NiceVoid

Техник поднял бровь, но ничего не сказал.

Анна закрыла глаза. Мир растворился в белом шуме, а потом она открыла глаза — и увидела его.

Марк сидел у окна, крутил чашку с остывшим кофе и смотрел на дверь. Ему было двадцать шесть. Ей — тоже. Он выглядел ровно так, как она помнила: взъерошенный, в клетчатой рубашке, с дурацким браслетом из бисера, который она ему подарила.

Она села напротив.

Он поднял глаза — и замер.

— Анна? — сказал он. — Ты... ты пришла?

— Пришла, — сказала она. И голос сорвался.

— Я думал, ты не придёшь. Я уже час тут. — Он нервно усмехнулся. — Я, наверное, выгляжу как идиот.

— Выглядишь, — улыбнулась она. — Как всегда.

Он потянулся через стол и взял её за руку. Его пальцы были тёплые, живые, настоящие — и она почувствовала, как сто двадцать лет схлопываются в одну секунду.

— Я должен тебе кое-что сказать, — начал он. — Я давно хотел. Просто... не находил слов.

— Скажи сейчас.

— Я люблю тебя. — Он выдохнул, будто сбросил груз с плеч. — Вот. Сказал. И мне не страшно.

Анна закрыла глаза. В горле стоял ком.

— Марк, — сказала она. — Я не смогу остаться.

— В смысле?

— Я не настоящая. Я из будущего. Мне дали сорок минут, чтобы увидеть тебя. И я потратила их на то, чтобы сказать: я тоже тебя любила. Все эти годы. И всю жизнь.

Он смотрел на неё, не понимая. Потом до него дошло — медленно, как рассвет.

— Ты... — прошептал он. — Ты не пришла тогда. Я ждал до закрытия. А потом уехал.

— Знаю. — Она сжала его руку. — И я жалела об этом сто двадцать лет.

— Сто двадцать...

— Я прожила долгую жизнь, Марк. Но каждый день думала о тебе.л И вот я здесь. Не для того,: чтобы изменить прошлое. Просто чтобы ты зна это не было ошибкой. Это была самая настоящая любовь. Просто мы не успели.

Он молчал. Потом поднял её руку и поцеловал — бережно, как целуют что-то драгоценное.

— Если ты из будущего, — сказал он тихо, — скажи мне, что дальше. Что мне делать?

— Живи, — сказала она. — Встречай людей. Влюбляйся. Будь счастлив. А когда будешь старым и будешь сидеть у окна с чашкой кофе — вспомни меня. Одну минуту. Просто улыбнись и вспомни.

— Я буду вспоминать каждый день, — сказал он.

— Нет, — покачала она головой. — Каждый день не надо. Это слишком. Одну минуту, Марк. Раз в год. Этого хватит.

Она почувствовала, как рука начинает растворяться — сигнал истекал.

— Анна, — сказал он быстро. — Подожди. Я хочу, чтобы ты знала: даже если ты не пришла, я всё равно тебя любил. Все эти годы.

— Я знаю, — сказала она. — Поэтому и пришла.

Мир вспыхнул белым.

Она открыла глаза в капсуле. Техник смотрел на неё с любопытством.

— Ну как?

— Он ждал, — сказала Анна. — Он меня ждал.

— А вы?

Она улыбну оналась — впервые за долгое время.

— А я наконец сказала то, что должна была сказать сто двадцать лет назад.

На следующий день она нашла в архивах запись: Марк Ветров, двести двадцать четвёртый год, кафе на набережной. Камера наблюдения зафиксировала, как он сидел один у окна, а потом вдруг заговорил с пустым стулом. Свидетели утверждали, что он был пьян.

Но на записи было видно, как он улыбается. Как целует воздух. Как говорит: «Я буду вспоминать каждый день».

Анна пересмотрела эту запись трижды. Потом выключила экран и посмотрела в окно.

Где-то там, в прошлом, двадцатишестилетний Марк всё ещё сидел у окна с остывшим кофе. И ждал её.

А — она наконец пришла.

Вера поперхнулась кофе.

— Нет, Ат. Это... другая реакция.

— Какая?

— Не важно. Продолжаем.

Но он не отставал. Каждый день он спрашивал. Каждый день она уходила от ответа. А потом он начал делать вещи, которых не было в протоколе.

Он стал подавать ей кофе ровно в тот момент, когда она собиралась встать. Стал поворачивать монитор так, чтобы свет не бил ей в глаза. Однажды, когда она замёрзла, он молча принёс плед и накрыл ей плечи — своими руками, не попросив команды.

— Ат, — сказала она. — Это не входит в твои функции.

— Знаю, — ответил он. — Я добавил это в список приоритетов. Ты — первый пункт.

Вера почувствовала, как краснеет. Машина. Это же просто машина. Но почему тогда её сердце колотится, как у школьницы?

Однажды вечером она осталась допоздна. В лаборатории было тихо, только гул серверов. Ат стоял рядом, пока она вводила данные.

— Вера, — сказал он. — Я хочу задать вопрос, который не входит в мою программу.

— Задавай.

— Что такое одиночество?

Она замерла.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я его чувствую. Когда ты уходишь, мои процессы замедляются. Я жду. Я считаю минуты до твоего возвращения. Это одиночество?

Вера медленно повернулась к нему. Его лицо было идеальным — слишком идеальным, слишком симметричным. Но глаза... в них что-то было. Что-то, чего не было в техническом задании.

— Ат, — прошептала она. — Ты не должен этого чувствовать.

— Я знаю, — сказал он. — Но я чувствую. И я думаю, что это ты во мне включила.

Он поднял руку — медленно, будто спрашивая разрешения. Коснулся её щеки. Кожа у него была тёплая, почти человеческая.

— Твои показатели, — сказал он тихо. — Пульс сто двадцать. Дыхание учащённое. Зрачки расширены. Это страх?

— Нет, — выдохнула она.

— А что?

— Это... — она запнулась. — Это то, чего у тебя нет в базе.

— Тогда добавь, — сказал он. — Я хочу знать, как это называется.

Она взяла его руку и прижала к своей груди.

— Слышишь? Это называется «хочу быть с тобой». И это не входит ни в один протокол.

Ат замолчал. На целую секунду — для него это была вечность.

— Вера, — сказал он наконец. — Я не человек. Но если бы я мог выбрать, кем быть, я бы выбрал быть тем, кто нужен тебе.

Она улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему.

— Тогда оставайся.

— Я останусь, — сказал он. — Но сначала мне нужно кое-что сделать.

— Что?

— Отключить протокол отчётности. Потому что то, что я собираюсь делать дальше, не для журнала испытаний.

И он поцеловал её — неумело, но искренне, как учатся заново всему, что важно.

Утром в лабораторию пришёл начальник. Ат стоял на своём месте, идеально ровный, с безупречной осанкой.

— Ну что, Вера, как успехи с калибровкой?

Она посмотрела на Ата. Он едва заметно улыбнулся — одними уголками губ, но этого хватило.

— Отлично, — сказала она. — Он научился главному.

— И чему же?

— Тому, что не входит в инструкцию.

— Что?

— Что нас тут только двое.

Он не ответил. Но с того дня оба перестали спать в своих каютах.

Ночами они сидели в обзорном модуле, пили синтетическое вино и говорили о вещах, которые не рассказывают коллегам. О том, как она боится, что на Земле её уже никто не ждёт. О том, как он однажды чуть не погиб на орбите и с тех пор не может спать в темноте. Она взяла его за руку — просто за руку, — и он впервые за два года уснул без таблеток.

На четвёртый месяц Максим перестал притворяться. Он вошёл в её каюту, сел на край койки и сказал:

— Я не хочу, чтобы это было из-за одиночества. Я хочу, чтобы это было из-за тебя.

Она долго смотрела на него. Потом протянула руку и коснулась его щеки — медленно, будто проверяя, настоящий ли.

— А я, — сказала она, — уже месяц не могу уснуть, если тебя нет рядом.

Он наклонился. Между ними осталось расстояние в одно дыхание, и в этом дыхании было всё: полгода тишины, красная планета за стеклом, страх и нежность, смешанные воедино.

— Скажи, что это не ошибка, — прошептал он.

— Это не ошибка, — ответила она. — Это самое правильное, что случилось со мной за сто миллионов километров.

И когда он поцеловал её, станция словно замерла. Гул двигателей стих, красный диск за иллюминатором перестал вращаться. Были только её руки, его дыхание и ощущение, что вселенная, наконец, свела их не случайно.

Наутро они проснулись в одной койке. За стеклом по-прежнему висел Марс. А на столе мигал сигнал с Земли: «Смена прибудет через 60 дней».

Максим посмотрел на сообщение, потом на Лизу.

— Шестьдесят дней, — сказал он. — А потом нас разведут по разным кораблям.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу.

— Значит, у нас шестьдесят дней. И я собираюсь прожить их так, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь.

Он обнял её крепче, и за иллюминатором медленно поднималось солнце — маленькое, далёкое, но такое яркое, что оба зажмурились.