечными, сотворенными из ветвей мирового древа Иггдрасиль.
Однажды, я пришла к дому совсем не вовремя, совсем одна и совсем несчастной. Мне хотелось наказать родных, что уехали, без меня, на дачу, оставив с бабушкой и тонной инородной для лета домашки. Я злилась на свою лилипутную банду, что собралась у Гошки, опять-таки, без меня. Одиночество и злость одновременно пугали и уничтожали меня, от этого мне хотелось наказать их, проучить, чтобы они поняли, что я не вращаюсь на их орбитах. Дом приманил меня звуками, приковал решимость к деревянным пространствам, наматывая траекторию моего движения к каждому своему мрачному уголку.
Я застыла перед его темным входом, не смея ступить за порог. Голосом, паразитирующим в его стенах, кто-то рявкнул:
- Что забыла?
Я не нашлась, что ответить в моменте, протянула фонарик и швейцарский ножик, что стащила из ящика бабушки: подарок дедушки Саввы.
Рука-язык схватил мое запястье и притянул к порталу ближе, забрал дары, следом выплевывая Ярика – личного домового.
- Ну и? Чё надо? Тебе спать не пора?
- Хочу с вами. Быть тут.
Ярик обернулся на дом, глядя в его темноту, словно спрашивая у избы разрешения. Казалось, что мгновение затянулось, а после налитая сталью рука схватила меня за грудки, втягивая в мрак обиталища. Я зажмурилась.
«Вот, свершилось!» - пронеслось в моей голове – «Дом принял меня. Сейчас я узнаю его секреты. Я стала особенной».
Ворох ожиданий рассыпался. Внутри стоял гвалт голосов, пахло чем-то грязным и неприличным. Я медленно разомкнула глаза, привыкая к свету фонарика, обнаружила пятерых худощавых «домовых» из 8 «д», нагло меня разглядывающих и перекидывающих друг другу мои дары.
В комнате 1,5х1,5 не было ничего примечательного, облупившаяся краска на темно-серых бревнах, надписи «Здесь был Жека и Кабан», обугленные тени чужого присутствия и прочий мусор.
Реальность накинула удавку на душу юной валькирии, таща по коридорам разочарования еще дальше от Вальхаллы: детские грезы пали в неравном бою, разрушая всю прелесть деревянного зодчества.
В этих четырех стенах под низкой крышей и скрипом половиц осталась «маленькая слабая я», пока «я новая» уносила ноги, давясь слезами стыда и разочарования.
В конце лета домик с пристройками снесли.