StakanizatoRRR

Сегодня хороший день. 10 сентября, 7 часов 26 минут утра. С неба не льет. Температура около 20 по Цельсию. Уровень радиационного фона 0,8 микрозиверт. УФ излучение в норме. Ветер северо-восточный, 5 м/сек. Можно безопасно выходить на улицу. Зак докурил «козью ножку», свернутую из пожелтевшего газетного листка и аккуратно погасил тлеющую бумагу в пепельнице, залив ее остатками вчерашнего чая из почерневшей от времени кружки с изображением статуи свободы. Посмотрел на запыленный монитор камер наружного наблюдения. На первый взгляд все спокойно. Стрелки датчиков движения, установленных у входа, едва заметно колыхались около нуля, указывая только на естественные шумы. В ультрафиолетовом диапазоне тоже было спокойно, живых существ во дворе не наблюдалось. Зак посидел еще несколько минут за столом, затем, кряхтя, встал, разминая затекшие ноги, с хрустом потянулся, и стал собираться на улицу. Свободные вытертые джинсы с самодельными дополнительными карманами для магазинов, видавшие виды, но еще довольно крепкие берцы, потерявшая от частых стирок цвет, футболка с неразборчивой надписью, старенький бронежилет, поверх него легкая куртка цвета хаки, кепка с большим козырьком и солнцезащитные очки. Зак тщательно застегнул куртку на все пуговицы. К обмундированию он относился трепетно, понимая, что в случае внезапного бегства, любой, неаккуратно торчащий кусок ткани, обязательно зацепится за какую-нибудь железяку, дверную ручку, крючок или обломок доски и будет стоить жизни. Оружие Зак привык готовить с вечера. Вычищенный и смазанный АК-74 с перемотанным изолентой, треснувшим прикладом стоял возле кровати. Зак привычно взял автомат в руки, снял с предохранителя, передернул затвор и, направив ствол в сторону тускло горящей лампочки, нажал на спусковой крючок. Услышав сухой щелчок, он удовлетворительно кивнул, поднял вверх рычаг предохранителя и пристегнул снаряженный магазин. Проверив крепление и состояние ремня, Зак перекинул его через левое плечо так, чтобы автомат оказался за спиной, стволом вниз. Придирчиво осмотрев себя в зеркало, Зак застегнул на пуговицы карманы куртки, пристегнул к правому голенищу штык-нож в пластиковых ножнах, распихал оставшиеся три магазина по карманам штанов, последний раз внимательно посмотрел на монитор, и, не обнаружив ничего необычного, пошел открывать дверь.

От яркого солнца на очках заиграли блики. Постояв пару секунд на крыльце, Зак осмотрелся по сторонам, затем, убедившись, что никого рядом нет, повернулся к двери и закрыл ее на два внутренних замка. При этом он действовал только левой рукой, правой сжимая рукоятку снятого с предохранителя автомата.

- Привет, Зак! – Зак вздрогнул от неожиданности и резко обернулся, едва не выстрелив. У калитки стояла толстая Полли, - ты как всегда в такую рань и уже на работу! Никак не могу привыкнуть, что ты таскаешь с собой эту страшную штуку, - Полли показала пальцем на автомат, - Как твоя Магда поживает? Что-то давно ее не видно…

- Привет, Полли, - Зак убрал автомат за спину, сунул ключи в карман и направился по дорожке к калитке, нацепив на лицо доброжелательную улыбку, - Магда сдохла еще в прошлом году. От старости. Хорошая была собака.

Зак прошел мимо улыбающейся неестественной улыбкой женщины, не поворачиваясь к ней спиной, аккуратно закрыл калитку на замок и направился вдоль 30-ой улицы по направлению к зданию мэрии. Полли прокричала что-то вслед, но Зак не расслышал. Ветер гнал по улице мусор, старые полиэтиленовые пакеты, обрывки газет и использованные пластиковые стаканчики. На углу 30-ой и проспекта Свободы, опершись спиной о шершавую стену закрытого магазина «For Lades» за витриной которого красовались облупившиеся манекены женских фигур с остатками нижнего белья, как всегда сидел Герберт. Увидев Зака, он лениво махнул рукой:

- Погода нынче хорошая!

- Да, - ответил Зак, внимательно глядя в глаза Герберту, - погода ничего себе так…

- Полли говорит, что и завтра погода тоже будет хорошей, - Герберт, опираясь руками в драных вязаных перчатках об асфальт, встал сначала на колени, а потом, кряхтя поднялся на ноги, - а то от дождя у меня ревматизм начинается…, - он протянул руку Заку, постоял несколько секунд в ожидании рукопожатия, не дождавшись, неловко сунул руки в карманы и тихо пробормотал: - и послезавтра, наверное, тоже будет…

Герберт, по-видимому, был самым старым жителем поселка. Зак помнил его еще когда был пацаном и с тех пор он, казалось, совершенно не изменился. Все те же драные перчатки, та же засаленная армейская куртка, даже картонка, на которой Герберт занимал свое привычное место на углу 30-й и Свободы, была вроде бы та самая. Зак улыбнулся, махнул ему рукой и направился дальше. До мэрии было еще полтора квартала. За это время ему встретились Мрачный Эл, Эмма с двум грудничками в коляске, сварливый Гусейн и еще несколько жителей. Со всеми ними Зак вежливо здоровался, отдавая салют левой рукой, при этом, правой рукой придерживая автомат, положив большой палец на предохранитель.

Мэрия встретила Зака привычной прохладой. На месте дежурного его встретил охранник Боб. Боб был огромным, более двух метров роста и почти двести килограмм живого веса парнем с лицом олигофрена. Флегматично посмотрев на Зака, он буркнул нечто, отдаленно напоминающее приветствие, и вернулся к затертому до дыр журналу Play Boy более чем десятилетней давности. Зак поднялся на второй этаж, налево, до конца коридора, к радиорубке. Огляделся. Вокруг никого. Железная дверь, покрытая местами почерневшей от времени, темно-зеленой краской закрыта на внутренний замок, но у Зака уже давно была своя копия ключа. Войдя внутрь небольшого помещения с заколоченными окнами, он закрыл дверь изнутри, повернул ключ на два оборота, и, тяжело дыша прижался к двери спиной. Зак чувствовал, что-то не так. Что-то сегодня странно на улице. Не так, как обычно. Переведя дыхание, он подошел к радиостанции, включил питание, надел наушники, поправил микрофон и покрутил рукоятку настройки:

- Центральный, центральный, здесь Север-2, прием.

В эфире только треск помех.

- Центральный, Майя, здесь Север-2, прием.

Не дождавшись ответа, Зак посмотрел на часы. Без двух минут девять. Что ж, подождем... Зак откинулся на спинку стула и стал перебирать валяющиеся на столе и уже на тысячу раз прочитанные журналы «Радио». Голос в наушниках заставил его вздрогнуть:

- Север-2, это Центральный. Привет, Зак, голос у Майи был какой-то уставший.

- Привет, Майка! Что замученная такая? – как всегда, услышав любимый голос, Зак расплылся в улыбке, - устала?

- Да, понимаешь, вчера тревога была. Всю ночь поспать не удалось.

- Так отдохнула бы сегодня…

- Я соскучилась. Понимаешь. Мне очень тебя не хватает… Помнишь, как мы познакомились?

- Конечно! Ты не могла разобраться, как работает гарнитура, и я двадцать минут слушал как ты сопишь, и сама с собой ругаешься. Я еще подумал, что ты сумасшедшая.

- Ага! «Девочка, позови кого-нибудь из взрослых!» – передразнила Зака Майка и засмеялась.

Зак прекрасно помнил их первое знакомство. Это было более пяти лет назад. Он тогда только что смог добраться до радиостанции и долго мониторил эфир, пытаясь связаться с каким-нибудь из поселков сектора. Несколько недель безуспешных попыток уже практически оставили всякие надежды, но вот, на частоте Центрального помехи прервались сначала покашливанием, потом шорохом отчаянным тонким голоском: «…да как же эта трахома включается?!..» Все эти пять лет Зак и Майка общались почти каждый день, за редким исключением. За это время они стали близки. Да и как могли не стать близки единственные два человека… Других, настоящих, ни Зак ни Майка так и не нашли.

- А что за тревога? – спросил Зак, - сломалось что-то?

- Не знаю. Вроде все было нормально. Потом как загудело! Я дома свет выключила, забилась в угол. Страшно было. На улице крики, тени мелькают, лучи обшаривают все дома. Потом слышу, дверь в доме рядом выбили. Потом в мою ударили, но она устояла. Не стали ломать почему-то. Повезло, наверное.

- Повезло, - Зак тяжело вздохнул, - я очень переживаю за тебя. Надо принимать решение. Надо выбираться в Нейтральный.

- Нейтральный ведь так и не ответил. Страшно!

- Я все продумал. У меня есть хороший план. Надо только выбрать подходящее время. Думаю, что лучше всего уходить зимой. Ниже радиоактивный фон. В Нейтральном должно быть что-то. Это же Нейтральный!..

- Я люблю тебя!

Я тебя тоже люблю! – Зак прикрыл глаза и в который раз представил себе Майку. Он ни разу не видел ее в глаза, но почему-то точно знал, как она выглядит. Он представлял себе ее очень подробно, как будто видел ее много раз. Возможность разочарования даже не приходила ему в голову.

В этот день они болтали дольше обычного. Обсуждали план побега, мечтали о будущем, о том, как было бы здорово, чтобы в Нейтральном жили люди. А если и нет, что ж, пойдем дальше. В другой сектор. По другим поселкам…

Раздались глухие удары в железную дверь радиорубки. Спина Зака покрылась холодным потом. Этого он никак не ожидал. Ну уж, по крайней мере, точно не сегодня. Удары были ритмичными и сопровождались монотонным голосом Боба: «Выявлено нарушение сценария. Сержант Закари Кросс. Немедленно пройдите к режиссеру для коррекции. Немедленно пройдите к режиссеру для коррекции. В противном случае, ваша роль будет переназначена другому исполнителю. Повторяю. Выявлено нарушение сценария…».

- Мне надо идти, дорогая, - прошептал в микрофон Зак, - тут небольшая проблемка образовалась. Давай завтра, как всегда.

- Что-то серьезное?

- Нет, не думаю. Небольшой сбой в сценарии.

- Хорошо. Тогда до завтра. Целую!

- И я тебя целую. – Зак отключил радиостанцию, снял автомат с предохранителя и потихоньку начал поворачивать ключ в замке. Один оборот. Еще половина. Дождавшись окончания очередной серии ударов, на слове «Незамедлительно…», Зак резко повернул ключ, дернул дверь на себя и оказался нос к носу с рассерженным Бобом. Лицо охранника было налито кровью, рот перекошен. Зак нырнул под правую руку, пропустив удар над левым плечом, и прошил автоматной очередью этот ходячий шкаф. Звук выстрелов в закрытом помещении больно ударил по перепонкам, на пару мгновений оглушив Зака. Боб упал лицом вниз, замер на пару секунд, затем повернул голову со сломанным от удара носом в сторону Зака и пробормотал: «Выявл… наруш.. сценария…». Зак перепрыгнул через тело, выскочил в коридор и бросился к лестнице. Когда он уже спустился на первый этаж, включилась система оповещения: ««Выявлено нарушение сценария. Сержант Закари Кросс. Немедленно пройдите к режиссеру для коррекции. Немедленно пройдите к режиссеру для коррекции. В противном случае, ваша роль будет переназначена другому исполнителю.». На улице перед мэрией собрался, похоже, весь поселок. Толстая Полли, выказывая неестественную для ее фигуры проворность, подбежала и схватила Зака за руку:

- Пошли к режиссеру, маленький засранец! Там тебя быстро научат, как добрых людей своей пушкой пугать!

Еще несколько человек с разных сторон бежали к ним. Остальная толпа просто стояла и смотрела на происходящее. Зак вырвал руку из жирных пальцев Полли, перехватил поудобнее автомат и ударил прикладом ей в лицо. Пока Полли падала навзничь, нелепо махая руками, Зак дал пару длинных очередей поверх толпы, и, не дожидаясь реакции бросился бежать. Слева между стеной и палисадником свободный проход. Толпа молча бежит за ним. Пробежка вдоль стены, пустырь, заброшенный кинотеатр. Холодный ветер свистит в ушах обжигает лицо и свистит в ушах. Сердце готово выскочить из груди. Убегать уже приходилось, но такого громкой заварушки за все пять лет еще ни разу не было! Вот где пригодились и подгонка снаряжения, и педантичность в отношении к оружию, и доскональное изучение окрестностей. Зак бежит к дому, стараясь пользоваться только проулками и дворами. При этом то тут, то там наперерез ему выскакивают люди, стараясь преградить дорогу, поймать его за одежду, или еще каким-либо способом остановить бег и дать возможность толпе увлечь его в нужное место. К режиссеру. Зак не знает, кто такой режиссер и есть ли он вообще, а если есть, то где? Здесь? В другом поселке? В другом секторе? Он управляет всем…

- Сюда! Давай сюда! В подвал! – это Герберт. Зак на секунду замялся, но выбора у него, похоже, не было. Протиснувшись в тесное окно подвального помещения магазина, Зак упал на покрытый мусором пол. Следом протиснулся Герберт.

- Направо, там люк, по лестнице вниз – прохрипел Герберт.

Спустившись по лестнице, Зак оказался в просторном, ярко освещенном зале. Посредине зала располагался огромных размеров стол с кучей светящихся кнопок, рукояток, разнообразных цветных лампочек и прочих органов управления. Стены зала увешаны длинным рядом огромных цветных мониторов, передающих видео с разных районов, улиц и даже дворов. Зак растерянно хлопал глазами и ловил ртом прохладный, и на удивление, свежий для подвала, воздух. Герберт махнул рукой в сторону массивного кожаного кресла у стены:

- Садись. Сейчас чаю налью и поговорим.

Зак машинально сел в кресло, поставив автомат между ног, прикладом на пол. Из подголовника кресла бесшумно показался кончик медицинской иглы, вонзился в основание позвоночного столба, парализующий препарат потек в кровь, и тело быстро начало неметь. Зак дернулся, попытался встать, но ни руки, ни ноги не слушались. Работала только голова. Сознание оставалось ясным, но пошевелиться он не мог. Со злостью Зак повернулся к Герберту:

- Ты кто такой? Что ты наделал?! Зачем?

- Ты нарушил сценарий. – Герберт улыбнулся. Он стоял перед Заком засунув руки в карманы, и с интересом рассматривал его. Длинные седые волосы были грязными и спутанными. Они сосульками свисали по обеим сторона покрытого въевшейся грязью, морщинистого лица, - ты провел в радиорубке на тридцать две минуты дольше, чем было запланировано. Боб не проводил тебя вовремя и не вышел в туалет. Джимми не смог украсть у него журнал. Эльза не отхлестала Джимми мокрым полотенцем, отчего Джимми не опоздал в школу и на уроке истории плюнул жеваной бумагой в отличника Тома. Преподаватель Элен отвлеклась на разбор этой проделки и не вызвала к доске Грэга. Грэг не получил заслуженной пятерки и придя домой, устроил истерику. Мать Грэга, Анна, не сдержалась и выпила больше обычного. Она перестала себя контролировать и зарубила топором бьющегося в истерике сына. У меня и так не хватает актеров, а тут еще Грэг, Боб, Полли точно пойдет на больничный! Ты нарушил мой сценарий!

- Так ты режиссер? – прохрипел Зак.

- Ну конечно! А кто же я по-твоему? Режиссер и есть!

- А я твой актер?

- А ты мой актер. Вернее, один из актеров. Из многих актеров.

- Но я же человек! Человек! А они куклы! Все кроме меня куклы!

- Ну и что? Какая разница? Человек, н человек… Все должны соблюдать сценарий!

- А Майка? Как же Майка? Она же из Центрального! Мы планировали уйти в Нейтральный! Ты же меня отпустишь? Зачем мы тебе?

- Майки нет. Это просто голос. Это просто твой стимул на выполнение сценария, а значит – это часть сценария. Центрального тоже нет. Нейтрального нет. Это…

Внезапно Зак обратил внимание, что чувствительность рук постепенно возвращается. Аккуратно, стараясь не привлекать внимание ходящего из угла в угол Герберта, он стал разминать кисти рук. Грег продолжал рассуждать про сценарий, но Зак уже не слушал, гнев переполнял его. Как может этот бомжара указывать ему! Человеку! Как он смеет вмешиваться в его жизнь! Почувствовав, что руки достаточно подвижны, Зак схватил автомат, который так и остался стоять у него между ног, передернул затвор и выпустил длинную очередь. Герберт осекся на полуслове и удивленно уставился сначала на Зака, потом на расцветающие бутоны пулевых ран на грязной военной куртке. Последними его словами были: «Ну, дурак…». Зал наполнился газом. Свет погас.

Внимание! Перезапуск сценария. Сержант Закари Кросс, живущий в выдуманном им же постапокалипсическом мире, в котором все остальные жители – куклы, собирается в мэрию для переговорной с живой девушкой Майей из Центрального. Толстая Полли не может полноценно участвовать, поэтому она играет за Майю. Поехали!

Stakanizator.

Глава 1.

Тусклая пыльная лампочка, висящая высоко под потолком серой бетонной коробки комнаты 411 мигнула, и загорелась ярче, выхватив своим ореолом свисающую в углу потолка пыльную бороду паутины. Наступило очередное, как две капли воды похожее на сотни предыдущих, утро. Население комнаты постепенно пробуждалось. Васька – бородатый мужик лет сорока, завис, сидя на кровати и держа в руках серый носок. Кровать его была самой дальней в комнате, и, с его неторопливостью, в уборную он традиционно попадал самым последним. Колясик, юркий пацан лет двадцати, казалось, только и ждал подъема. Он резво откинул одеяло, ловким движением выхватил из тумбочки полиэтиленовый мешок с мыльно-рыльными принадлежностями, смахнул висящее на спинке кровати полотенце, и набегу, поправляя шлепки, первым устремился к туалетной комнате. Из-за двери, сквозь журчание, донесся стон облегчения. Колясик включил воду в раковине, и крикнул так, чтобы было слышно всем в комнате:

- Мужики! Сегодня горячую дали! Ка-а-а-айф!

Григорий неторопливо подошел к двери, из-за которой слышалось довольное фырканье умывающегося Колясика, присел на корточки, облокотился спиной о выкрашенную серой краской стену и умиротворенно прикрыл глаза. Эту ночь он опять почти не спал и теперь чувствовал себя окончательно разбитым. Вместо сна он периодически впадал в какое-то оцепенение, когда мысли путались и утекали в самом неожиданном направлении. Периодически оцепенение прерывалось резким выбросом адреналина, тело покрывалось холодным, липким потом, и, казалось уже подкравшийся сон, снова отступал. Григорий хотел побыстрее умыться и, пойти в буфет, выпить пару кружек крепкого, ароматного кофе, который изумительно варил штатный повар блока E, Ахмат. Комната наполнилась громкими голосами остальных двух жителей: Пашки и Степана Евгеньевича. Это была странная, какая-то неестественная дружба двух абсолютно разных людей. Пашке было около тридцати лет. Он был высоким, крепким, вечно улыбающимся парнем, с огромной копной ярко-рыжих волос, конопатым, смеющимся лицом, крепкими, покрытыми густой рыжей порослью и веснушками ручищами, с ладонями, размером как ковш экскаватора. Он проснулся, как всегда, в отличном настроении и сходу начал подначивать Степана Евгеньевича - тучного мужичка неопределенного возраста с морщинистым лицом, густыми усами и абсолютно лысой головой:

- Евгеньич! Ты, что, дружище, с утра такой помятый? У тебя даже усы дыбом встали!

- Зато ты, вон, козлом скачешь! Вот откуда в тебе столько позитива? Как у молодого спаниеля. Ну ничего, ничего. Вечером я тебе настроение то попорчу. – Степан Евгеньевич похлопал ладонью по лежащей на тумбочке шахматной доске. – Думаю, сегодня ты спать ляжешь с сухим счетом 5:0.

- Да, ладно! Ты за одну ночь играть научился? Эй, Гриха, - Григорий приоткрыл глаза и посмотрел на веселящихся друзей, - посмотри на этого урюка! Выигрывать он собрался!

Пока шла перебранка, Колясик выскочил из туалетной комнаты, и, ни на кого не глядя, начал суетливо одеваться. Григорий зашел в полутемный туалет с покрытым ржавчиной унитазом и чугунной раковиной. Угол туалетной комнаты был отгорожен шторкой, за которой располагалась встроенная в стену душевая лейка. Пол в этой части комнаты был наклонным, и вода, которая должна была уходить в традиционно забитый слив, растекалась по полу мутной лужей, от чего под ногами неприятно хлюпало. Сидя на унитазе, Григорий думал о постигшем его в последнее время недуге. Он уже пять лет жил в блоке E. За это время сменил несколько комнат и пару раз менял профессию. Сейчас он работал электромонтером на нулевом уровне. Работа была интересная, можно даже сказать творческая. Оборудование в блоке было сравнительно новым и работало в принципе исправно, но всегда имелась куча нюансов в виде погрызенных крысами кабелей, сгоревших предохранителей и вышедших из строя автоматов. Однако, после двух месяцев ежедневных спусков на нулевой уровень, Григорий стал замечать за собой случаи нарушения сна. Первое время он просыпался часа в четыре и до утра лежал, глядя в потолок, и ожидая сигнала на подъем. Примерно через пару месяцев ситуация ухудшилась. Теперь уже если и удавалось за ночь поспать часа три, то, считай, крупно повезло. Последнее время со сном была совсем беда.

Григорий закрыл кран душевой, брезгливо ступая, вышел на сухой участок и начал вытираться казенным полотенцем. Тонкое полотенце почти не впитывало воду, размазывая ее по телу. В дверь нетерпеливо постучали:

- Гриха, ну ёб твою мать! Ты там что, веревку сожрал?! – Степан взоржал со своей бородатой шутки, - высрать никак не можешь?

- Щас, - пробурчал Григорий натягивая трусы, - выхожу уже. Не барабань.

В буфете, который располагался на 30-ом уровне, было немноголюдно. За одним из столиков сидели Колясик и мутный тип по кличке Зигмунд с 12 уровня. Они вполголоса обсуждали какие-то дела. Столик был сервирован двумя тарелками яичницы с колбасой и двумя бумажными стаканчиками кофе. Колисяк, по обыкновению вертлявый и суетной, елозя на пластиковом стуле, всё время оглядывался по сторонам. Заметив Григория, он отвел глаза и, сделав вид, что жутко занят неимоверно важным разговором, после чего, перейдя на шёпот, он импульсивно стал что-то объяснять Зигмунду, активно жестикулируя пластиковой вилкой. Зигмунд выглядел помято. Он, казалось, не совсем понимал, чего от него хочет Колясик. Рот его был слегка приоткрыт, а мутные глаза инстинктивно перемещались за кончиком вилки, описывающей перед его лицом замысловатые вензеля. По всей видимости, Колясик поймал Зигмунда в буфете и начал грузить своими странными идеями.

Григорий подошел к стойке, за которой горой возвышался колоритный кавказец средних лет, Ахмат. Завидев Григория, Ахмат вышел из-за стойки ему навстречу, обнял и по-дружески похлопал по спине:

- Доброе утро, уважаэмый! Апять пльохо виглядишь! Ты, это… скажи, если надо, я хароший ганджубас достану, враз вшторит! – с чудовищным акцентом проговорил Ахмат. Сквозь густую черную бороду показался ряд белоснежных, идеально ровных, обнаженных в улыбке зубов.

- Не… - улыбнулся в ответ Григорий – не надо ганджубас, дорогой. Я уж как ни будь так…

- Ну смотри, как хочешь, – акцент пропал, как по волшебству, – давай я кофе тебе налью, что ли. Знаешь, мне вчера такую вещь принесли, – Ахмат начал колдовать с начищенной до зеркального блеска медной туркой, – вот, посмотри. Опустив руку за стойку, он достал наружу тонкую книгу в потрескавшемся глянцевом переплете. Обрез бумаги был желтым от времени, но оставался идеально ровным. Григорий взял книгу и вгляделся в полустертое название, на черном фоне готическими буквами было выведено название: «Коридоры проклятого мира. Путеводитель» автором книги был некто профессор Кошкин. Григорий открыл книгу на середине и начал читать текст: «… без очков с затемненными стеклами идти будет опасно. Можно и зрение потерять. Так же следует внимательно отнестись к выбору обуви, поскольку температура поверхности пола местами достигает до девяносто пяти градусов по Цельсию. Наша группа использовала асбестовые накладки на подошвы, а очки мы изготавливали из кусочков прокопченного стекла. Никитин, испугавшись мелкого жарка, выскочившего прямо ему в лицо из-за трубы, проходящей по всей длине коридора, оступился, упал на колени и получил сильнейшие ожоги. Встать он не успел. Его тут же облепила куча жарков, отчего Никитин покрылся волдырями и умер в страшных мучениях. Его предсмертные крики до сих пор мучают меня в ночных кошмарах.

Нам удалось поймать одного жарка. Это небольшое, сантиметров сорок в высоту, существо, покрытое блестящей, раскаленной докрасна, броней. У него цилиндрической формы голова, на которой расположены два носовых отверстия и большие черные линзы глаз. Ротового отверстия на голове нет. По-видимому, жарки питаются иным способом, нежели люди, а звуки издают через носовые отверстия. Руки и ноги покрыты красной, морщинистой кожей. Брумен попытался вскрыть броню и добраться до тела жарка, однако только обжог руки. Жарк отчаянно вырывался и кричал явно членораздельно, но на незнакомом нам наречии. Его трехпалые руки оказались неожиданно сильными, чтобы без особых усилий согнуть отвертку Брумена, которой он пытался подцепить броню. Кончилось тем, что мы закрыли пойманную тварь в металлический контейнер для образцов, где он неожиданно быстро умолк и, почти сразу, испустил дух. Мертвый жарк остыл и Брумен снова попытался отколупнуть броню погнутой отверткой. Броня рассыпалась в порошок, а тело жарка растеклось по контейнеру липкой зеленой субстанцией. Брумен потрогал ее пальцем, после чего, до конца экспедиции испытывал неконтролируемые приступы кровавого поноса, а сразу после возвращения, помер.

Я заметил, что после экспедиции в коридор А8-B10 у меня, равно как и у остальных выживших членов экспедиции: Ласточкина, Грубера и Ли, стало сильно падать зрение. Думаю, это результат воздействия неизвестного нам излучения, выжигающего сетчатку. Доктор Инскинс, обследовавший наше зрение, уверяет, что никаких патологий нет, и предполагает психосоматику. Очень сожалею, что нам так и не удалось добыть живого жарка, поскольку кроме А8-B10 нам такие экземпляры более не встречались. Они внешне несколько похожи на «хОров» - обитателей подземных уровней блока F, но те имеют обычную температуру тела, и у них отсутствует блестящая броня. Голова такой же формы, но с большим ротовым отверстием, расположенным чуть ниже носовых. Кроме того, они вполне сносно говорят на иврите.

Остается загадкой назначение трубы, проходящей по всей длине коридора. Если прислушаться, то изнутри доносится глухое бормотание. Иногда можно разобрать отдельные слова и, даже, фразы, такие как «…расширение потока восприятия…», «…неопределенный колебательный контур…», и совсем непонятное «…спектральный анализ влияющего излучения…». Ни на восьмом уровне блока А, ни на десятом, блока B никаких труб нет, входы в коридор совершенно обычны. Ли считает, что коридоры находятся в ином измерении, нежели сами жилые блоки, и возможно, по трубам передается информация от одного нерезидента нашего измерения, другому. Ввиду отсутствия альтернативных мнений, мы решили остановиться на этом, и принять его, как официальную теорию. Хотя у Ласточкина и были какие-то идеи на этот счет, но сформировать их во что-то более-менее стройное он не смог.

Примечание: «Считаю необходимым организовать повторную экспедицию в коридор А8-B10 с целью более подробного изучения обитающих там жарков и вскрытию трубопровода для более глубокого его изучения».

На этом свой отчет об экспедиции в коридор А8-B10 считаю оконченным.»

Григорий поднял глаза на Ахмата. Улыбка уже сползла с его лица, взгляд был серьезным и внимательным.

- Ну, как тебе? Впечатляет?

Григорий еще раз посмотрел на обложку книги, инстинктивно заложив пальцем открытую ранее страницу. «Коридоры проклятого мира».

- Я… - начал было Григорий, но в горле запершило, и он закашлялся. Отхлебнул кофе из протянутой Ахматом фарфоровой чашки, и снова посмотрел на Ахмата, - я не знаю, что это, но, чувствую, что это как-то связано с нами – хрипло проговорил он. – Где ты это взял?

- Принесли. – улыбнулся в ответ Ахмат. – Добрые люди принесли. Могу дать почитать, но с условием…

- С каким условием? – нетерпеливо спросил Григорий.

- Мы это должны обсудить. Потом. Мне очень важно твое мнение о прочитанном, – Ахмат положил руку Григорию на плечо и заглянул ему в глаза, – договорились?

- Договорились – коротко ответил Григорий и, спрятав книгу под рубаху, торопливыми глотками стал допивать ароматный кофе.

Ахмат считал кощунством такое отношение к благородному напитку, но лишь покачал головой и проводил взглядом удаляющуюся фигуру.

На выходе из буфета Григория поджидал Колясик. Григорий прошел мимо, но Колясик увязался за ним. Колясик работал в милиции и Григорий его недолюбливал.

- Чо тебе этот чурка дал, а? – Колясик сплюнул на пол и вытер нос тыльной стороной ладони. – Давай, показывай!

Григорий ускорил шаг к лифту, но Колясик не отставал.

- Ну чо молчишь? Колись давай! Стоящая вещь, я мигом ее пристрою. Могу и на водку поменять! Понял?! А чурке скажешь, что потерял, понял? Я видел, книга! Видно, старая, значит дорогая. Давай быстрей сюда!

Григорий остановился, повернулся лицом к Колясику, и внимательно посмотрел ему в глаза. «Отъебись» четко и по слогам прошипел он. Не обезображенное интеллектом лицо Колясика вытянулось. Он искренне не понимал, чего тянет этот электрик. Загнать книгу, получить три, а то и четыре бутылки водки. Выпить, побалдеть. Чего ему еще надо? Оставив недоумевающего Колясика ловить ртом воздух, Григорий вошел в лифт и нажал кнопку нулевого уровня.

Глава 2.

Кроме захламленного чулана и электрощитовой на нулевом уровне блока Е больше ничего не было. Почти весь уровень был абсолютно пустым. Серый бетонный пол и неоштукатуренные бетонные стены были покрыты пылью и полустершимися надписями, местами валялся строительный мусор, пустые консервные банки и смятые пачки из-под сигарет. Впрочем, несколько тусклых ламп, висевших под потолком, освещали далеко не все пространство. Чулан был отгорожен сваренными между собой листами гофрированного железа. Дверь чулана запиралась на висячий замок, который, как давно выяснил Григорий, можно открыть любой отверткой. В чулане хранился хлам в виде старых коек, сломанных тумбочек и давно пришедших в негодность сантехнических труб. Электрощитовая же напротив, имела крепкую железную дверь, и запиралась на массивный гаражный замок, ключ от которого Григорий носил в кармане, привязанным к поясу куском крепкой бечевки. Запасной ключ имелся только у коменданта блока, Марии Фридриховны, которая жила на самом верхнем, 50-ом уровне.

Григорий, зайдя в щитовую, привычно окинул показания приборов, сел за обшарпанный письменный стол, полистал журналы обслуживания электроустановок, открыл журнал заявок и придвинув к себе старинный черный телефонный аппарат без диска, снял трубку.

- Дежурный по блоку Е слушает, - раздался знакомый голос, - Гриха, ты, что ли?

- Здоро́во, Кузьма, - ответил Григорий, - давно тебя не слышал. Как сам, как семья?

- Здоро́во, здоро́во, - радостно отозвался Кузьма, нормально. Дочка первое слово сказала!

- «Мама»?

- Хуяма! «Папа»! Она сказала «Папа»!

- Молодец! Есть что для меня?

- В 312 лампочка перегорела…, так, что еще, - послышалось натужно сопение Кузьмы, - а и все! Только лампочка в 312-ом.

- Хорошо, зайду сегодня. Бывай!

- Удачи! – ответил Кузьма и положил трубку.

Григорий достал из-за пазухи книгу, покрутил в руках, затем поднял глаза, посмотрел на открытую дверь щитовой, и что-то привлекло его взгляд. Ему показалось, что он заметил какое-то движение в темном углу пустующей части уровня.

- Эй! Кто там! – крикнул Григорий и приподнялся в кресле и пряча книгу в ящик стола.

Наверное, показалось. Кто здесь может быть? Крысы разве что… Григорий открыл ящик стола, достал кипятильник, баночку чая, сахарницу, и потемневшую фарфоровую кружку с отбитым краем. В кружку налил из канистры чистой воды, опустил туда кипятильник и включил его в розетку. Боковым зрением он опять увидел движение. На этот раз точно не показалось. В темноте пустующего пространства нулевого уровня кто-то был. Григорий оцепенел от испуга. Постояв несколько секунд, вглядываясь в темноту, Григорий достал из стоящего неподалеку ящика с инструментом молоток с перемотанной изолентой рукояткой, ручной фонарик и вышел в темноту.

- Кто тут? Отзовись! Сейчас как запущу молотком! – он включил фонарик и для убедительности, помахал молотком перед собой. Тусклый луч высветил сваленные в углу помещения куски старого линолеума. – А ну выходи! – срывающимся голосом скомандовал Григорий.

Куча мусора зашевелилась, и из-под нее выбралось нечто человекоподобное. Григорий подошел ближе и посветил фонариком. Перед ним стоял пацан лет пятнадцати, он был абсолютно чумазый, одетый в драную брезентовую куртку с капюшоном, из-под которого на лицо свешивались сосульки черных, как смоль, давно не стриженых волос. Порванные штаны не по размеру, свисали мешком, а на ногах были обуты потертые, но довольно крепкие говнодавы.

- Ты кто? - оторопело спросил Григорий, - как здесь оказался!

- Сашка я, - тяжело дыша, хриплым дискантом ответил пацан, - сталкер.

- Какой еще сталкер? – не понял Григорий, - это как у Стругацких про зону?

- Сталкер это старкер. Мы исследуем коридоры. Это какой блок?

- Е. – Григорий смотрел на пацана ничего не понимающим взглядом и недоуменно хлопал глазами. – Блок Е, нулевой уровень. Здесь электрощитовая. А я электрик. Меня Григорием зовут.

- Сашка, - еще раз повторил пацан и протянул руку в перчатке с обрезанными пальцами для рукопожатия. – Блок D. Пожрать есть что?

Григорий не успел пожать протянутую руку, как ноги у пацана подкосились и он, потеряв сознание, кулем свалился на пыльный бетонный пол. Григорий растерянно глядел на лежащее перед ним тело пока не сообразил позвать помощь. Быстро развернулся, заскочил в электрощитовую и схватил трубку телефона:

- Кузьма! Кузьма! Слышишь! Медика на нулевой уровень позови!

- Тихо, тихо, не кипишуй! - Скомандовал рассудительный Кузьма, - что там у тебя случилось? Поражение электрическим током?

- Нет, обморок!

- У кого обморок? У тебя?

- Идиот! Какой у меня может быть обморок! Я же с тобой разговариваю!

- Всяко бывает, - задумчиво ответил Кузьма. – У тебя посторонние на уровне?

- Да, у меня посторонний. Из другого блока. Потеря сознания.

- Медик к тебе спускается – нарочито неторопливо произнес Кузьма, - пока оказывай первую помощь. После передачи пациента, поднимись ко мне на отчет.

Григорий пару секунд слушал в трубке гудки отбоя, затем, опомнившись, бросил ее на рычаг и выскочил к пацану. Поднял его на руки, отметив про себя необычную легкость тела, занес в помещение щитовой и положил на продавленный диван. Прислушался. Дыхание у пацана было хриплым и прерывистым, сквозь грязь на лице была заметна его необычная бледность.

Иван Петрович, медик блока Е, прибыл на нулевой уровень за десять минут. Это был крупный мужчина за шестьдесят, с покрасневшими глазами, отечным, с синеватыми прожилками, лицом и длинными седыми волосами, собранными в хвост. Протиснувшись в щитовую, где сразу стало мало места, он подошел к пациенту, бормоча: «Так-с, что у нас тут? Обморок? Прелестно, прелестно…», послушал дыхание, проверил пульс, после чего обернулся к Григорию:

- Носилки есть? Надо в лазарет доставить.

- Откуда носилки? Нет конечно! Да он легкий, давай помогу, мне все равно наверх надо, к дежурному.

- «Легкий он», - фыркнул Петрович, - ну давай, только аккуратненько. Вдруг внутренние повреждения какие…

Григорий взял пацана на руки, и аккуратно протиснулся наружу.

- Петрович, дверь на замок закрой, пожалуйста.

Медик закрыл дверь торчащим в скважине замка ключом, и сунул его Григорию в карман и пошел вызывать лифт.

Лазарет располагался на двадцать пятом уровне. Григорий занес нежданного гостя в приемный покой и уложил на кушетку, после чего Иван Петрович безжалостно вытолкал его наружу:

- Все, иди, иди! Не мешай тут! – бормотал он, расстегивая куртку – Нечего тебе тут делать. Потом зайдешь, как время будет. Лучше завтра… или лучше послезавтра…

Григорий вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и уселся на стоящую на лифтовой площадке лавку. «Вот, гад», - думал он, - «выгнал. Это же первый человек из другого блока, которого я видел. Его бы расспросить. Наверняка расскажет кучу интересного. И про блок D, и про коридоры. Надо-же, сталкер! Исследователь коридоров!». Посидев минут пятнадцать, и осознав, что в ближайшее время все равно ничего не изменится, Григорий вызвал лифт на 50-й уровень.

Глава 3.

На написание объяснения времени ушло больше двух часов. Кузьма вместе с начальником службы безопасности Сосо Гигинейшвили наперебой требовали описывать встречу как можно подробнее. Неоднократно заставляли переписывать уже написанный текст, дополнить его тем или иным нюансом. Спорили между собой, необходимо ли указывать происхождение кучи старого линолеума, из-под которого вылез гость, требовали пошагово вспомнить, что Григорий делал с утра. С кем говорил, что ел, когда проснулся. На вопросе, касающимся сна Григорий не выдержал и резко встал, уронив табурет. Он уже готов был послать этих двоих Пинкертонов доморощенных в пешее эротическое путешествие. Казалось, что они, не зная, о чем еще можно спросить, несли откровенную околесицу. С каждым вопросом, уровень их глупости возрастал в геометрической прогрессии.

На этом объяснение было закончено. Григорий поставил под документом свою роспись. Затем расписался в уведомлении о неразглашении и, послав-таки мысленно всех по матушке, вернулся на нулевой уровень. Там он сварил себе крепкого чаю и достал из ящика стола «Коридоры проклятого мира». Книга открылась как раз там, где он закончил в прошлый раз. Поерзав на стуле и глотнув крепкий чай, Григорий погрузился в чтение.

«Коридоры проклятого мира». Отчет. Коридор В0 – Х.

Коридор на нулевом уровне сектора В был обнаружен нами довольно давно. Однако, поскольку коридор был закрыт толстой металлической дверью, для его исследования была привлечена бригада рабочих. Вскрытие двери заняло ни много ни мало два месяца. Металл очень тяжело поддавался механическому воздействию, поэтому было принято решение работать в двух направлениях: одна группа атаковала металл с помощью газовых резаков, вторая группа изучала возможность вскрытия самого замка. Замочная скважина была довольно странной конструкции. Отверстие было шестигранным, не более одного сантиметра в глубину, и оканчивалось подпружиненной стальной пластиной. Как оказалось, при давлении на эту пластину с определенным усилием, открывается доступ к механизму замка. Огромную роль в организации экспедиции сыграл слесарь-универсал из блока В со смешной фамилией Микробов. Анвар Микробов смог изготовить инструмент, с помощью которого появилась возможность манипулировать подвижными частями механизма замка. В итоге, на момент открытия двери, было прорезано пятьдесят сантиметров металла и впустую израсходована куча баллонов газа.

В экспедиции принимали участие: ваш покорный слуга Алексей Кошкин, антрополог Анатолий Ласточкин, филолог Адольф Грубер, эколог Шон Ли и двое разнорабочих, имена которых я не запомнил. Один из них худой, вертлявый, с оттопыренными ушами и лицом гидроцефала имел фамилию Шоу, а второй напротив, красивый брюнет с тонкими чертами лица, пронзительно черными глазами, зачесанными назад длинными волосами и тонкой полоской усов, как у итальянского мафиози, имел фамилию Кашин. Забегая вперед, могу сказать, что Шоу показал себя исключительно с положительной стороны. Он был начитан, интеллигентен, имел хорошо поставленную речь, и, приятно поражал своими манерами. Кашин же напротив, оказался законченным пьяницей, лишенным всех моральных принципов, и был неоднократно пойман на воровстве запасов технического спирта.

Коридор В0 – Х на первых метрах оказался довольно комфортным. Температура на двадцатом метре составляла 15оС, на стометровой отметке повысилась до 35оС. Влажность составляла 92% из-за чего по бетонным стенам стекали потеки конденсата. Ласточкин, исследовавший состав настила определил, что пол устлан органическим составом, скорее всего это останки некогда обитавшей здесь флоры и фауны. За счет высокой влажности настил довольно плотен. Толщина слоя колеблется в районе 1200 мм. Ласточкин взял образцы покрытия для дальнейшего изучения в лаборатории. На бетонных стенах имеются параллельные борозды, похожих на следы когтей крупного животного. Так же имеются остатки примитивных изображений убийства и совокупления. Освещения никакого нет, используются аккумуляторные фонари.

На 325-м метре Шоу заметил впереди движение. Шедший в авангарде, он подал сигнал опасности, и, ввиду отсутствия естественных укрытий, бросил на пол вещмешок, и лег за ним, приготовившись вести огонь. Остальные прижались спинами к стенам, пытаясь уменьшить возможную площадь поражения. Простояв так несколько минут, Шоу махнул рукой, и мы выдвинулись дальше, соблюдая максимальную осторожность. Через некоторое время, в лучах фонарей, мы увидели одиноко стоящего посреди коридора человека.

Освещение появилось на третьем километре. Встреченный нами абориген Игорь, привел нас в свой поселок. При встрече, он вытянул губы трубочкой, постучал себя по голой, покрытой кудрявыми волосами, груди, и представился: «Ы-ыгор!». Это единственное членораздельное слово, которое он умел произносить. В остальных случаях Игорь только рычал и издавал короткие, похожие на лай, звуки. Посередине коридора возвышался сложенный из насквозь проржавевшего металлического листа, шалаш. Указав на него пальцем, Игорь гордо встал к нам лицом, постучал себя кулаком в грудь, напомнил свое имя, и, скрылся в толпе встречающих нас аборигенов. Почти все были абсолютно голыми, лишь некоторые, по всей видимости, имеющие какой-то статус, носили грязные набедренные повязки. У многих женщин на руках были грудные дети. Ребятишки постарше сновали то тут, то там, с любопытством поглядывая на нас и на наши вещи.

Старостой поселка оказался пожилой мужчина по имени Ганс, менее остальных растерявший остатки налета цивилизации. Ганс довольно сносно изъяснялся на немецком, и Грубер перевел нам легенду, повествующую о зарождении колонии. Я попробую по памяти изложить ее здесь:

«Давно-давно, во времена наших предков, все люди были счастливы. Они умели передавать слова по проводам, умели добывать воду из камня. Они получали от Богов еду, ели и спали. Рожали детей и не знали горя. Но однажды пришел плохой человек. Он был весь в зеленой одежде. На куртке и на шапке были звезды, кресты и разные другие знаки, а на груди был изображен человеческий череп. Этот плохой человек сказал, что одни из людей должны быть главными, а другие им подчиняться. Он сам выбирал главных. Тех, кто не хотел подчиняться поначалу просто убивали. Со временем, им стали придумывать разные суровые казни. Тех же, кто подчинялся, называли «Рабы». Тех же, кто командовал, называли «Хозяева». Человек в зеленой одежде был «Главным Хозяином». Он поселился в роскошной комнате, требовал каждый день приносить ему лучшую еду и приводить лучших женщин. Тех, кто не нравился ему в постели, он убивал. Трупы жарили на ритуальном огне и съедали во славу Главного Хозяина. Пищи хватало, но Главный Хозяин требовал сжигать все больше и больше провинившихся, пока, однажды, не назрел бунт. Рабы погнали Хозяев вниз. Их загнали в пещеру и закрыли тяжелую дверь. Главный Хозяин выступил с речью, что рабов надо выбрать из оставшихся Хозяев, но никто добровольно быть рабом не хотел, поэтому Главного Хозяина одели на железный прут, один конец которого вошел в задний проход, а другой вышел изо рта, и, еще живого, поджарили на большом костре. Первое время Хозяева жили возле закрытой двери. Они стучали и просили открыть, но рабы их не слышали. Питались Хозяева летающими крысами, а воду собирали со стен. Боги не хотели приносить воду в закрытый коридор. По мере того, как летающие крысы кончились, Хозяева продвигались вглубь коридора в поисках еды. Затем коридор кончился. Так и остались здесь жить потомки Хозяев. Много-много лет…»

Коридор заканчивается через несколько десятков метров огромным обвалом. Вдоль стен колонии растут светящиеся грибы, дающие вполне себе сносное освещение. Жители колонии Хозяев занимаются разведением летающих крыс и съедобных светящихся грибов. Воду собирают со стен и хранят в бурдюках из человеческой кожи. В колонии процветает каннибализм. Почти все, за исключением Ганса утратили навыки человеческой речи. Отдельные слова в контексте рычания и уханья не несут никакой смысловой нагрузки.

Наши угощения в виде консервов были приняты без энтузиазма, но на третий день пребывания в колонии нас угостили обедом. Это была похлебка из мяса. Как выяснилось позже, из мяса, пропавшего нынче ночью, разнорабочего Кашина. «Каша с мясом» - не удержался от мрачного каламбура Ли.

Нам удалось обследовать одного из жителей колонии. Ласточкин установил его биологический возраст около пятнадцати лет. Внешне это был взрослый, волосатый самец старше сорока лет. Отмечается чрезмерно обильный волосяной покров. Борода, с вплетенными в нее костями грызунов, завязана в узел. Правая рука неправильно срослась после перелома и торчит в сторону под неестественным углом. Зубы по большей части сломаны, на теле множество шрамов. Средняя продолжительность жизни в колонии не больше тридцати лет. Сердобольный Ласточкин предложил вывести жителей обратно в блок В, но большинством голосов было принято решение не вмешиваться в естественный ход событий.

Примечание 1. Интересно отметить, что проведенное в коридоре В0 – Х время, согласно нашим приборам составило 8 суток и 4 часа. По возвращении оказалось, что экспедиция отсутствовала не более суток. То есть скорость течения времени в коридоре в восемь раз выше обычного. По всей видимости это повлияло на такую быструю деградацию колонии.

Примечание 2. Это первая экспедиция, в тупиковый коридор. Раньше мы заваленных коридоров не встречали. Считаю необходимым в будущем провести работы по расчистке завала. Благо, микроклимат коридора позволяет работать без средств индивидуальной защиты».

- Долбаный шнурок! - Надо же так, в самый неподходящий момент порвался и правый ботинок хлябает. Того и гляди останется лежать где-то на пыльной дороге…

- А ты постромок от вещмешка отрежь и подвяжи. Потом, на стоянке, новый шнурок вставишь – предложил Костя.

- Хер себе подвяжи!

Шурка сел на горячий асфальт, снял ботинок и начал его расшнуровывать. Люди обходили его запинаясь. Ворчали: «не мог на обочину отойти, расселся, корова тельная…». Шнурок был старый, разлохмаченный по концам, с явными тенденциями к новым подставам своего хозяина. Шурка стал вынимать из вещевого мешка разное барахло в поисках того, что можно использовать для ремонта. Несколько разного номинала монет, видавший лучшие времена носовой платок, огрызок химического карандаша, темные очки с одним стеклом, сломанный телефон Nokia, толку от которого не было уже давно, но и выбросить рука не поднималась, почти новый, но бесполезный радиоприемник и, наконец, то что надо: свернутый кусок алюминиевой проволоки. Из проволоки получился отличный заменитель шнурка, а сам виновник задержки был повторно придирчиво осмотрен и, как предмет, более не представляющий никакой ценности, выброшен на обочину.

Мусора на обочине было достаточно. Видно, что здесь уже прошла не одна колонна. В основном это были объедки, коробки от армейских сухпайков, куски картона и огромное количество фекалий. Ну не было туалетов на дороге, а физиологию никто не отменял. Шурка встал, отряхнул штаны сзади и потопал ногой по растрескавшемуся асфальту, дабы убедиться в надежности конструкции, после чего, накинув на одно плечо вещмешок, припустил догонять своих, ловя на себе неодобрительные взгляды Проводников. Один из них, Семен Петрович, дородный мужик лет за 50, оторвался от поедаемой галеты, отряхнул крошки с бороды и негромко ругнувшись, прикрикнул на Шурку, мол, давай, не отставай! Привал скоро! Шурка на бегу взглянул на часы. Помутневший циферблат показывал четверть второго. До привала еще целых 45 минут.

Колонна Моисея растянулась на добрых полтора километра. Сам Моисей шел, как и положено, впереди. Высокий, статный, седобородый старик в традиционном рубище. За ним, чуть поодаль, внимательно поглядывая по сторонам и придерживая локтем правой руки новенький АКС-74У, шагал Старший Проводник. Еще три Проводника, вооруженных старенькими АК-47, шли следом отделяя колонну от Моисея. Все Проводники носили синюю форму, многие были в темных очках. Народ в колонне пестрел разнообразием. Более зажиточные шли впереди, многие везли разного рода тачки, тележки, сумки на колесах. Кто-то нес походный рюкзак, кто победнее шли с армейскими вещмешками, а кто и просто с сумкой или пакетом. Иные, совсем бедные, или опустившиеся до нечеловеческого облика брели в хвосте колонны налегке. Замыкала колонну большая телега. Телегу тащили по очереди, за соблюдением которой строго следили Проводники. Ну как строго…. Если есть у тебя лишняя бутылка воды, консервы, пачка галет, или иное какое достояние, твою очередь тащить телегу с удовольствием перекупит кто-нибудь из хвоста колонны.

Сколько себя Шурка помнил, он шел. Сначала за руку с отцом, потом, после того, как отец пропал, опекунство над ним принял Митяй, практически заменив ему отца. После смерти Митяя, Шурка уже мог и сам постоять за себя. В 12 лет он уже был истинным членом колонны, со всеми взрослыми правами и обязанностями. Шурка не чурался никакой работы. Поначалу он подвязался помогать на кухне, где искал дрова для костра, мыл огромные котлы, носил воду. Со временем ему стали доверять чистку оружия и стирку обмундирования Проводников. Однажды даже довелось стирать рубище самого Моисея. Рубище, внешне выглядевшее изношенным и драным хламом, однако на поверку оказалось добротной одеждой из очень хорошей плотной ткани, с белоснежным подкладном из чистого хлопка. Впрочем, кто ему, Моисею, судья?.. На такой работе Шурка, конечно, не разбогател, но вполне мог позволить себе кое какие излишества: и воду вдоволь, и банку тушенки, а иногда и плитку горького, входящего в армейский сухой паек шоколада.

Наконец прозвучал длинный сигнал привала. Колонна, пройдя по инерции несколько метров, остановилась. Люди начали располагаться: кто прямо на асфальте, кто отошел на обочину, а некоторые пошли пошарить по заросшим кюветам на предмет чего интересного. В голове колонны загудели примусы, слышалось звяканье посуды, звон стекла и возбужденный гомон. Из сумок доставали хлеб, консервы, остатки завтрака. Кто-то достал потрепанную колоду карт, забренчала гитара. Ближе к хвосту люди, как правило просто располагались на картонных листах, передавая друг другу пластиковые бутылки с водой. Моисей в сопровождении старшего Проводника прошел в хвост колонны, рассеянно кивая приветствующим его. Сотни глаз провожали пророка, пока он не скрылся под тэном повозки.

- Смотри, что нашел! – окликнул Шурку закадычный друг, товарищ по всем несчастиям и минутам радости, проказам и выходкам, Костя – точно тебе говорю, это артефакт! Как есть артефакт!

На грязной ладони у него лежал деревянный крест. Крест был довольно большой, почти во всю Костину ладонь. Дерево было старым, почерневшим и больше напоминающим камень. Перекладина была сломана, а на кресте можно было различить полустершийся барельеф Иисуса. Шурка протянул руку, чтобы потрогать находку, но Костя резко отдернул ее:

- Но! Не хватай! – он прижал к себе находку – в моих руках смотри!

- Да пошел ты! Вон, беги, отнеси Моисею! От тебе ирисок отсыпает кулек! – Шурка демонстративно отвернулся.

- Сразу видно, старый! Точно артефакт! – не унимался Костя – давай проверим?

- Пошли за мной! – Шурка, схватив Костю за руку, потащил его в кювет. Там, раздвинув траву пацаны увидели старую дренажную трубу, почти в человеческий рост. В трубе было грязно и сыро. Воняло так, что хоть святых выноси. Свет сюда проникал плохо, поэтому в трубе стоял сумрак.

- Ух ты! Как ты ее нашел?

- Смотри! – Шурка достал из кармана порванную, но любовно заклеенную скотчем топографическую карту. – Третьего дня на ночевку останавливались, я там хату одну обшарил, тайник был там под половицей. Видно эти места.

-Здорово! – Воскликнул Костя.

Шурка убрал карту обратно за пазуху и приказал: «Доставай!». Достав из кармана крест, Костя прижал его к груди. Глаза его были плотно закрыты. Через минуту Шурка почувствовал, как реальность уходит из-под ног. Ржавые стенки трубы подернулись рябью, сквозь них стали проступать смутные движущиеся тени. Не отдавая себе отчета в своих действиях, Шурка положил руки поверх Костиных…

***

Моисей, сняв сандалии, и опустив ноги в таз с холодной водой, сидел в плетеном кресле, в тени тэна повозки, и прихлебывал ароматный чай. Старший Проводник расположился напротив, на скамейке, положив автомат на стол и ловко орудуя алюминиевой ложкой, он с аппетитом уплетал горячую кашу с тушенкой. Рядом суетился толстый, раскрасневшийся повар, угодливо предлагая свежеиспеченный хлеб и компот из сухофруктов.

- Надоело мне все это, Женя… - тихо проговорил Моисей – не могу больше… рожи эти видеть противно. Тянет ко мне лапки свои, а мне прям блевануть в них хочется….

Старший проводник, Евгений Викторович, отложил ложку, сытно отрыгнул и перевел взгляд на Моисея.

- А ты, Слава, водки выпей. Хочешь, сейчас принесут. Или коньяка. Но лучше водки… Помнишь, тогда, чума косила всех. Все наши померли. Точно тебе говорю, водка спасла. Не было бы водки, не шли бы мы с тобой сейчас. Лежали бы где-нибудь в канаве, ворон кормили… а то может тебе бабу привести. Давай, организую. У тебя уже, наверное, года два бабы не было. Как ты живешь то, без бабы то… - Евгений Анатольевич потянулся, вытер губы тыльной стороной ладони, и неторопливо продолжил: - без бабы то и не жизнь вовсе. Дорога дорогой, но и оттянуться иногда надо. Вот, помню в запрошлом годе ночевали мы в одном селе брошенном. Я тогда в сарае пристроился, сено там еще было, хорошо так, чую - вошкается рядом кто-то, и тихонько так сопит. Я сено то раскопал, а там наша кухарка Дашка спряталась. Помнишь Дашку? Толстая такая, жопастенькая, кровь с молоком. Меня увидела, испугалась поначалу, а потом ничего…

- Ну завел свою бодягу, – улыбнулся Моисей – бабы, водка…

По лицу его было видно, что ему стало легче. Вот послушал бесшабашный Женькин треп и сразу полегчало. Отпускала понемногу Дорога. А может и вправду, большой привал устроить. Дня на два. Да посидеть как раньше с Женькой. Девок позвать… Вода в тазике стала теплой. Моисей вынул ноги, поставил их на чистую тряпицу и стал неторопливо их обтирать.

Снаружи уже слышался гомон. Люди собирались на дневную проповедь. Проводники сновали тут и там следя за порядком. В конце концов, и они тоже собрались вместе и расселись на припасенном картоне ближе к обочине.

Моисей, по-старчески тяжело спрыгнул с повозки, осмотрелся, огладил седую бороду и хорошо поставленным голосом заговорил:

- Братья и сестры! Сегодня проповеди не будет. Нет смысла повторять набившие оскомину слова. Давайте просто поговорим о Дороге. Мы ищем смысл жизни в Дороге – Моисей сел прямо на асфальт – и находим его. У писателя В. Пелевина есть такая повесть: «Желтая стрела». Герои живут, рождаются и умирают в поезде, который идет к разрушенному мосту. Как для нас весь мир – это дорога, для них – поезд… Главный герой, пытаясь познать мир, выходит из поезда. Покидает Дорогу. Это очень грустная повесть. Покинуть Дорогу, значит потерять смысл жизни. Значит умереть. Счастливы те, кто умирает в Дороге и прокляты те, кто эту Дорогу покинул. У нас есть высокая цель. Мы идем к Тоннелю. За Тоннелем нас ждет другой, лучший мир. Мир, где нет боли, где нет страха, где царит любовь… Мы войдем в Тоннель разными: больными и здоровыми, счастливыми и несчастными, молодыми и старыми… Когда выйдем – будем одинаково счастливы. Там, за Тоннелем, невозможно горе… - голос Моисея был едва слышен. Народ, потеряв интерес, потихоньку расходился, и лишь самые преданные адепты Дороги продолжали ловить каждое слово.

Среди колонны ходили слухи, что идут они к Тоннелю В Никуда, где все должно кончится. Главное – кончится Дорога. Насчет того, что будет дальше, мнения разнились, причем кардинально. Кто-то считал, что наступит Рай на земле. Кто-то считал, что все умрут наконец-то, и Земля избавится от такой гнойной заразы как колонна. Многие ни в какой Тоннель не верили, и принимали Дорогу такой, как она есть. А что, и в Дороге люди живут. При должном упорстве и рвении можно жить довольно неплохо. Можно сделать карьеру от простого прихожанина до Проводника, а то и глядишь, до старшего Проводника. Отдыхать в повозке, вкусно есть, сладко пить… - вот где настоящая цель, а не этот ваш пресловутый Тоннель.

Моисей замолчал, прикрыв глаза. Не дождавшись продолжения, люди начали вставать с мест, но в этот момент Моисей стал заваливаться набок. Он сначала кренился понемногу, словно уснувший сидя на земле человек, а затем, мешком повалился на асфальт. Народ засуетился. Послышался крик: «Лекаря! Моисею плохо! Пошлите за Кондратьичем! Быстрее, мать вашу…!». Кондратьич, высокий худощавый парень, в круглых очках, вынырнул из окружившей Моисея толпы. Он поставил на землю пакет, вынул из него перемотанный изолентой стетоскоп и отрывисто скомандовал: «Разденьте его. Рубаху снимите.» Подбежавший старший Проводник Евгений Викторович, оттолкнув чересчур любопытную тетку, принялся командовать: «Иванов! Телегин! Ко мне! Раздеть больного! Оказать содействие лекарю!», «Свиридов! Кожемякин! За носилками, бегом!!!», «Петров! Марш к повару, пусть подготовит воду кипяченую. Вдруг понадобится.»

Ничего больше Моисею не понадобилось. Ни носилки, ни вода кипяченая. Умер он счастливым. В Дороге.

***

Шурка очнулся первым.

- Что это было! И правда артефакт. Эвон как забрало. Ты что видел?

Костя тряс головой. Крест он из рук не выпустил.

- Вячеслав Сергеевич умер. – тихо сказал он – Моисей.

- Как умер? – не понял Шурка – какой Вячеслав Сергеевич?

- Ну Моисей. Это ведь не имя его. Он Вячеслав Сергеевич Павлов. Ему 65 лет было. Сердце. - Костя неторопливо убрал артефакт в карман штанов. – А у тебя что?

- Херня какая-то – неуверенно ответил Шурка – дождь, холодно. Дуня. Она так-то добрая… Чай с бутербродами пили. Сынишка у нее умер, так она мне его одежду отдала и выгнала. Наверное, если бы не выгнала, я бы и не вернулся сюда. Потом еще Невидимый был, но его я плохо помню.

- Не херня. Пошли на Дорогу.

Ребята поднялись по заросшему склону. На дороге царил бардак. Взгляды у всех были растерянные. Кто-то громко рыдал, раздавались крики: «Как же теперь мы?! Что делать?! Как дальше жить?!». Тело Моисея лежало на белой простыне. Рядом, тряся головой и сжав до побелевших костяшек пальцев свой автомат, сидел Евгений Викторович. Костя подошел к нему и положил ладонь на плечо. Старший Проводник поднял глаза, взглянул пацаненку в лицо и сразу все понял.

- Ты?!

- Я.

- Так, это… Проводников собрать чоли?

- Собери. И надо как-то народу сказать. Организуй через полчаса собрание на проповедь. Через час выдвигаемся. Надо еще Моисея успеть похоронить.

- Как сказать, то… – растерянно пробормотал Евгений Викторович?

- Скажи, Невидимый говорить будет – отрешенно сказал Костя и сжал в кармане крест.

Так получилось...

Королевство такое было… название его давно утрачено, но назовем его, скажем… эээ… Подзаборье. А что, нормальное название для королевства. Ну и был там естественно царь. Ну, в королевстве, сука, не король, а блин царь. Но три сына он нарожал. Непонятно как, без бабы то… на факт остается фактом – прецедент имел место. Бабы не было, а дети вот они, сидят, куру хАвают, жирная, блин, кура, жир по подбородкам течет, и мухи по столу медленно ползают, потому разжирели на царских харчах, ленивые стали, на помойку летать, да и вообще летать влом.

Ну вот, жрут ребятёшки: старший, не понять в кого умный, сука, таблицы Брадиса читал! Средней чуть тупее, но тоже не дурак. Рационализатор! Скоммуниздил у лекаря трубочку от капельницы, один конец, бывалоча, опустит в чан с бражкой, другой конец в рот, и сутками из своих покоев не появляется. А младший книг не читал, бражку пил по старинке, стаканами, кухарок токмо щупал, да к конюху на двор бегал анаши курнуть или по шишкам каким прибиться. Такие вот дети, блин.

А царь тут решил, по пьяни, книгу почитать. Прочел какую-то сказку, хрен пойми, и начал детям мозг тра…ммм... свершать внебрачный половой акт одновременно с двумя мозгами и одни мозжечком. Групповуха, блин. ЖЕНИТЬСЯ!!! Надо детей женить, чтоб было кому правление передать. Ну не этим же троим, пальцем деланным. Так вот, вызвал он отпрысков своих в покои к себе, на линолеум (ковер намедни облеван был послом заморским) и говорит:

– Парни! Я тут подумал…

– Вау, батя, то-то я скрип слыхал, это ж мозги твои… – заволновался старший.

– ЗАВАЛИ ХЛЕБАЛО!!! – заорал царь. – Намекаю! Женится вам всем пора!!!

– На ком? – флегматично поинтересовался младший…

Кстати, имена у дитят были, как впрочем, и у царя. Царя звали Димедрол (любил его батя эти таблетки). Старшего назвали Сидор, среднего – Борис, а младшому досталось красивое имя – Полуэкт. Так вот. На ком? Царь Димедрол широким жестом выхватил из-за пазухи потрепанный томик сказок, из которого посыпались «веселые картинки» с обнаженными красотками. Наслюнявил заскорузлый палец и стал сосредоточенно перелистывать страницы.

– Тааак… Где же тут… вотота… эээ… бля… ВО!!! – царь медленно читал по слогам: «Взя-ли бра-тья лу-ки, выш-ли в чис-то…»

– Дай сюда! – сказал Сидор и начал читать: «…вышли в чисто поле, каждый натянул тетиву и пустили по стреле. На чей двор стрела упадет, там и невесту возьмут…»

– Нахера нам эти пироги? – спросил Борис. – И чё за луки? Я уж не спрашиваю, чё за тетива такая.

Послали клюшницу за малой советской энциклопедией. Пока ходила, выпили бражки, курнули припасенный Полуэктом косячок. Поржали. Припёрлись клюшница с конюхом, сгибаясь под тяжестью сорока девяти томов (остальные ушли на самокрутки Полуэкту и пипифакс остальным придворным). Долго читали. Много думали. Разобрались с помощью воеводы. Луки он, кстати, тоже принёс, правда – китайскую некондицию, но с тетивой и тремя стрелами, сделанными из дешевой китайской пластмассы. Наконечники и оперение сам сделал из столовых ножей и перьев из подушки.

– С богом! – благословил сыновей царь Димедрол.

– Нафиг! – ответил Борька, и братья подались на поляну.

На поляне было тоже весело:

– Как эта хрень работает? – удивлялся Сидор.

Полуэкт в это время щекотал себе нос оперением стрелы и глупо хихикал. Но, в конце концов, разобрались. Решили – пора стрелять. Младшой Полуэкт приладил обсморканную стрелу, натянул тетиву и стал думать в каку сторону пулять. Нос свербило от перьев из несвежей подушки. Чих Полуэкта взорвал атмосферу. От его звука померкло солнышко, и взлетели жирные мухи со стола трапезной. Где-то заплакал ребенок, сработала сигналка чьей-то камрюхи, проснулся царь Димедрол. Выпив десяток одноименных таблеток, и словив глюк, уснул опять.

Сорвавшаяся с тетивы стрела попала Борису в правую ягодицу. Рука Бориса дрогнула, и сорвавшаяся с его тетивы стрела попала Сидору в левую руку. Стрела Сидора тоже сорвалась и улетела в близлежащее болото. А фигли делать? Перевязались. Обработали раны водкой. Газуют братья к болоту – где эта гребаная стрела?

Сидит в болоте, на шатающейся кочке такая же жаба. Зелёная. Бородавчатая. Противная, сука, как то, с чем унесли ковер из царских покоев. Сидор взял эту гадость в руки и начал анализировать: «Поцелую – превратится в бабу, так в книге батиной было, оно мне надо?». Поднес к лицу – не вставляет. Повернул хлебало к Борьке:

– Будешь?

Борька понюхал, БЛЮЭЭЭЭ, тиной какой-то воняет:

– Не, нафиг, гадость.

Смотрят оба на дурачка Полуэкта.

– Ну?

– Чё ну?

– На, дурак, целуй. Поцелуешь – в бабу превратится, женишься.

– Давай.

Полуэкт достал из-за пазухи 0,5 самогона. Сплюнул в воду и припал к горлышку. Через минуту он отбросил порожнюю тару в сторону, взял в руки жабу и присосался к ней, как давеча к бутылке.

Свет померк. Земля задрожала. По воде пробежала рябь. Послышался странный гул. Звук нарастал, вот уже и уши у братьев заложило. Искры из глаз полетели. Торкнуло жестко. Когда все успокоилось, братовья сидели на земле, обнявшись и прижавшись друг к другу. Издали они были похожи на сиамских близнецов.

– А, бля!!! Что это было?!! – заорал Сидор, выпавший из общей композиции и держащийся обеими руками за голову.

– Ну? И который из вас, ублюдков недоделанных, мой нареченный? – раздался ласковый голосок, похожий на голос великого Народного певца, профессора Лебединского в песне «Я убью тебя, лодочник!».

Пред очами Бориса и Полуэкта предстала баба. Нет, не так: БАБА. Или даже точнее – БАБИЩА. Ростом сие создание было всего метра полтора, но невысокий рост с лихвой окупался поистине богатырскими размерами. Бюст, напоминающий двух парашютистов (вид сверху), взволнованно вздымался. Ноздри раздувались. Глаза метали искры. Застиранный халат трещал пуговицами.

– Что молчите, сукины дети? Мне самой догадаться? – баба подняла над головой скалку, которой легко можно было снести голову обоим братьям Кличко одновременно. На скалке имелись угрожающего вида вмятины и зазубрины. Два указательных пальца одновременно уперлись в грудь Полуэкта, который уже был трезв, аки монах на постриге. Колени его выбивали «Танец с саблями» Хачатуряна.

Просвистевшая над головой Полуэкта скалка унесла с собой приличный клок волос. Остальные волосы приобрели симпатичный сивый отлив.

– Ну, что, родной, – ласково произнесла баба тем же голосом (Профессор Лебединский в углу меняет памперс), – давай знакомиться. Меня Розой звать. Как тебя зовут – мне без разницы, я буду тебя звать м-м-м-м… во! Мымрик. Больно ты хилый какой-то. Почапали с родаками знакомиться.

Не завидую я этому королевству. Подзаборье перед свадьбой трясло, как Россию в период дефолта. Хотя по сравнению с таким катаклизмом уж лучше пять дефолтов пережить… Царь Димедрол носился от портных к кухне, лично приглядывая за шеф-поваром, который готовил две тысячи порций филе по-суворовски. Сидор с Борисом командовали армией гастарбайтеров из содружественной Молдавии, делающей евроремонт в покоях Полуэкта, которые было решено объединить с царскими. Царь был перемещен в порядке уплотнения на место Сидора. Сидор, в свою очередь, получил угол в комнате Бориса.

Свадьбу отгрохали. Не справили, а именно отгрохали! Молодая была не молода. Меж арбузных грудей незаметно устроился штоф пшеничной. На уголке правой груди мирно дремал Полуэкт. Торжество было в самом разгаре. Царь, заискивающе заглядывая в глаза любимой невестки, лепетал:

– А, мож, танцорши пущай выйдут, повеселят народ хоть?

– Неча на непотребство смотреть! Совсем тут распоясались! – отвечала Роза и показывала из-под стола край любимой скалки.

Королевский волшебник Мумий в это время сидел за дальним столиком и маялся. Обрыдло ему давно Подзаборье, хотелось на нормальную работы, чтоб зарплата приличная, премии, бонусы там разные, отпуск… Но заявление по собственному желанию третий год хранилось у Димедрола в столе. А может, и не хранилось уже… Может, на раскурку ушло… «Надо отчудить что-нибудь и хоть по статье уйти», – думал Мумий.

– Фокусы хочу!!! – взвыла Розочка. – Шоб как в цирке!!!

Царь бросил взгляд на Мумия. Мумий встрепенулся. Фокусы получались у него как-то хреново. Можно сказать, совсем не получались. Попроси его царь, он бы его тут же на хер послал, но эта… Мумия пробил холодный пот. Он встал, сделал для разминки несколько пассов. Округлил глаза и попытался поразить гостей фейерверком в виде розы. Невеста задышала. Голова Полуэкта упала на стол издав глухой БУМ и опрокинула штоф. Розочка взъярилась, взмахнула любимой скалкой, та вырвалась и, пролетев через всю заллу, попала в Мумия. Что-то сбилось в его очередном заклинании. Искры полетели куда-то не туда, слова сказались не те… И вот, перед гостями на месте невесты-красавицы сидит зеленая бородавчатая жаба, издает квакающие звуки и пьет разлитую по столу пшеничную…

Долго отходило королевство от передряг. Спустя годы, никто из братьев не женился, Младшенький, правда, остался импотентом, но считал это мелочью. Жизнь входила в свое русло. Наибольшую выгоду из происшедшего получил Мумий, которому Димедрол все-таки подписал заявление. Ныне он ремонтирует чей-то офис в составе команды молдавских гастарбайтеров и вполне доволен жизнью.

Stakanizator

Сколько Дуня себя помнила, дождь шел всегда. Шел, когда она играла ребенком во дворе своего небольшого, процветающего на тот момент, шахтерского городишки. Под дождем она бежала в школу, весело размахивая ярким портфелем. Дождь шел, когда она выходила замуж и стояла во взятом напрокат подвенечном платье под зонтом, прижавшись к едва на тот момент знакомому Ивану. Дождь шел, когда она хоронила мужа, с которым прожила всего две недели. Под холодным, проливным ливнем хоронила Дуня и своего сына Андрюшку десяти лет от роду. Дождь, как верная собака сопровождал ее на работу и с работы, в магазин и в…, впрочем, Дуня больше никуда и не ходила.

История Дуни была проста как валенок. Счастливое, веселое детство, школа, замужество и похороны безвременно ушедшего мужа Ивана, умершего от сердечного приступа двадцати шести лет от роду. Была ли любовь? Да кто его знает, есть ли она вообще, любовь эта? Иван был неплохим парнем. Непьющий (что по нынешним временам большая редкость), работал слесарем в вагонном депо и на здоровье особо никогда не жаловался. Через неделю после похорон Дуня поняла, что беременна. Родители к тому времени уже год как покинули этот свет, а поскольку и отец, и мать были детдомовскими, больше родственников то и не было. Дуня растила сына одна в родительской двушке на окраине города. Первое время было тяжело, без помощи добрых людей уж и не знаю, справилась бы Дуня. Но как-то пережили. И не такое переживали. Сынишка рос красивым, белокурым и голубоглазым пацаненком. В отца. Сама то Дуня была, мягко говоря, неказиста. Чернява, сутула, немного склонна к полноте. Низкий рост в 154 сантиметра с лихвой окупался 43 размером ноги. На темном лице, под жесткими, как проволока, редкими, черными волосами, выделялся большой, мясистый нос, а глаза были напротив маленькие и какие-то колючие. Внешность Дуни отпугивала парней ее возраста. Что в ней нашел Иван было непонятно, но после знакомства как-то сразу у них наладилось, Дуня все больше смеялась незатейливым шуткам Ивана, и, несмотря на явный диссонанс их пары, они продолжали оставаться вместе и были счастливы. Пусть недолго.

Под дождем бежал в школу Андрюшка, шлепая по лужам ногами в новеньких резиновых сапогах и размахивая ярким портфелем с человеком-пауком. Под дождем, улыбаясь, встречала его Дуня после школы. Под дождем вылетел из-за поворота тяжелый, груженый углем Камаз. Под дождем сына у Дуни не стало. На кладбище, в стороне от одноклассников, тихо стояла сгорбленная старуха двадцати восьми лет.

Сегодня дождь шел как никогда резкий, косой, подгоняемые порывами ветра струи воды норовили забраться за шиворот, в складки одежды, нещадно били в лицо. При таком дожде зонтик, в принципе бесполезен. Людей на улицах практически нет. Пробежит вымокший насквозь работяга, и исчезнет в черном провале подъезда. Домой, в тепло. Или студент, накрыв голову пакетом с тетрадками, улыбаясь сам себе и шевеля губами, репетируя предстоящее признание в вечной любви однокурснице, нырнет в запоздалый, одинокий трамвай. А больше никого и нету, поздно, девять вечера не время для прогулок. Дуня не торопясь брела вдоль домов, не отшатываясь от потоков воды, лившихся под ноги из водосточных труб, не увернувшись от работяги, и лишь пряча под дождевик пакет с покупками из гастронома. В пакете бутылка молока, хлеб, перловая крупа, масло и микроскопический кусочек сыра. Что еще нужно одинокой женщине. Вечером новая серия Санта-Барбары, потом ужин и спать. Перед сном полистать толстенный сборник кроссвордов. Дуня очень любила кроссворды, и выявила закономерность. Одни и те же слова в кроссвордах из разных журналов и сборников встречаются довольно часто. Со временем Дуня могла бы претендовать на звание мастера кроссвордного спорта среди одиноких женщин неприглядной внешности, если бы его, в смысле такой спорт, удосужились придумать.

- Тетенька! Подождите! – услышала Дуня детский голос – Это какая улица?

Обернувшись, Дуня увидела, что на лавке в скверике с вечно мокрым фонтаном, сидел пацаненок лет двенадцати. В мокрой насквозь, белой рубашке, шортах и (ну надо-же) открытых сандалиях на босу ногу. Скажем так, совсем не по погоде. Дуня оторопела, зависла на несколько секунд, затем, повернувшись вокруг своей оси, словно выполняя команду «Кругом» в полном соответствии со строевым уставом вооруженных сил, стала подозрительно разглядывать мелкого пиздюка.

- Это какая улица? Я заблудился, и не пойму, где это я? Да еще дождь такой – округлив глаза протараторил мелкий шкет – ваабще замерз!

- Иди в жопу, спиногрыз – четко и раздельно произнесла Дуня, - совсем уже оборзели, наркоманы проклятые.

- Да я не… - начал было блеять шкет,

- В жо-пу! Повторила Дуня, однако не развернулась. Не ушла. Стояла и буравила пацана своими маленькими, колючими глазками. Дождь продолжал хлестать, и пацан размазывал воду ладошками по лицу.

***

- Я Авдотья Марковна, - не торопясь говорила Дуня, выкладывая из пакета купленные продукты – во дворе меня зовут Грымза. Только попробуй повторить, и я тебя в унитазе утоплю. Ты как раз мелкий – зыркнула на него Дуня – пролезешь.

Пиздюк сидел в коридоре на табуретке и дрожал, обильно поливая пол стекающими с него струями воды.

- Тебя то как звать, болезный?

- Шурка я, - выстукивая зубами дробь, начал пацан, - с Пролетарской…

- Это где ж такая улица то?

- Это в Знаменском районе, в центре! Прямо напротив горсовета же! Вы, что города своего не знаете!?

- Что ты мне голову морочишь!!! Где ты такой район придумал. У нас в центральном районе горсовет. На улице Ленина, чтоб ему пусто было, земля ему стекловатой!

- Дак как же… - начал было Шурка, - дак я же… тама…

- Цыц, мелочь косопузая! На вот, переоденься в сухое. – Дуня достала из шкафа аккуратно сложенные вещи своего сынишки. – обсохнешь и шуруй домой! Ищи свой Знаменский, или как он там…, район. Мне ты тут нахер не нужен!

Шурка вытерся предложенным Дуней полотенцем и надев красную футболку, оказавшуюся немного большеватой, брючки, носки, продолжал стоять в коридоре глядя на усевшуюся на диван и включившую телевизор Дуню.

- Дай отдохнуть немного. Сейчас пожрать приготовлю. Свалился ты на мою голову, оглоед, корми тебя тут… Весь коридор водой залил, подтирай за тобой… Вон, какая лужа натекла….

Через полчаса Дуня с Шуркой пили горячий сладкий чай с бутербродами и малиновым вареньем. Поверх красной футболки на Шурке красовалась теплая вязаная кофта с синими полосками на груди. За окном уже стемнело. Капли дождя гулко барабанили по карнизу. Единственный целый фонарь во дворе раскачивался, создавая на окнах причудливые узоры. В бормочущем телевизоре опять кто-то потерял память и не мог вспомнить своих родственников.

- Спать на диване будешь. Поспишь, а утром, чтоб я тебя не видела – сказала Дуня, - и без тебя забот хватает.

***

Утром Дуня накормила Шурку перловой кашей и без лишних слов выставила на улицу. Дождь сегодня шел не такой резкий, как давеча. Вода падала с неба нескончаемым потоком, поливая и без того напитанную ей землю. Серое утро навевало депрессию, Дуня вспоминала сегодняшний сон. Снилось ей, что сынок ее жив. Снилось, что он зашел в дом, сел на кресло, на котором давеча сидел Шурка, и начал говорить. Что именно говорил Андрюшка, Дуня не помнила. Что-то про то, что дождь кончился, про то, что теперь все будет хорошо, что скоро лето, можно будет съездить на море…

***

- Да ничего ей не поможет! Ничего! Это что-ж за человек то она такой!!! - Шурка ревел, размазывая кулачками слезы по лицу. – Как так-то?!!!

- Ну подожди, - отвечал грустный голос Невидимого, ну давай еще раз попробуем. Понимаешь, боится она! Боится опять потерять!

- Может собаку?

- Можно и собаку. Или лучше котика? А может девчушка какая? Девочки, они больше... это… нежные, что ли – Невидимый закашлялся.

- Я так устал от этого дождя.

- Все у нас получится! Мы ее еще на море отправим! Хорош реветь.

Stakanizator 2019