LSDinCoffin

LSDinCoffin

пикабушник
поставил 79274 плюса и 337839 минусов
проголосовал за 0 редактирований
4914 рейтинг 2988 комментариев 63 поста 0 в "горячем"
-25

Журавлик счастья за 8 часов

Двадцать первый век, ракеты бороздят просторы космоса,

На все вопросы дан ответ, нынешние философы

Уже в таких сферах странствуют, что простой смертный с трудом представляет.

Наши творцы искусства породили эпидемию синдрома Стендалля.

Медики в двух шагах от решительной победы над раком,

Эликсира бессмертия и удлинения члена. Минимум, в три раза.

Химики вывели жизнь, и даже не углеродную.

Искусственный интеллект сочиняет стихи, со всей работой справляются роботы.

Математики описали весь мир одной формулой с двумя переменными.

Я кончил и закурил, но это не относится к делу.

Люди купаются в роскоши, насыщенные и лоснятся,

Никто не ушел обиженным, счастье каждому досталось даром.

Каждый каждому брат, никто и не знал о войне,

Но наша самая великая гордость - это восьмичасовой рабочий день.


Даже зычно рыгнув, даже раскатисто пернув,

С хрюком втянув соплю, человек будет звучать гордо.

Ведь в каждом из нас есть искра, на каждом благословенье,

Каждый заслуживает шанс, каждый, каким бы он не был.

Ведь кто-то накормит сирот, а кто-то приют даст котенку,

Кто-то горы свернет, а кто-то лишь камень с дороги,

Кто-то ничем не поможет, но хотя бы парой слов подбодрит,

Кто-то будет теребить платочек, глядя со стороны.

Столько убийств и смертей, предательства, войн и насилия,

А мы смогли уцелеть и даже стать лучше, чем были.

Не превратились в гадов, не превратились в сволочь,

До сих пор есть сострадание и готовые прийти на помощь.

До сих пор есть те, кто готовы принести себя в жертву благу,

И остались еще те, кто помнит, как по правде и чести жить надо.

И в каждой холодной ночи, будь она в сердцах или сердце,

Мы сохраняли стойкость, доброту и милосердие.

И в каждом живет хоть что-то, что кому-то подарит свет.

Но больше всего мы ценим восьмичасовой рабочий день.


У кого-то друзья есть и семьи, у кого-то хотя бы кот.

У кого-то хотя бы есть место, где его не тронет никто.

Но у каждого есть то, что греет, будь то память или мечты,

Будь то чашечка чая покрепче или объятия любви.

И у каждого были моменты, в которых и правда был смысл.

Чего ради вообще мы терпим, если не ради них?

Великое, вечное счастье, сиюминутный смех...

Но больше всего мы любим восьмичасовой рабочий день.


Нет, ну, ну правда, ну что за уебство? Это полная, бля, ебанина,

За каким хуем вообще оно мне, когда кто-нибудь мне объяснит-то?

Я вообще ебал в рот все это, я хочу только жить под крышей,

Можно даже без интернета, с голоду не подохнуть лишь бы.

Так за каким же трехпиздным, разъебанообсосным хуем

Продолжаю я делать вид, что так все и было задумано?

Я крутил на хую стараться и залупой стремиться заткнул,

Мне вообще ничего не надо, почему бы не пойти вам в пизду?

Ведь я требую от жизни так мало, по хуям столько претензий ко мне?

В общем, все, пошли вы все нахуй и ваш всратый рабочий день.


P.S.: Декламацию этого гениального стихотворения в исполнении самого автора вы можете услышать в вкшной группе "Кофе с ЛСД". Не упустите шанс.

Показать полностью
-38

Все веселее и веселее

Все веселее и веселее Комиксы, Депрессия

Чтобы пресечь недопонимание, обвинения меня в склонении школьников к роскомнадзору или типа того, сразу же поясняю. Данный комикс является насмешкой над умниками, которые, глядя на твои проблемы со стороны, уверенно заявляют: "Не унывай, дружище, выход есть всегда!" Да, конечно, это отличный ответ на все вопросы, скажи это пресловутым африканским детям.

Бесит, сцуко!

-35

Манифест ненависти

Если бы холод был котенком, я бы разбил ему башку кирпичом.

Если бы утро было щеночком, я бы выкинул его из окна.

Если бы будильник был рыбкой, я бы спалил его зажигалкой.

Если бы телефон был зайчиком, я потанцевал бы на нем в шпильках.

Если бы дорогая ручка была конфеткой, я раздавил бы ее берцами.

Если бы кожаный портфель был анимешной девочкой, я бы устроил ей ампути гуро.

Если бы наручные часы были бутылкой пива, я бы в нее нассал.

Если бы телевидение было кожаным креслом, я бы нашпиговал его гвоздями.

Если бы кожаное кресло было кожаным креслом, я бы в него насрал.

Если бы пиджак был уютной постелью, я бы засыпал в нее горы льда.

Если бы галстук был дельфином, я выебал бы его в дыхательное отверстие.

Если бы погоны были детьми, я бы расстрелял их на месте.

Если бы строгая форма была моими лучшими годами, я бы сделал лоботомию и пускал слюни в комнате с мягкими стенами.

Если бы роскошный автомобиль был ледяной статуей, я бы увез ее в Сахару.

Если бы упорный труд, старание и усердие были членом с яйцами, я бы пошел на оскопление.

Если бы карьера и статус были чистым небом, густой травой, журчащими ручьями и прохладным лесом, я бы застроил весь мир котельными и атомными станциями и закатал в бетон.

Если бы нервотрепка и суматоха были спокойствием и умиротворением, я бы пошел прыгать с парашютом.

Если бы восьмичасовой рабочий день был свободным временем, трачимым впустую на забавные глупости, я бы нашел ебучую работу с восьмичасовым рабочим днем.

Если бы добрые советы были семейным теплом, я бы сбежал из дома и стал бомжом.

Если бы рутина была творчеством, я бы всю жизнь положил на разгадывание кроссвордов и книжку "рисование по точкам".

Если бы будни были гениальнейшими людьми за всю нашу историю, посвятившие всю свою страсть и весь свой талант, чтобы, если не сделать мир лучше, то хотя бы создать что-то действительно стоящее, новое, уникальное, прекрасную перламутровую жемчужину, то я построил бы машину времени, нашел их матерей и обрюхатил бы их своей грязной и тупой спермой, заменив величайшие фамилии из учебника истории на всратую свою, а обладателей этих фамилий на генетически обусловленных реальных неудачников и потенциальных самоубийц.

Если бы жизнь ради перспектив была сигаретой, я бы засунул ее в жопу и бегал, истошно хохоча, с дымом, вьющимся из моего ануса, как пингвин, отведавший мексиканской кухни.

Если бы успех действительно был успехом, я бы обосранный сдох в подвале.

Если бы взрослая жизнь была гитарой, я бы перерезал ей струны осколками своих детских надежд.

Если бы хмурая серьезность, лопающаяся от напряжения, была косячком травки, я бы сдал ментам того, кто мне его продал.

Если бы чье-то единственно правильное мнение было праздным философствованием, я бы целыми днями зубрил учебник по бухучету.

Если бы идеология была моим другом, я бы воткнул ему кинжал в спину.

Если бы обывательство, бездарность и бесталанность, были сном, я бы стал кофейным наркоманом и сдох бы от дыры в желудке, прожженной энергетиками.

Если бы потребительство, бессмысленность и бесцельность были мечтами и фантазиями, я бы сделал целью своей жизни взять квартиру в ипотеку.

Если бы активисты, тамады, массовики-затейники и те, кому просто не сидится на месте, только бы нарушить чье-то спокойствие и утянуть за собой, были мной, я бы с собой покончил.

Если бы рот был первым поцелуем, я бы харкнул ей в лицо.

Если бы уши были моей любимой песней, я бы ее забыл.

Если бы глаза были моей любимой книгой, я бы густо замазал каждую ее страницу чернилами.

Если бы я был воздушным шариком, я бы проткнул его иголочкой.

Если бы я был бумажным корабликом, я бы смыл его в унитаз.

Показать полностью
-22

Гадкостно правильные роботы-гады

В тишине только прерывистое дыхание и сильный запах пота. В круге желтушного света стоит секционный стол. Рядом с ним – полочка с хирургическими инструментами. Скальпели. Пила Джильи. Ножницы, прямые и изогнутые. Зажимы, клеммы, пинцеты. Шприцы. На столе – человек. Его грудь вздымается и опадает. Бицепсы периодически тщетно напрягаются. Сухожилия запястий перекатываются под кожей, стянутой ремнями. Капли пота на висках и лбу, под носом. Капли пота на шее, на груди. Скулы играют плотными узлами. Глаза нервно бегают. В глазах страх прячется под слоем ненависти и злости. Темнота шевелится. Из нее выходит несколько фигур в черных халатах. Они склоняются над столом. Раздаются тяжелые удары. Воздух вспарывает надрывный крик. Удары сначала глухие. Молотки монотонно бьют тело. Вскоре ударам начинает вторить хруст. Ноги и руки, и пальцы вздрагивают и выгибаются под уродскими углами, корежатся. Глухие удары становятся постепенно мягкими, сочными шлепками. Брызжет кровь. Кожа рвется. Торчат осколки желтоватых костей. Лицо заплыло, опухло. Нос съехал набок. Выбитые и раскрошенные зубы выскальзывают меж порванных губ вместе с розоватой липкой жижицей. Глаза – узкие щелки в набухшем мясе. Хруст зубов в массивных щипцах. Розовые осколки торчат из гладких десен. Пластинки ногтей идут трещинами и складываются пополам. Ногти отрываются от нежной плоти. Иглы втыкаются в мясо. Шприцы плюются ядами и кислотами. В бурлящем кровью горле надрывный крик сменяется ровным хрипловатым воем. Лезвия рассекают кожу. По стали прыгают желтые отблески. По коже ползут потоки крови. Иглы протыкают роговицу, зрачки заплывают бельмами. С влажными хлопками на пол падают лоскуты кожи. Оголенные мышцы блестят, нервно дрыгаются. В них впиваются иглы опять и опять. Кожа и мышцы теряют цвет, бледнеют, по ним расходятся похожие на синяки кислотных цветов пятна. Тело вянет. Запах горячего масла. Механический визг. Тускло блестящий инструмент, похожий на раскаленный докрасна моргенштерн, приближается к лицу. Шипастое навершие вращается, дико жужжа. Рвет губы. Распирает челюсть. Кадык вибрирует в такт инструменту. Из горла слышно только жужжание и чавканье. За моргенштерном изо рта тянутся ниточки розоватой кашицы, пригоревшей к металлу. Хриплый вой нисходит до измученного стона, исступленного мычания. Запах. Похожие инструменты, только меньше, зависают над уже слепыми глазами. Запах. Глазницы, как пулевые отверстия. Похожие инструменты, только меньше, скрываются в ушных раковинах. Запах горелой плоти. Черные фигуры отстегивают хрипящее тело от стола и распинают его, как морскую звезду. С перебитыми костями он уже не шевелится, а просто ворочает изувеченным мясом. Под его конечности и голову подкатывают тумбы с горелками. Вонь паленых волос. Короткие каркающие взвизги. Пузырящаяся кожа. Мясная гарь становится до невыносимости удушливой. Мясо воняет. Жир скворчит и капает на пол. Горелки отключают и отодвигают, когда от рук и ног остаются только обугленные остовы. Скальп сплавился с черепом. Голова гладкая и блестит, как бильярдный шар. Черные фигуры опять берутся за шприцы и скальпели. Черные фигуры...

Грохот, удар. Сердце подпрыгнуло к горлу.


– Человечность?! – прорвался сквозь темноту возмущенный голос.


От тряски и этого возгласа Андрей окончательно проснулся. Он ехал в кузове военного транспортника вместе с тремя своими сослуживцами и семью деревянными коробами, своими размерами и формой зловеще схожими с гробами. Однако эти коробы были хуже, это Андрей точно знал.


– Да при чем здесь человечность! Они сами-то... – это был голос Семена. Со свойственной горячностью он что-то доказывал Виктору. – Они не звери, не животные даже! Животные такими тварями не становятся! Ты подумай, они же собственных детей учат нам головы отрезать! Мальчишка тесаком голову солдату отпиливает! За четыре секунды! Десять лет, а в глазах уже смиренная пустота. Ни жалости, ничего... Не звери даже, а роботы! Вот и все. Их промыли, настроили – роботы. Их даже не жалко, им самим даже себя не жалко – обмотался тротилом, пошел, взорвался. Слышал, анекдот про верблюда? Идет верблюд по пустыне, видит, динамит лежит. Обмотался им. И взорвался! Роботы, говорю тебе, роботы.


В кузове был полумрак, светила только слабая желтящая лампочка. Кузов трясло, заснуть снова не представлялось возможным. Но Андрей этого и не хотел. Он всеми силами пытался отогнать от себя привидевшиеся в кошмаре образы. Еще не совсем свыкшись с явью, слабо что-то понимая и скорее инстинктивно, нежели осмысленно, он прислушался к разговору.


– А мы не роботы? – спросил Виктор.


– Мы-то почему? – простовато удивился Семен. – Мы даже не сами это делаем. Автомат!


– И что, думаешь, кнопку нажать – это другое? То же самое, просто посредством машины.


– То же самое? Да ну! Ты вот само-то своими руками мог бы вот так взять и... вот так же? А? Вот так же, – повторил он с нажимом.


Подумав, Виктор ответил:


– Нет... нет.


– Вот видишь. Значит, ты-то задумываешься об этом. Значит, не робот.


– То есть, значит, эмоционально-то мы лучше, с высокими моральными инстинктами. А интеллектуально, опосредованно через кнопочку, рационально все обдумав, так мы можем? Значит, интеллектуально-то мы такие же? На том же уровне?


– Тьфу, да пошел ты! Как по мне – так хоть голыми руками! Какой, нах... Какой уровень вообще? Ты пойми, гадов надо давить! Мы их потому и давим, что выше! Потому и можем, потому и смеем! Потому что мы люди, а они гады. А ты все – «уровень»!


– Каких гадов? Ты же сам говорил – роботы. Они виноваты разве, что их так запрограммировали?


– Гады, они, конечно, никогда не виноваты, что они в гадстве родились, и им больше питаться нечем. Но эта «невиновность» их разве людьми делает? Гадов надо давить, – с упрямой настойчивостью повторил Семен.


– А я не спорю, что надо! Только мы-то не тем занимаемся! Не так. Мы их просто шугаем да изгаляемся. Никаких результатов, только собственную мстительность щекочем, да сами себя накручиваем. Пар стравляем. Скажи, мы вот какой уже год вот так катаемся? А гадов ощутимо меньше стало? Вроде нет.


– Ты с этой гуманистикой...


– Да какой, нахуй, гуманистикой?! – Виктор прямо взвился. – Ты, может, из тех долдонов, которые за смертную казнь? Это тебе понять надо, что бороться надо с причинами. При-чи-нами! Гадов всех не передавишь. Мы сегодня семерых в мясорубку пустили, и сегодня же восемь новых родились! И еще девять научились... головы пилить. Гадов бесполезно давить, нужно само гадство уничтожить. Это как борьба с осами. Не газеткой их по обоям размазывать – так только грязи больше, а весь улей сжечь.


– Ага, только это гадство-то, оно не улей, оно характеристика. На самих гадах и переносится, как чума на блохах.


– Ну вот и надо их всех вместе уничтожить, пока они новых не наплодили, не назаражали. Этот самый улей пиздануть ракетами – и ни гадов, ни гадства чтоб не осталось.


– Ну... – промычал Семен мечтательно. – Тут уже международная сфера. Политика...


– Вот политиков первых и пиздануть.


Видимо, не сильно желая продолжать спор, скатившийся из абстрактного философствования в слишком глобальные плоскости, Семен отвел взгляд и посмотрел на Андрея. Заметив, что тот проснулся, он с радостью и слабо скрываемым интересом возобновил разговор:


– Эй, Андрюх, вы-то что молчите? Вы же там были, как оно?


Андрей посмотрел на Фильку. Тот сидел в самом углу кузова, подальше от «гробов», все с тем же выражением лица, с которым выходил из процедурной. Бледный, как бумага, и смотрит стеклянными глазами на кулаки, будто держится за них, чтобы в пустоту не провалиться. Андрей мог поспорить, что его, Фильку, уже пытались привлечь к этому разговору, но тщетно.


– Потому и молчим, что там были, – сказал Андрей. – Отвали. Тошно.


Семен раздраженно хмыкнул, но промолчал.


Дальше ехали молча.


***


Транспортник остановился через пару часов. Находившихся в кузове качнуло. В одном из ящиков раздалось нервное движение, отклик какого-то первобытного инстинкта. Семен жадно посмотрел на штабеля «гробов», Андрей сглотнул. Филька вздрогнул и на мгновение вжался в свой угол, движимый, видимо, тем же инстинктом.


Снаружи, со стороны кабины, послышались хлопки дверей, шорох песка под сапогами.


Ворота кузова открылись, на фоне ночной пустыни стояли два черных силуэта.


– Приехали! – гаркнул командирский голос. – Вражеская территория, так что не сидим. Выноси!


Солдаты начали выгружать ящики и грубо кидать их на песок. Со стороны за этим наблюдали офицеры – молодой капитан, отдавший приказ «выносить», и майор с хищными чертами лица и глазами, прозрачными до полной пустоты. Черные формы сливались с ночью. От них веяло холодом застенков. В их присутствии даже Семен немного оробел, ящики таскали молча. Только Виктор пару раз матюгнулся на острый камень, мешавшийся под самым кузовом, и позволил себе высказаться насчет идиотов, которые так поставили транспортник, но сразу же осекся и кинул боязливый взгляд на офицеров. Те не обратили никакого внимания. Капитан, задрав голову, со скучающим видом разглядывал насыщенное темной синевой небо. Майор же смотрел на солдат, но глазами статуи. Казалось, он даже не заметил, что что-то произошло.


Филька прикасался к «гробам» с явной неохотой, даже брезгливостью. Когда выгрузить оставалось последний ящик, он неуклюже вытолкнул его из кузова и чуть не придавил им Семена.


– Филька, еб твою! Держи его, ну! – крикнул тот, отскакивая в сторону.


Но Филька не держал, он сам отстранился от ящика в глубину машины с каким-то почти женским всхлипом. Капитан хохотнул.


Ящик выскользнул и ударился углом прямо о камень. Деревянная крышка хрустнула и отлетела в сторону. На песок вывалилось что-то. Бледное пятно в темноте. Оно замычало и слепо забарахталось в песке.


– Боже... – тихо проговорил Виктор.


Семен присвистнул, а Андрей нервно выдохнул. Он смотрел на тело одновременно с отвращением и любопытством. Филька не показывался из кузова.


Это был человек, вернее – огрызок человека, каким-то образом еще живой и шевелящийся. Лысое, испещренное шрамами, ссадинами и кровоподтеками тело. Короткие обугленные отростки вместо рук и ног шлепали по земле. Выжженный и оскопленный бугор под животом. Тело почти полностью покрывали уродливые и небрежные швы. Из-за них казалось, что это просто кожаный мешок, набитый мясом. Но он был живым и шевелился. Он ворочался на земле, закидывая черную опаленную голову с неровными глубокими дырами вместо глаз. Он разевал беззубый рот, шлепая разодранными губами. Вместо носа у него был какой-то перешитый из кожи лица сверток. Присмотревшись, Андрей понял, что это свиной пятак, собранный из обрывков щек и верхней губы. Из-за этого был виден валик пустых десен. И, что хуже всего, тело мычало. Почти не останавливаясь – тихий ровный вой, глубокий и горький. Андрей почувствовал, как холод сжимает его кишки. На него напала дрожь.


Капитан хмыкнул:


– Брак однако. Перекололи его, что ли? Или недокололи? – он опять хохотнул. – Черт его знает не разбираюсь я в этом.


– И что же... – Семен осекся, сглотнул. – Что же они с ними делают? Когда находят?


Неожиданно ответил майор:


– Стреляют. – Сказал он спокойно. – В затылки.


Его голос был таким же пустым как и его взгляд.


Капитан же будто бы завелся. С недоброй улыбкой, с мрачным торжеством растягивая некоторые слова, он прошипел:


– Видел я, как они в первый раз нашли... Обосрались, ох, обосра-ались... Хе-хе, – он усмехнулся, сухо, будто прокашлялся. – Кругами бегали, не знали, что делать. А потом с собой взяли, погрузили, увезли. А вот уже в следующие разы стали стрелять. И оставлять, как найдут. Тут недалеко целое кладбище... Своих пугать не хотят, хе-хе, – еще раз прокашлял капитан. – И пытаются вид сделать, что нас не боятся. Но они боятся, я тебе говорю. Боя-атся. Да ты и сам представь себя на их месте... Того, кто их находит. Да... И злятся. Разозлило это их, – голос капитана стал приторным, елейным, садистски сладострастным. – Вот и пусть злятся, собаки. Пусть ненавидят. Так лучше, так им и надо, – с какой-то детской злобой закончил он, чуть ногой не притопнул.


Виктор что-то неразборчиво пробормотал за спиной у Андрея.


– Ладно, долго мы тут, – капитан вздрогнул, будто скинул с себя наваждение. – Поехали.


Солдаты залезли обратно в кузов. Филька сидел в своем углу и опять смотрел на кулаки.


***


На обратном пути Семену не сиделось спокойно. Он ерзал на своем месте, будто хотел что-то сказать, но сдерживался. Наконец, он выпалил:


– Не удивлюсь, если этот капитан дрочит на это.


Андрей кинул на него раздраженный взгляд, но промолчал.


Через полчаса не выдержал уже Виктор:


– И все-таки, Андрей, что это за машина? Которое такое-то с людьми... Как она выглядит хоть?


Андрей вздохнул. Он надеялся, что ему не придется даже говорить об этом, но это было решительно невозможно. От таких вопросов никуда не скрыться. Любопытство никуда не деть, оно не знает ни меры, ни совести, и чем запредельнее тема, тем оно сильнее. Ведь любопытство питается новым. Чем-то другим, неважно чем. Хоть мраморной говядиной, хоть протухшей рыбой.


– Как отряд бравых парней в черной форме, – нехотя проговорил Андрей.


– Шутишь?!


– Какое там... Натуральные машины. Профессионально, без злобы, без чувств. Инструменты – как у хирургов. Скальпели, пилы, молотки... Дрели какие-то, сверла, – Андрей говорил, морщась, но когда он говорил, ему было легче. Молчание было невыносимым. В тишине к Андрею возвращался кошмар и зудил в нем, зудил в голове.


– Боже... Я даже представить себя не могу... Кем надо быть...


– Хм. Ты майора-то их видел?


– Этого-то? Который с нами?


– Ну. Мне про него рассказали там. Не человек, а карательный инструмент... Он когда-то исполнителем наказаний работал. Собственного сына на стул посадил.


– Электрический? – спросил Виктор глуповато.


Андрей хотел съязвить что-нибудь, но вместо этого просто кивнул.


– Хм. Значит, роботы все-таки...


– Ой, да пошел ты! – злобно огрызнулся Андрей. – Заладил тоже! Ты вон это тело, по песку пресмыкающееся, видел? А про детей, которые головы режут вспомни! А? Вспомнил?


– Ну, – кивнул Виктор осторожно. Его удивила такая реакция Андрея.


– Что «ну»? Вспомнил?


– Ну, вспомнил.


– Вот. И все вот это оно что, для того чтобы ты поговорил об этом, да? Головы режут роботы, гадов давят роботы, да иди ты нахуй.


– Да чего ты...


– Да ничего! Все мы роботы и все мы гады. И весь наш улей сраный надо пиздануть к ебени матери, чтоб в труху! Потому что иначе – гады всегда находиться будут. Все мы грехоупавшие, ага... – он закончил, совсем сбившись, будто потеряв интерес к разговору.


Виктор замолчал.


– Только далеко не все гады другим гадам головы режут, – буркнул Семен.


– Ну да... Это я... – наморщив лоб, Андрей стал массировать пальцами висок. – Понимаешь, просто... Я к тому, что не надо это все возвышать как-то. Или, наоборот, делать досужим... Опошлять. Это все ненавидеть надо. Это же не сказка какая-то детская. Это ведь жизнь. Нет тут правых каких-то или неправых, нет какой-то бабайки злой, которая вот так раз – и появилась из ниоткуда. Оно ведь все закономерно. Это все правильно, – Андрей особо нажал на слово «все». – И вот это-то и надо ненавидеть. Правильность эту. Потому что она в и тоге и есть ваше это «гадство».


Семен хотел сказать что-то еще, но Виктор ткнул его локтем.


Ему показалось, что он что-то понял.


***


Когда они вернулись в казарму, там еще горел свет. Всем было интересно, куда они ездили и что видели. Ни на кого не глядя, Андрей сразу же прошел к своей койке и, не раздеваясь, даже не скинув сапог, упал на нее. Он не заснул, он провалился в мучительный дремотный бред. Он видел черные фигуры, которые на этот раз кружили над ним. Они просто ходили вокруг, покачивались, в глаза бил свет, а потом – темнота. Он понимал, что он есть, но вокруг не было ничего, он ничего не видел и не слышал. Так было очень долго. Он вроде бы плакал сначала, а потом стал думать о чем-то, мысли неслись одна за другой, замывая друг друга, и так не осталось совсем ни одной. А потом все это забыл, и все остальное забыл, и даже лица хоть чьего-то вспомнить не мог. Все воспоминания постепенно выветрились и затерлись. И остались только тишина и пустота, и он посреди ничего, и так было целую вечность. И он растворился в ней, и теперь его уже не было, а было только какое-то существование чего-то, что уже даже себя не осознавало. Потом он почувствовал, будто его тянут куда-то, но совсем не мог уже ничего понять и не знал, что он такое. Он даже не сразу понял, что чувствует что-то, так глубоко его заглотила тьма. Но когда понял, что он что-то чувствует и что он все еще есть, этого чувства уже не было. Он чуть не расплакался опять, зашевелился, потянулся за этим чем-то и что-то было, а он куда-то повалился, и проснулся. Он лежал в темноте. Кто-то стянул с него сапоги. Он перевернулся на спину и пролежал до утра, глядя в исполосованный лунным светом потолок.


По мере приближения утра потолок сначала бледнел, потом заливался красным. В конце концов, он просветлел, и стал нормальным утренним потолком.


А потом Андрея вызвали.


***


Оказалось, что капитан все еще был в их части.


Когда Андрей зашел к нему, капитан жестом прервал его зазубренное армейское приветствие для командующего состава, кивнул на стул и сразу же начал:


– Ну как, солдат?


Андрей просто пожал плечами, но, видимо, слишком резко, капитан все понял.


– Ничего, привыкнешь. У меня тоже... До сих пор. Пытают по ночам, – он усмехнулся. – Но ты, я погляжу, хорошо держишься. Знаешь уже?


Андрей не понял неожиданного вопроса.


– Про что знаю, товарищ...


– А про того, – перебил его капитан, – который с тобой вместе был.


– Фильк... То есть рядово...


– Фильку, Фильку. Не знаешь, значит.


– Чего не знаю?


– Узнаешь.


Капитан опять усмехнулся. Андрей снова почувствовал ледяные обручи на легких.


– Так вот, солдат. Ты, как я говорю, хорошо держишься. Прошел проверку. Тот-то, Филька-то ваш, еще тогда, во время процедуры истерику закатил. Он, наверное, не рассказывал... – Филька не рассказывал, но Андрей и так это знал. Понял, еще когда увидел его после процедуры. – А ты только побледнел, – продолжил капитан. – Пойдешь к нам?


Андрей снова не понял вопроса.


Капитан сидел с кривой усмешкой на губах и пристально смотрел на Андрея, а тот все пытался понять, что значит это «пойдешь к нам?» Он даже не был уверен, что это был вопрос. А если, все-таки, вопрос, он не понимал, что будет значить его ответ.


В конце концов, он просто кивнул.

Показать полностью
-12

В это трудно поверить, но надо признаться. Глава 2, часть 5, заключительная.

Мой старый дом превратился в картинную галерею. Эдакое житие отдельно взятой семьи в картинках. Все завешано и заставлено фотографиями. Минималистичные прямоугольные рамочки плиткой висят на стенах почти впритык друг к другу. Они стоят на обувной полке в прихожей. На подоконниках и полках. На кухонном столе и в кухонных же шкафчиках. Лавиной деревянного шума обрушиваются из холодильника мне под ноги, когда я из интереса открываю и его.

Учебник альтернативной истории, будто бы я и не исчезал на шесть лет. На всех фотографиях – либо я, либо я с родителями. Иногда – я с друзьями или Верой. Изредка – только родители. На всех фотографиях – счастливые улыбки и блестящие глаза. На всех фотографиях – идиллия и рай на земле. Единение и любовь.


Такие идеальные фотоальбомы бывают только у семей, где, как минимум, один из членов – серийный убийца или сексуальный маньяк. Нормальным людям не надо так активно демонстрировать всему миру свою успешность.


В гостиной, очевидно, собраны отпечатки самых ярких событий. Рамки стоят на всех возможных поверхностях, даже на полу, как мольберты с только что законченными и высыхающими полотнами. А еще на комоде, на журнальном столике и на компьютерном столе, на телевизоре и на шкафу – под самым потолком. Рамки закрывают собой все стены, складываясь в ровный кирпичный узор. Я ловлю себя на мысли, что дешевле было бы заказать себе обои с уже отпечатанными фотками. Я не заходил в туалет, но думаю, что и на смывном бачке стоит пара запечатленных воспоминаний.


Вот фотография на самом краю комода. Мы с друзьями стоим у крыльца перед институтом. В обнимку, я – с краю, держу выставленный вперед кулак. Лыбимся, как конченые дегенераты. Радости – хоть штаны стирай.


Хм. У меня короткая стрижка. Почти под ноль. Как я мог остричь эти прекрасные в своей неряшливости патлы? Чувствую себя собственным предателем.


Компьютер включен. На рабочем столе – мы с Верой, стоим, прильнувши друг к другу, щечка к щечке. Вера лучится теплом и нежностью. Я тоже лучусь, как облученный. Фотошоп, наверное, со мной она никогда такой не была. Да и я с ней...


Я не помню этих событий. Все это было заснято уже после моей «пропажи». А был ли мальчик? Судя по изображениям, был.


Две фотографии покачиваются, взвешенные, между дном и поверхностью в аквариуме. Из-за воды лица на карточках кажутся синюшными, но все еще счастливыми. Пост-мортем со мной в главной роли. Между рамками плавает золотая рыбка, наверное, воспринимающая их как развлечение и элемент декора наподобие аквариумного замка или кучки камней. На первой фотографии – довольно скалящийся сквозь водную муть я, с золотой медалью на шее и грамотой в руках. Почетное первое место на какой-то ебись-бы-она-дохлым-конем-на-ипподроме межвузовской олимпиаде. Нашел, чем гордиться. Вторая фотография – мать, воодушевленная счастьем, лобызает меня, всего такого в костюмчике и с лентой выпускника через плечо. А я каким-то образом умудряюсь высунуть из этого хитросплетения объятий руку, чтобы горделиво ткнуть в камеру красным дипломом. Черт, я все-таки пошел на поводу у родителей и закончил эту богадельню. И как закончил... Идиот.


Уже отворачиваясь от аквариума, я замечаю еще одну фотографию, торчащую из-за трепещущихся водорослей. Я присматриваюсь. Длинный стол, куча костюмов и рубашек, перечеркнутых цветастыми лентами, как траурные портреты, опять я стискиваю Веру, которая обжимает меня... Выпускной. Странно, а лицо у меня даже не румяное какое-то... Я что, пока в коме отдыхал душой от вот этого вот всего, еще и пить бросил?


– Это ни в какие ворота... – бормочу я, поворачиваясь к телевизору.


На телевизоре – тройная рамочка, раскрывающаяся по принципу трюмо. Я не совсем понимаю значимость этих фотографий.


Я снова в костюме, но уже более строгом, стою перед серым зданием с мордой, чуть ли не трескающейся от улыбки, и дебильным жестом веселого деревенского парня показываю большой палец. Над дверью здания – вывеска, говорящая, что это не просто унылое серое здание, а унылое серое здание с унылой адвокатской конторой внутри. Если это то, о чем я думаю, я еще и пошел работать на подхвате у отца. Набил до отказа собою могилу, значит. Унаследовал землю. Все-таки, заарканил он меня и усадил на так восхваляемое им «теплое местечко». Офисное кресло – кожаный тотем современного дикаря и одновременно райские кущи в его представлении.


Я стою, облокотившись на брильянтово сверкающий на солнце капот машины, с театральностью семилетки, дебютировавшего в школьной пьесе, болтаю в щепотке пальцев ключами. Должно быть, от этой самой машины. Эта поза напоминает мне тех полуголых рекламных девушек-манекенов, трущихся самыми неприличными местами об автомобили на презентациях новых моделей. Надеюсь, мне не приходилось торговать своим телом. В любом случае, оценить эту свою заслугу я не могу. В машинах ни черта не смыслю, и вообще меня в них укачивает.


Я стою посреди незнакомой и абсолютно пустой комнаты с Верой подмышкой, все с той же самодовольной харей. Новая квартира? Черт, понятия не имею... Скорее всего, да.


Видимо, этот триптих пронизан общей темой состоятельности и благополучия, но единственное, в чем я уверен – я потолстел. С каждой фотографией рубашка все туже натягивается на жлобовской трудовой мозоли, а рожа становится все более холеной и лоснящейся.


Ужасно. Вот что со мной стало.


Уныние. Смотреть на эти отрывки жизни так же скучно, как и на любой семейный альбом. А я всегда надеялся, что у меня он будет другим. Интересным. Может быть, даже выдающимся. А лучше, если его совсем не будет.


Я перевожу взгляд на стену в надежде, что увижу на ней хотя бы одно подтверждение хоть какой-то личности, но сразу же натыкаюсь на себя, сидящего на диване с пушистой серой кошкой, развалившейся по моему голому пузу. Контрольный выстрел – ковер на стене, с самым блевотным узором, который только можно придумать. Квинтэссенция моего существования.


Мне даже приходится наклониться, чтобы удостовериться в отсутствии живота под пиджаком. Хвала всем богам, кома законсервировала меня. Дала шанс. Но мне все равно тошно от себя.


Изображения на стене такие же плоские и примитивные, как наскальная живопись.


Целая экспозиция, посвященная теме туризма. Все те же филистерские морды, только в разных декорациях. Они удовлетворенно лыбятся с пляжей и с каменистых гор и торчат из припорошенных снегом пуховиков, как удостоверившиеся в светлом будущем младенцы, завернутые в одеяльца. Они натужно позируют на узких улочках европейских городов и обнимаются с достопримечательными памятниками, всем видом пытающимися скрыть неприязнь. Они плещутся в озерах и реках и свешивают лыжи с кресельных подъемников, взлетая к очередному спуску над бескрайними снегами. Они стоят, оперевшись на слоновью ногу, и примеряют толстый шарф удава. Они криво держат китайские палочки и думают, с какой стороны надо надкусывать суши. На одной фотографии Вера держит на ладони заходящее солнце, а на другой я подпираю пизанскую башню.


Я не могу сдержать смешок. Гравировка на надгробном камне моего самосознания.


А рожа-то! Прямо яблочко наливное! Все жиреет и жиреет, из года в год. Такое ощущение, что все это время я провел в гастрономическом туре, задавшись целью всеобъемлюще ознакомиться с кухней каждой страны, в которой я побывал.


Хотя, судя по одухотворенному выражению хари, в Китае я сам стал блюдом. Деликатесом. Обезьяньи мозги... И так-то мало было, так еще и понадкусывали...


Да нет, это не только в Китае. Это везде. И всегда. Мои обезьяньи мозги всегда были желанным обедом для всех, кого я знал.


На самом деле, все мое недовольство наиграно. Взгляд скользит по фотографиям, и мне становится все легче и легче. Я словно смотрю на изрешеченную пулями стену за своей стеной и понимаю, что какое-то божественное вмешательство уберегло меня от смерти.


Огромный банкетный стол, ломящийся от праздничной снеди. За ним сидят раскрасневшиеся лица – родители, друзья, незнакомые люди. Во главе стола – я в кремовом костюме и Вера в пышном свадебном платье, салютуем изящными тонконогими бокалами с шампанским.


О, нет, серьезно, я женился на Вере?


Эта пуля должна была размозжить мне голову. Такие травмы уже не залечишь...


Я выгляжу очень радым и таким же раскрасневшимся, как и все остальные. Должно быть, я достаточно отупел, чтобы считать этот день лучшим в своей жизни. Даже накатил по такому поводу.


Вокруг этой фотографии – другие посвященные столь знаменательному событию. Расписываемся в ЗАГСе, венчаемся, жадно сосемся, будто бы в первый раз. Или в последний. Зная, что такое брак, скорее, в последний. Не могу не отдать должное – фотограф потрудился на славу. Момент с букетом, летящим в подруг невесты – редкостные курицы, это я помню, – похож на кадр из фильма. Замерзшее мгновение – застывший в воздухе букет белых роз, освещенный застывшими и плотными, как бритвенное лезвие, лучами света, застывшие эмоции на лицах. Очень выразительно.


Достаточно выразительно, чтобы эту фотографию можно было использовать как блевогонное с похмелья.


– Что ты здесь забыл?


Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Первое, что я вижу, – направленное на меня дуло пистолета, концентрированно узкое и глубокое, как будто сама вселенная сжалась до точки, чтобы сейчас же распрямиться и броситься мне в лицо. Пистолет держу я – обтянутая трещащей рубашкой студенистая туша с блестящим от жира свиным рылом. Если бы я только что не проследил свою эволюцию в это, никогда бы и не узнал себя. Мое прежнее лицо утопает в лоснящейся плоти и едва торчит из ее складок. Будто скульптор только начал работу над бюстом, успел вырезать из камня лишь нос и губы и сразу же ушел, отвлекшись, возможно, на философскую пьянку с другими скульпторами и художниками или на какую-нибудь молоденькую натурщицу.


Я пожимаю плечами.


– Ничего. Просто.


Честно говоря, у меня смешанные чувства. С одной стороны, мне дико интересно, наконец, встретиться с тем собой, которым я мог бы стать, если бы слушался маму и папу. С другой – я все и так знаю. Я все только что увидел.


Честно говоря, мне абсолютно насрать на пистолет у него в руке. Мне нечего терять. Тайлер Дерден был прав насчет освобождения и героев, и всей этой наивной ницшеанской лабуды. Мне нечего терять, а, значит, и отбирать у меня нечего.


– Просто?! – толстые ломти его губ сжимаются в злости. – Почему ты не сдох?!


Я снова пожимаю плечами.


– Ты должен был сдохнуть! – рычит он. – Тебя должны были найти в вонючей канаве, вперемешку с говном и с фаршем вместо лица!


– Ну, – я смущенно почесываю бородавку на носу, – меня так и наш...


– Но теперь ты приходишь сюда! Чтобы забрать все, да?!


– Что? Я не...


Его голос сбивается на лай бешеной собаки.


– Чтобы отобрать все, что я так долго строил?! Чтобы снова все утопить в своем говне?!


– А, ты об этом... – я облегченно ухмыляюсь.


– Я тебе нихера не отдам! Это не твое! Ты сам все просрал!


– Да ничего мне... – в животе дрожит смех. Возможно, это истерика из-за наставленного на меня пистолета.


– Ты сам все просрал, а я все отстроил из говна и...


– Да заткнись ты уже!


Он тяжело дышит. Пистолет в его руке дрожит. Если так пойдет и дальше, то все «мое говно» расплещется по стенам и утопит всю его фото-жизнь в крови и гное.


Я не удерживаю хохоток.


Смех, да и только. Дворовый цербер на страже своей картонной коробки. И ведь перегрызет же глотку за нее. Ему это ничего не стоит. Совсем ебанутый, как и все беспородные шавки с комплексом Моськи.


– Я не собираюсь у тебя ничего отбирать, – говорю я ему.


Он в бешенстве вращает глазами и, пытаясь, видимо, подобрать слова, шевелит губами.


– Что?! – наконец, выдает он.


– У тебя ничего нет, мне нечего у тебя брать.


Он непонимающе мотает головой.


– У меня...


– У тебя тут тысяча и одна сказка Шахерезады, каждой из которых можно усыплять щенков эффективнее, чем дитилином, – говорю я. – Тысяча и одна причина, по которой я счастлив не быть на твоем месте.


Он недоверчиво смотрит на меня и его щека нервно дергается.


– Я тебе ничего не отдам.


– Да в жопу себе засунь...


Его грудь ходит ходуном. Плечи вздымаются и опадают, как горы при землетрясении.


– Что, – говорю я сочувственно, – одышка?


Он молча сверлит меня взглядом.


– Расперло же тебя за шесть лет, – продолжаю я. – Как только умудрился.


Он ладонью стряхивает со лба капельки пота и протирает шею.


Я вздыхаю. Надо бы уже идти отсюда, опостылело мне здесь. Но я не могу уйти, не поставив какую-то точку.


– Значит, женился все-таки, на Верке?


Его взгляд становится осмысленнее. Знакомое имя услышал. Вот точно, как собака, ей-богу.


Его взгляд становится осмысленнее, но и злее. Он издает сдавленный рык. Я думаю, это потому что ее имя прозвучало из моего рта. Он меня, должно быть ненавидит. Ненавидит и боится. Однозначно.


– Женился, – с вызовом цедит он.


– И как?


– Нормально, – будто бы от себя слова отрывает.


– Ну, – я не знаю, что мне сказать, чтобы не зацепить его. Этот идиот, судя по всему, за Верочку и из пистолета пальнет, и зубами загрызет, и потом еще и на труп мой облегчится со всей мстительностью и с превеликим удовольствием. Зная Веру, подозреваю, что у них в квартире есть красный уголок с ее образом. – Молодец... Молодцы!


Прозвучало это префальшиво.


– Ребенка ждем, – зачем-то сообщает мне мое альтер эго из зазеркалья, глядя исподлобья.


– Отвратительно, – не сдерживаюсь я, но сразу же пытаюсь исправить ошибку, чтобы не получить в лоб свинцовый билетик в вечность: – То есть, извини... Здорово. Нда...


Он почти не реагирует. Только нос поджал и губы скривил, выражая всем лицом презрение и брезгливость.


Мне уже совсем неуютно под его взглядом, но, честно говоря, и довольно боязно предпринимать поползновения к выходу, пока у меня перед мордой, и без того теперь не самой привлекательной, качается, как кобра перед броском, ствол пистолета, который может попортить мой облик еще больше.


А он все стоит, выцеливает. Будто я его убивать собираюсь. Хоть сказал бы чего-нибудь, так нет. Я ему что, стендапер какой-то, развлекать тут его целый день? Еще бы под ноги стрелять начал, чтобы я ему станцевал.


Я ищу взглядом поддержки у стен. Может, подскажут тему для разговора.


– Кстати, ты что, у отца в конторке работаешь?


– Работаю, – отрывисто бросает он и с внезапно вплетшейся в голос ехидцей спрашивает: – А ты где работаешь?


Я пытаюсь улыбнуться. Со стороны, наверное, выглядит скверно.


– Я сейчас в поисках... У вас вакантного места не найдется?


– Нет! – резко выплевывает он. Я чувствую нотку ужаса.


– Понимаю... Клиентов распугаю.


Он все пытается застрелить меня взглядом.


Помявшись, я делаю аккуратную попытку удалиться.


– Куда?! – пистолет подпрыгивает в его руке и хищно уставляется на меня.


– Отсюда, – говорю я ласково. – Надоело мне здесь. Давно еще надоело.


– Я тебя не могу отпустить, – говорит он с расстановкой.


Дурак. Он что, серьезно думает, что мне есть до него какое-то дело?


Я нетерпеливо вздыхаю и поднимаю глаза к потолку.


– А что тебе мешает? Ты что, серьезно думаешь, что я пришел спустя шесть лет, чтобы вот это вот, – я показываю пальцем на стены, – отобрать? Нахрена оно мне надо?


Он пытается что-то сказать, но мне уже хочется уйти отсюда, закурить и нажраться, как чушка, чтобы вдрызг, в стельку и в сиську, так что я его перебиваю:


– Не-не-не, ты послушай. Я эти шесть лет провалялся в коме, питаясь через капельницу только здоровой пищей, в отличие от тебя, так что я хорошо сохранился. Вспомни меня шесть лет назад, идиот, как ты полагаешь, что я думаю о твоей жизни?


Он крякает, взмахивает головой и, не разжимая зубов, зло говорит:


– Конечно, у тебя никогда и ничего не было. Ты так думал. И никаких целей, и никакого характера. Только плевался и строил из себя недопонятого... – он осекается, не подобрав слова. – И ничего тебе не светило. Ты бы стал никем. Даже то малейшее, на что ты так плевался постоянно, не ценил, даже это бы просрал. А теперь конечно! Прийти на все готовенькое! – он снова закипает, а меня уже тошнит от его стоеросовой тупости. – Прийти... Как будто я для тебя всего добивался?!А?! Для тебя?! Ты сам себя выкинул, а теперь приходишь... Чтобы что?! А?!


Опущенный уже было пистолет снова зыркает на меня, и я резко обрываю своего горделивого «сменщика»:


– Хватит уже пушкой размахивать! Я тебе по слогам повторяю: ты мне на-хуй не сдал-ся. Ясно? Я ухожу.


Но он собирается и твердо говорит:


– Я тебе не верю.


Я слышу в его голосе неуверенность. И пытаюсь уже дожать его:


– Слушай. Я тебе говорю. Я сейчас такой же, как и шесть лет назад – брызжущий юношеским максимализмом сноб. Я до сих пор все ненавижу и на все обижаюсь. А ты, получается, моя прямая противоположность – зажратый гандон, дрочащий на свои величайшие достижения в области социоблядства. Добился он... Следи за ходом мыслей: ты добился того же, чего добился каждый, кто живет в этом доме, каждый кто живет на этой улице, и почти все, кто живет в этом городе. Мое величайшее достижение в том, что у меня этого всего нет. Я один. Я свободен, ясно? У меня даже лица нет. Так что я могу пойти вообще куда угодно. А тебе счастливо оставаться.


Надеясь, что он не пальнет мне в спину, я отворачиваюсь, и, чувствуя себя уязвимым, как мишень, иду к выходу.


– Стоять! – взвизгивает он.


С-скотина...


Я резко поворачиваюсь и, оскалившись позлее, шиплю, как психопат:


– Ладно! Давай! Стреляй! Стреляй! Ну! Дурак! Убьешь меня – просрешь сейчас все! Въезжаешь? Труп мой куда девать будешь? А? А если найдут? Ц-ц-ц, нехорошо будет, м? Работу точно просрешь. А другую найдешь? Как думаешь? А если не только работу? А если засадят? М? Что Верка будет делать без тебя? Да еще и ребенок же скоро родится, здорово! А папка что, в экспедиции на северном полюсе? Или пропавший без вести летчик-испытатель? Как ребенок без отца будет? А сильно Верке родители помочь смогут? Матерям-одиночкам сейчас нелегко... Наверное. Шесть лет назад точно нелегко было, а сейчас многое изменилось? А Верка в одиночку кого воспитать-то сможет? Да и даже с родителями... А с тобой что? Похудеешь на баланде, это хорошо, конечно, но слишком кардинально. А когда в хату зайдешь, на какой стул садиться будешь? Ты сразу внимание обрати, сколько там одноглазых... Потому что ты явно не с ними двигаться-то будешь. А когда тебе полотенце под ноги...


– Заткнись, ебанутый!


Я обрываюсь. Да, что-то меня поперло. Но очень уж я живо представил Веру в линялом халате у полосатой от жирных потеков плиты, готовящую что-то в замызганной кастрюле, какой-нибудь, луковый суп или что-нибудь такое. А рядом дитятко в порванных колготах, теребит мать за полы халата. А где-то на северах сидит, значит, мой убивец, теснясь между синих от наколок уркаганов, и старается не ляпнуть чего-нибудь не того...


Слишком гротескно. Слишком карикатурно. И слишком глупо.


Я смотрю на своего «злобного гения». Нет, не тянет на такое звание. Видимо, задел я его все-таки. Стоит, побледневший, глазами вращает пуще прежнего, пыжится и отдувается. Сейчас он меня точно ненавидит. Но пистолет опустил.


– Это все, конечно, утрировано, – я стараюсь напустить елея в голос. – Но от сумы и от тюрьмы... Так что не надо меня убивать. Таким же в итоге станешь.


Я снова улыбаюсь и чувствую, что из моих уродливых несуразных губ вытекает струйка слюны.


Он молчит.


Я киваю и иду к выходу, но, сделав пару шагов, останавливаюсь, достаю из кармана смятый пакет и кидаю ему под ноги. Пакет с печальным шорохом опирается на его ботинок.


– Вот. На память. Если уж ты так боялся, что я все у тебя отберу, то считай теперь, что я все это тебе подарил... Хотя нет. Это будет несправедливо. Ну, тогда просто на память.


Я оборачиваюсь, чтобы последний раз посмотреть на то, каким бы я мог быть, и сразу отворачиваюсь. Ну его нахер.


– Пока.


Он молчит.


***


Я бегу по лестнице вприпрыжку, как мальчишка, и мне, как мальчишке, легко и весело на душе. Будто бы я сбежал с последних уроков, чтобы пойти покупаться на речку.


Я бегу по лестнице, не оглядываясь, потому что знаю, что все за моей спиной тлеет и расплывается. Плитка на стенах покрывается трещинами, крошится и осыпается, погребая под своим прахом выцветающий пол. Штукатурка на потолке прогибается под собственным весом и валится вниз, разваливается на кусочки и обнажает цемент. Все трубы и батареи зарастают ржавчиной, проседают, лопаются и заливают все ржавой водой, смешивающейся с крошевом плитки, обломками штукатурки и осколками выбитых стекол. Я пробегаю мимо облезших дверей лифта, а за ними слышу дикий, как групповуха роботов, металлический лязг, пролетающий мимо и с грохотом разбивающийся где-то внизу. Я пробегаю мимо почтовых ящиков, забитых до отказа пожелтевшими газетами и листовками. И почтовые ящики тоже ржавые, и почтовые ящики тоже разваливаются в труху.


Я выбегаю из подъезда, а за мной из двери вырывается облако цементной пыли и какофония грохочущего лязга и дребезжащего звона. За мной из подъезда выплескивается поток грязной воды и влечет за собой целую флотилию жирных взъерошенных крыс, беспомощно болтающих лапками и жалко пищащих. Проплывая мимо меня, они цепляются коготками за брюки, но я стряхиваю их, и, не останавливаясь, даже чтобы кинуть последний взгляд на свое прошлое, бегу вперед.


Я могу пойти куда угодно. Вот в чем смысл.


Это тупо и инфантильно. И сам я тупой и инфантильный кретин, застрявший в тупых инфантильных представлениях, обиженный на всех и на все за собственную тупость и инфантильность. И сам я точно так же дрочу на свое никому не всравшееся тупое и инфантильное мировоззрение, и сам я дрочу на себя. Только другой рукой.


Но зато я могу уйти куда угодно.


Лишь бы подальше отсюда.

Показать полностью

Что нужно для стриминга: гайд для начинающих

«Мы в эфире!». С этих слов началась карьера сотен известных и не очень молодых людей. Играть в видеоигры, параллельно говорить в микрофон, при этом даже ничего не монтируя — казалось бы, что тут особенного. Только успевай подставлять карманы под потоки денег с донатов. На самом деле все гораздо сложнее. В этом посте мы вместе с новой стриминговой платформой WASD.TV расскажем, что нужно, чтобы начать стримить.

Зачем стримить?

«А есть ли мне что сказать людям?» – первый вопрос, на который нужно ответить. Ведь сам стрим — это тот же стендап. Выходя к публике, вы должны четко понимать, зачем пришли на ту или иную площадку, какую мысль хотите донести, о каком конфликте поведать. Запустить потоковое вещание (или «поток») — просто, а вот стать популярным стримером с постоянными и лояльными зрителями уже сложнее.

Что нужно для стриминга: гайд для начинающих Гифка, Длиннопост

Если настрой крепкий, как костюм Тони Старка, — тогда вперед! Но важно помнить, что там, впереди, вас ждет много неудач, прямо как в играх FromSoftware, но финал того стоит. И чтобы добраться до этого финала, одной импровизации недостаточно — нужно планирование. Определитесь с жанром, ключевыми темами, решите вопрос с оборудованием, задайте себе вопрос: «В чем будет фишка моих стримов?». Для начала давайте посмотрим, какие бывают жанры (а их немало!).


Летсплеи/прохождения. Подойдет для тех, кто не пропускает ни одной новинки игровой индустрии. Главное, чтобы был инфоповод, и не важно, будет ли это релиз блокбастера вроде Tom Clancy’s The Division 2 или новый герой для Apex: Legends. Играем, показываем людям кат-сцены, стараемся не шуршать в этот момент упаковкой от печенья. В данном случае ваш канал выполняет роль новостной ленты.


Альтернативный вариант: узкоспециализированные прохождения. Берете какую-нибудь нишу (например, хорроры или стратегии) и отрабатываете ее по максимуму. Но тут есть два важных момента: вы должны очень хорошо разбираться в своей нише и рано или поздно вам придется выйти за ее пределы, когда упретесь в потолок по охвату аудитории.


Киберспорт. Тут все наоборот! За новинками гнаться не нужно, закрывать нишу целого жанра серии — тоже. И даже если стримеру этого направления откровенно не хватает харизмы, но он мастерски раздает «хэдшоты на дасте» — этого уже достаточно, чтобы собрать вокруг себя зрителей. Кому нужно смазливое личико и шутки, если в прямом эфире, бесплатно и без SMS, людям показывают крутые киберспортивные хайлайты.

Что нужно для стриминга: гайд для начинающих Гифка, Длиннопост

Лайфстайл. Если вы обладаете королевской харизмой и/или умеете что-то делать руками (например, рисовать или играть на музыкальном инструменте), то можете смело пробовать себя в лайфстайл-стримах. Без подобных навыков популярности в этом жанре не видать.


Даже если ведущий таких трансляций не находится в кадре, как делают практически все стримеры в остальных жанрах, и якобы не в центре внимания (допустим, это будут репортажи с мероприятий), то все равно успех будет зависеть от него. Кто введет зрителя в курс дела? Кто будет в реальном времени поддерживать интерес к стриму, создавать на ходу какой-то сюжет, интригу? Видеоигра это сделает сама, а когда ее нет, ответственность за увеселение аудитории целиком падает на плечи ведущего.

Что нужно для стриминга: гайд для начинающих Гифка, Длиннопост

Бьюти. Их обожают и ненавидят одновременно, закидывают десятками тысяч рублей на донатах и желают фиаско при любом удобном случае. Девушки включают «вебку», начинают в нее улыбаться и… иногда даже этого бывает достаточно, чтобы начать получать донаты. Как вы понимаете, это исключительно женский жанр — в силу того, что большая часть игрового сообщества (а значит, и аудитории стриминговых площадок) — мужская. Бьюти-стримы прекрасно разбавляет игровое и киберспортивное сообщества и при этом не страдают от недостатка зрителей.

Что нужно для стриминга: гайд для начинающих Гифка, Длиннопост

Что интересно, на WASD.TV в первую очередь ценятся харизма и скиллы, так что просто так на ровном месте собрать гору подписчиков не получится. Хочешь привлечь внимание — докажи, что умеешь. В будущем на платформе появятся кулинарные, художественные и разговорные шоу, и вот тогда бьюти-стримы и лайфстайл, возможно, станут более массовыми.

Что нужно для стриминга: гайд для начинающих Гифка, Длиннопост

Что вам нужно для стриминга (не только компьютер)

Как только определились с форматом стримов, можно начинать подбирать оборудование. В случае, если вы избрали для себя не игровую тематику, все будет очень просто. Достаточно иметь компьютер средней мощности, веб-камеру, USB-микрофон и более-менее широкий интернет-канал: 20-25 Мбит/с хватит на стрим в разрешении 1080p с битрейтом 3500 кбит/с. Важно не забывать, что 20-25 Мбит/c относятся к скорости выгрузки информации в интернет, а не загрузки (Upload, а не Download), ведь мы отдаем поток в сеть, а не принимаем его.


Микрофон

Именно USB, поскольку обращаться с ним в разы проще, чем с аналоговым, а рядовой зритель стрима разницы не почувствует, как и вы. О том, чтобы пользоваться встроенным микрофоном или гарнитурой, лучше сразу забыть. Звук должен быть чистым. За плохой звук на стриме вас будут ругать подписчики, а любое «гудение» микрофона сократит количество зрителей.

Что нужно для стриминга: гайд для начинающих Гифка, Длиннопост

Любимое решение стримеров — микрофоны компании Blue. Это одновременно и простое решение для новичков, и хорошее сочетание цены и качества, и мейнстрим: «У всех такие, возьму-ка и я себе!». Микрофоны Blue бывают всех расцветок и на любой кошелек — от бюджетных за 5 000 рублей до профессиональных устройств за 30 000 и дороже. Если бюджет позволяет, присмотритесь к набору Yeticaster. В него входят USB-микрофон, микрофонная штанга (она поможет организовать рабочее пространство, и с ней вы будете выглядеть как настоящий профессионал) и шокмаунт (штука, которая подавляет вибрации стола). Полный набор стоит 21 000 рублей.


Камера

Так уж повелось, что в большинстве своем стримеры используют камеры Logitech. И тут только одна причина: у конкурентов очень скудный выбор. С камерой за 6 000 рублей вы вполне сможете давать в эфир очень хорошую картинку. Logitech HD Pro Webcam C920 — хороший стартовый гаджет. Это далеко не самое бюджетное решение, но изображение с веб-камеры на стриме должно быть хорошим, либо его не должно быть совсем. А как дела пойдут в гору, пересядете на Brio Stream Edition, которая уже стоит 15 000 рублей. Дорого, но в ней — все, что вам будет нужно от стримерской веб-камеры: и видео в 4K-разрешении запишет, и сама вас из фона вырежет.

Софт

Программное обеспечение — это то, без чего ваш стрим просто не запустится. Рассмотрим несколько вариантов:


Вы — начинающий стример. Стартовый капитал ушел на камеру и микрофон, что же дальше? Лучшая программа для захвата изображения для прямых эфиров (или записи) — это OBS Studio. Она бесплатная, со старомодным, но понятным интерфейсом, ей пользуются практически все. Конечно, помимо нее есть еще старый добрый (и платный!) XSplit Broadcaster, а также новомодный Player.me, но они оба проигрывают нашему герою в лице OBS.


Кстати, WASD.TV планирует выпустить свой бесплатный софт для стриминга. Сейчас, в конце марта 2019-го, программа находится на стадии тестирования и в скором времени станет доступна всем пользователям площадки.

Что нужно для стриминга: гайд для начинающих Гифка, Длиннопост

Если же бюджет позволяет иметь сразу два компьютера, то можете не переживать о качестве картинки — все будет по первому классу. Так ваш локальный битрейт видео будет настолько высоким, что картинка при передаче от компьютера к компьютеру не потеряет в качестве совсем. Главное, соединить их картой видеозахвата. Для максимального качества потребуется Avermedia GC553.

Аксессуары

Со временем, когда вы освоитесь со стримами, нащупаете свой формат и обзаведетесь аудиторией, наступит пора заняться оформлением стрима. На раннем этапе можно не парить этим себе мозги. Зритель смотрит в первую очередь на вас и на игру, а разные дополнительные свистелки — лишь приятный бонус.


Хромакей. Уберет задний фон и позволит вам покреативить. Просто удалить зеленую стену — скучно. Можно, например, засунуть себя в вагон метро или на МКС. Со временем вы достигните уровня Dr Disrespect, то есть сверхразума по части креатива с хромакеем.

Что нужно для стриминга: гайд для начинающих Гифка, Длиннопост

Свет. Все просто. Чем ярче свет бьет вам в лицо, и чем четче баланс белого на камере и тем лучше вы выглядите в кадре. Это мы все знаем еще с первого фото на паспорт. Но чтобы при этом не ослепнуть, нужны качественные софиты и место под них.


Антураж. Полная противоположность хромакею. Когда наберется достаточно стаффа (например, красивых фигурок и плакатов), можно поставить их к себе за спину, тем самым оживив кадр.


Стриминг — дело очень непростое, хотя в том, чтобы начать этим заниматься, нет ничего сложного. Успех зависит лишь от того, насколько много в вас упорства. Не останавливайтесь из-за мелких трудностей и совершенствуйтесь. Признание аудитории прямо пропорционально вашему мастерству. В чем? А это уже зависит от выбранного вами жанра. Удачи!

Показать полностью 7
Отличная работа, все прочитано!