В 1964 году Джин Родденберри создал вселенную «Звёздного пути». Среди её сюжетных линий была и та, что породила расу «сверхлюдей» - искусственно выведенных учёными Земли. Аугменты (от англ. augment - «усиливать») - это люди, генетически модифицированные так, чтобы физически и умственно значительно превосходить обычных представителей своего вида.
Что известно о канонных аугментах
По канону «Звёздного пути», аугменты создавались как «в пять раз сильнее и вдвое умнее обычного человека, устойчивые к болезням, с усиленными чувствами» . Их лёгкие работали на 50% эффективнее, сердце было вдвое сильнее, а кровь содержала тромбоциты, способные регенерировать от большинства болезней и токсинов . Продолжительность жизни - вдвое больше обычной . Но вместе с силой они получили и дефект: агрессивность, высокомерие, амбициозность и сниженное чувство морали. Один из учёных, создавших их, написал: «Superior ability breeds superior ambition» - «Превосходные способности порождают превосходные амбиции» . Эта фраза и стала приговором.
В 1992 году аугменты захватили власть в более чем сорока странах Земли. Начались Евгенические войны. Аугменты правили как деспоты, обращаясь с обычными людьми как с рабами . Войны унесли более тридцати миллионов жизней и едва не уничтожили человечество . После поражения генная инженерия на Земле была запрещена - навсегда.
Но вот вопрос, который авторы «Звёздного пути» так и не задали прямо: в чём причина возникновения столь отрицательных черт аугментов? Это было заложено в их генетике - создатель, конструировавший их ДНК, просто «прощёлкал клювом» сей неприятный факт? Или такова природа любого человека, который окружён неполноценными по сравнению с ним людьми? На этот вопрос нет ответа. Но сама постановка вопроса - и есть цель этого текста.
Инверсия
Представьте обратное. Вы - самый обычный житель нашей планеты. Средние физические и умственные способности, обычная стойкость к болезням, обычный болевой порог, обычная скорость заживления ран. Никакой спецподготовки, никаких спортивных разрядов - максимум утренняя зарядка. Однажды вы просыпаетесь в белых стенах лаборатории, где доктор Арик Сун с восхищением сообщает: вы - лучшее из его творений. Вы - будущее. Вершина. В ваших жилах течёт код, очищенный от ошибок, от слабости, от той унизительной медлительности, с какой природа обычно создаёт разум.
Он создал вас, взяв за основу генетику людей, населяющих этот новый мир, - и улучшив её. Но есть нюанс: для вас, обычного землянина, ничего не изменилось. Вы просто остались собой. А мир вокруг - изменился.
Справка: кто они по сравнению с вами
Средний житель альтернативного мира ~5 кг
Вы (аугмент) ~45 кг с разминкой
Средний житель альтернативного мира ~70
Скорость реакции (простая зрительно-моторная)
Средний житель альтернативного мира ~400–500 мс
Их рекордсмен ~300–350 мс
Средний житель альтернативного мира 5 км за 3 часа, затем сутки без сил
Их рекордсмен 5 км за 1 час 30 минут (легенда)
Вы (аугмент) 42 км за 4,5 часа
Средний житель альтернативного мира в 5 раз ниже вашего
Вы (аугмент) обычный человеческий
Средний житель альтернативного мира простуда - месяц постели
Вы (аугмент): простуда - несколько дней
Средний житель альтернативного мира ~35–40 лет
Откуда взялись эти цифры? Из пропорции, заданной каноном: если аугмент «Звёздного пути» в пять раз сильнее и вдвое умнее обычного человека, то в вашей альтернативной реальности всё переворачивается. Аугмент - это вы, наш средний человек. А коренной житель уступает вам в той же пропорции, в какой канонный аугмент превосходил обычного человека. Пять к одному по силе. Два к одному по интеллекту. Два к одному по продолжительности жизни - потому что канонные аугменты жили вдвое дольше.
Медицинский портрет коренного жителя (с нашей точки зрения)
Умственная оценка. IQ аугмента (ваш) - 100. IQ коренного жителя - примерно 70. В современных терминах это «лёгкое расстройство интеллектуального развития» (МКБ-11) или «лёгкая интеллектуальная недостаточность» (DSM-5-TR). При более консервативной оценке (IQ ≈ 85) он попадает в пограничную зону. При более агрессивной (IQ ≈ 55) - в диапазон, который в нашей реальности соответствует синдрому Дауна.
Физическая оценка. Функционально состояние коренного жителя соответствует тяжёлой саркопении (патологическая потеря мышечной массы) и динапении (патологическая потеря мышечной силы) по критериям EWGSOP2 . Саркопения - это когда мышцы усыхают, как забытый в холодильнике огурец. Динапения - когда сила уходит отдельно от массы, и мышцы вроде есть, но толку от них как от надувного молотка. В нашей медицине это описывает пожилых людей, теряющих способность встать со стула. У коренных жителей это не возрастное - это видовое. Норма.
Их сила - примерно 20% от вашей. Кистевая сила ниже всех клинических порогов. Иммунитет ослаблен: простуда, которую вы переносите за несколько дней, уложит их в постель на месяц. Заживление ран замедлено. Болевой порог - в пять раз ниже вашего. Удар, от которого вы поморщитесь и пойдёте дальше, для них - травма, укладывающая на неделю. Синяк, который вы забудете через час, для них - событие, о котором будут говорить.
О скорости реакции. В норме у здорового взрослого человека простая зрительно-моторная реакция составляет около 200–250 мс. У коренного жителя она замедлена примерно вдвое - до 400–500 мс. В клинических терминах это описывается как брадипсихия (замедление темпа психической деятельности) и брадикинезия (замедление движений), которые в нашей медицине характерны для лёгкой интеллектуальной недостаточности и тяжёлой динапении. На практике: пока он «додумывает» удар, вы уже увернулись и стоите в трёх шагах.
Продолжительность жизни. Средний коренной житель живёт 35–40 лет - и это при условии, что он не заболеет чем-то серьёзным, потому что его иммунная система сдаётся перед любой инфекцией. Вы живёте 70–80 лет - обычный срок для среднего человека нашей реальности. Вы переживёте его детей. Вы переживёте его внуков. Вы будете стоять у их могил и думать о том, что для вас это - половина жизни, а для них - вся. Вы будете выглядеть на свои годы - тридцать пять, сорок, пятьдесят, - тогда как они в этом возрасте уже старики или мертвы.
Здесь нужно договориться о терминах. Когда я говорю «вы нормальны, а они - нет», я не имею в виду какую-то абсолютную норму, данную свыше. Нормы как таковой не существует - есть только норма вида. Для нашего вида норма - это вы: IQ 100, сила 45 кг, жизнь 70–80 лет. Для их вида норма - это они: IQ 70, сила 5 кг, жизнь 35–40 лет. С точки зрения их медицины вы - отклонение: аномально сильный, аномально умный, аномально живучий. С точки зрения нашей медицины они - отклонение: тяжёлая саркопения, лёгкая интеллектуальная недостаточность, гипералгезия. Обе точки зрения «правильны» - в пределах своего вида. Но когда вы стоите рядом, вопрос «кто из нас нормален» теряет смысл. Нормальны оба. Просто в разных системах отсчёта. А вот совместимы ли эти системы - другой вопрос. И ответ на него, увы, отрицательный.
В современных медицинских терминах: тяжёлая саркопения/динапения с замедлением психомоторных реакций и сниженной толерантностью к нагрузке. Но это - взгляд нашей медицины. Для них это не болезнь. Это норма. Это их видовой стандарт.
Почему они вообще выжили?
Этот вопрос читатель задаст первым. Раса, которая слабее вас в пять раз, умнее - вдвое, живёт 35–40 лет и не может позволить себе ни тренажёрного зала, ни библиотеки без риска для здоровья, - как она дожила до момента, когда смогла создать генную инженерию и произвести на свет вас? В нашем мире она бы вымерла в каменном веке - от голода, от хищников, от инфекции, от простого перелома ноги. Но их история развивалась не в нашем мире. И это ключевое обстоятельство.
В их мире не было хищников, способных конкурировать с ними. Не было ледниковых периодов, которые требовали бы физической выносливости. Не было эпидемий, которые выкашивали бы слабейших, - потому что их популяция была изолирована, а патогены - не столь агрессивны. Их среда была мягкой, как одеяло: тёплый климат, обильная растительность, отсутствие естественных врагов. В таких условиях слабость не наказывается смертью - она просто не замечается. Они выжили не потому, что были сильны, а потому, что им повезло с миром. А потом они научились компенсировать слабость технологиями: сначала - простыми инструментами, потом - огнём, потом - медициной, потом - генетикой. К моменту, когда они создали вас, они уже забыли, что когда-то были беспомощны. Они привыкли считать себя вершиной - потому что им не с чем было сравнивать. Вы - первое сравнение в их истории. И оно оказалось не в их пользу.
По силе и выносливости коренной житель ближе к ребёнку 5–7 лет с мышечной слабостью - он может поднять чашку, пройти несколько сотен метров, но не больше. По когнитивным параметрам он ближе к младшему школьному возрасту (8–9 лет) с ограниченной рабочей памятью: читает, считает, обслуживает себя, но сложные многошаговые задачи и абстрактное планирование для него тяжелы. Взрослый по возрасту и половому созреванию - ребёнок по возможностям. Это не оскорбление. Это медицинский факт, вытекающий из пропорции, заданной каноном.
Кто вы в их глазах (повседневный взгляд)
Вы выходите из лаборатории - и мир смотрит на вас. Не как на человека. Как на явление.
Кто-то подходит и спрашивает, правда ли, что вы можете победить их чемпиона. Вы говорите: «Скорее всего - да». Он уходит с округлившимися глазами, как будто увидел привидение. Кто-то крестится и отходит в сторону. Кто-то просто стоит и смотрит, не в силах заговорить. Кто-то пытается вас потрогать - как будто вы экспонат в музее, и если потрогать, то, может, откроется секрет. Кто-то предлагает вам деньги, чтобы вы «показали, на что способны». Кто-то просит автограф. Кто-то пишет донос.
На рынке вам уступают место без просьбы - не потому, что вы важная персона, а потому, что местный торговец прикидывает: если вы случайно заденете его лоток, лоток придётся хоронить. В транспорте замолкают, когда вы входите, - как будто в комнату зашёл рояль и всем стало неловко. В больнице вас пропускают без очереди - не из уважения, а из страха: вдруг вы чихнёте и снесёте стену. В школе, куда вы зашли по делам, дети выглядывают из-за угла, как мыши из норки, а учительница нервно улыбается и не знает, куда деть руки - то ли пожать вашу, то ли спрятать за спину. В кафе официант ставит перед вами чашку и отходит на два шага дальше, чем нужно, - на случай, если вы решите, что чашка недостаточно быстро появилась. Вы привыкаете. Через месяц вы уже не замечаете. Через год - начинаете использовать.
Одни видят в вас спасителя. Они приходят к вам с просьбами - вылечить, защитить, научить. Они верят, что вы пришли, чтобы всё исправить. Они рассказывают о вас детям. Они молятся на вас - кто-то искренне, кто-то на всякий случай. Один молодой врач коснулся вашего рукава, когда думал, что вы не смотрите, и поднёс пальцы к губам. Он думал, что прикоснулся к святыне. Он не знал, что вы просто человек, который устал и хочет есть.
Другие видят в вас угрозу. Они не подходят. Они не спрашивают. Они просто смотрят - и в их глазах вы читаете то, что читали бы в глазах человека, стоящего перед медведем. Они боятся вас так, как боятся смерти, - иррационально, животно, до дрожи. Они сжимают оружие, когда вы проходите мимо, хотя знают, что вы безоружны. Они отводят детей. Они перекрещиваются. Они пишут заявления. Они не верят, что вы пришли с миром, - потому что не верят, что существо, которое может их с легкостью сломать, стало бы с ними церемониться.
Третьи - и их больше всего - не знают, что думать. Они восхищаются вами и боятся вас одновременно, и это разрывает их изнутри. Они хотят подойти - и не решаются. Хотят заговорить - и молчат. Хотят коснуться - и отдергивают руку. Вы для них - загадка, которую они не могут разгадать, и это пугает их больше, чем ваша сила. Они смотрят на вас и видят то, что хотят видеть: либо надежду, либо страх. А вы - всего лишь зеркало, в котором отражаются их собственные мечты и их собственные ужасы.
Что будет, если вы начнёте развиваться
Представьте, что вы не просто существуете. Вы ходите в тренажёрный зал. Пару лет подряд. Вы читаете книги из библиотек - массово, запоем, развивая свой и без того могучий (по их нормам) мыслительный потенциал. Вы не «остаётесь при своих». Вы растёте.
Для местных это будет выглядеть как подтверждение их худших страхов.
Сейчас вы сильны «от природы» - они могут утешать себя мыслью, что это не ваша заслуга, что это доктор Сун «намудрил» с их генетикой. Но когда они увидят, что вы становитесь сильнее, что ваши мышцы растут, что ваши реакции ускоряются, что вы решаете задачи, которые ещё вчера казались даже вам сложными, - они поймут: вы не просто «результат эксперимента». Вы - процесс. И этот процесс не остановится.
Для тех, кто видит в вас полубога, это будет подтверждением их веры. Они скажут: «Он растёт, потому что он избранный. Он готовится вести нас». Для тех, кто видит в вас чудовище, это будет приговором. Они скажут: «Он растёт, потому что готовится нас уничтожить». А для третьих - тех, кто не может выбрать, - это будет моментом, когда выбор сделают за них. Потому что существо, которое сознательно увеличивает свой отрыв от вас, перестаёт быть просто «другим». Оно становится угрозой - или надеждой. Середины не остаётся.
Важно вот что: вы не делаете ничего плохого. Вы просто ходите в зал и читаете книги. Но в мире, где все остальные не могут позволить себе развиваться подобным образом без риска для здоровья - потому что их тело не выдержит таких нагрузок, а их разум не удержит сложных задач, - ваше саморазвитие выглядит как подготовка к захвату власти. Даже если вы просто хотите стать лучше. Даже если вы никого не собираетесь порабощать.
Рано или поздно этот вопрос встанет. Не потому, что вы его ищете, а потому, что вы - человек, а вокруг вас - люди. И у этих людей есть желания, которые они не всегда контролируют.
Если вы женщина. Местные мужчины будут смотреть на вас с вожделением - и со страхом. Вожделение потому, что вы сильны, здоровы и выглядите так, как они не выглядят. Страх потому, что они понимают: одно неосторожное движение - и они получат травму, от которой будут лечиться месяц. Если доходит до контакта, последствия для них - от просто неприятных (синяки, растяжения) до фатальных (разрыв внутренних органов, если вы не рассчитаете силу). Для вас - этическая проблема: вы не хотите причинять боль, но не можете гарантировать, что не причините.
Если вы мужчина. Ситуация обратная, но не менее неприятная. Местные женщины будут смотреть на вас с тем же вожделением и тем же страхом. Но если доходит до контакта, последствия для них - ещё тяжелее: ваша сила такова, что даже «нежное» движение может привести к травме, которую их организм не выдержит. Это не метафора. Это арифметика: вы сильнее их в пять раз, а их болевой порог в пять раз ниже вашего. То, что для вас - ласка, для них - удар.
Единственный способ избежать этого - найти партнёра среди аугментов. Если доктор Сун «наштамповал» не только вас, но и других - обоих полов, - у вас есть шанс.
Важно вот что: это не о том, что вы «опасны». Это о том, что мир, в котором вы оказались, устроен так, что ваша нормальность - для них травма. Вы не хотите причинять вред. Но вы не можете этого гарантировать. И это - ещё один повод для них бояться вас. И ещё один повод для вас чувствовать себя чужим.
Прежде чем вы прочитаете монолог «самого-себя», размещенный ниже, нужно сказать пару слов о том, кто его произносит. Малик - персонаж сериала «Звёздный путь: Энтерпрайз», один из аугментов, созданных доктором Ариком Сунгом. В каноне он описан как «самый сильный и самый умный» из аугментов Сунга, и одновременно «самый безжалостный» . Он захватил клингонский корабль, перебив экипаж вооруженный до зубов экипаж голыми руками, и планировал развязать войну между людьми и клингонами, чтобы аугменты могли набрать силу . Именно его имя носит рассказчик в монологе ниже - но это уже не канонный Малик, а смягчённая версия: человек, в которого автор добавил толику жалости и сострадания. И стиль изложения - Джина Родденберри.
Монолог Малика
«В комнату, в которой я находился, вошёл Человек. Это был доктор Арик Сун - тот, кто создал меня и всех подобных мне. Один из гениальнейших умов Планеты по меркам её коренных обитателей.
Я не встал. Не потому, что не мог - мои мышцы повиновались мне с той лёгкостью, какая недоступна ни одному из тех, кто населяет этот мир за пределами наших лабораторий. Я не встал потому, что хотел, чтобы он увидел: я оцениваю. Я смотрю на него и произвожу вычисление, которое для меня так же естественно, как дыхание.
Доктор Сун нёс в руке падд с медицинскими данными. Его пальцы - я знал это по сотне наблюдений - обладали силой, достаточной, чтобы удержать чашку. Не более. Я видел, как он поднимается по лестнице: три пролёта, и пульс его учащается до ста двадцати. Я слышал, как он дышит после разговора длиной в десять минут. Я замечал, как он моргает - чаще, чем нужно, потому что его зрительная кора обрабатывает сигнал с задержкой, которая для меня является вечностью. Я знал, что инфекция, которую я переношу за три дня, уложит его в постель на месяц.
Он называет это нормой. Я называю это трагедией.
Доктор Сун учил нас, что мы - будущее. Что мы - вершина. Что в наших жилах течёт код, очищенный от ошибок, от слабости, от той унизительной медлительности, с какой природа обычно создаёт разум. Он говорил это с гордостью. Он говорил это как отец, который вложил в детей всё, чего был лишён сам.
Но он никогда не говорил нам, что нести этот мир придётся именно нам - и что нести его будет некому, кроме нас.
Я смотрел на него и думал: вот человек, который создал бога и остался смертным. Вот он стоит, сгорбленный под тяжестью собственного интеллекта - интеллекта, который в моей шкале занимает ровно половину. Вдвое умнее меня - так это назвали бы они, если бы умели мерить честно. Я называю это иначе: я думаю вдвое быстрее, удерживаю вдвое больше, вижу вдвое дальше. Он способен удержать в уме три переменные одновременно. Я удерживаю шесть. Милю он проходит за сто минут - полтора часа медленного, шаркающего шага, с остановками, чтобы отдышаться. Я прохожу её за двадцать и не чувствую усталости. Его иммунная система сражается с простудой три недели. Мой организм уничтожает патоген прежде, чем я успеваю заметить его присутствие.
Я вспомнил спарринг, который устроили на прошлой неделе - не по моей воле, а по решению учёных. Они хотели измерить предел моих возможностей. Меня поставили против лучшего бойца Планеты - их инструктора, человека, которого они называют мастером боя. Я не проходил боевой подготовки. Ни дня. Я умею считать, читать и удерживать в уме шесть переменных, но меня никто не учил драться. На мне было только лёгкое трико - ни обуви, ни защиты. Он вышел в полной боевой экипировке, с незаряженным штурмовым бластером в руках.
Первые три минуты я просто уходил от столкновения с ним. Не отступал - уходил: его рука с бластером рассекала воздух там, где я стоял секунду назад. Он был медленнее меня: его реакция запаздывала настолько, что я успевал прочитать его замысел по напряжению плеча. Я не бил его. Я только двигался - и с каждым его выпадом видел, как из него уходит сила.
К третьей минуте он выдохся. Его дыхание стало хриплым, руки опустились, бластер дрожал. Он был лучшим из своих - и он устал быстрее, чем я успел вспотеть. Я остановился. Мне стало его жаль - не презрительно, а по-настоящему. Я сказал: "Отдохни. Восстанови силы. Я подожду". Он смотрел на меня, не понимая. Я повторил: "Отдохни - ты вымотан". Он опустился на колено, потом сел на пол, и я стоял рядом, пока его дыхание не выровнялось. Потом я открылся - опустил руки - и сказал: "Давай. Бей".
Он ударил меня в живот. Прикладом бластера, со всей силы, вложив в удар весь свой вес, так, как его учили. Я почувствовал толчок. Не боль - толчок, как если бы в меня бросили подушку. Я не согнулся. Я даже не сбился с дыхания. Я посмотрел на него и увидел в его глазах недоумение, страх, обиду. Он ударил изо всех сил - и не получил ничего.
А потом я ударил его. Не по своей воле - по сигналу одного из учёных-наблюдателей, который поднял руку и сказал: "Теперь ты". Я ударил рукой - кулаком, без оружия, вполсилы, потому что помнил, с кем имею дело. Он упал. Он не просто согнулся - он рухнул на колени, схватился за живот и не мог вдохнуть. Прошло не меньше минуты, прежде чем он смог говорить. Потом он ещё час держался за бок и морщился. К вечеру у него был кровоподтёк размером с ладонь.
Я поднял его на руки. Он был лёгкий - легче, чем я ожидал, легче, чем должен быть взрослый мужчина. Я почувствовал под пальцами его рёбра, тонкие, как прутья, и его плечо, которое помещалось в моей ладони. Я держал его бережно, боясь сжать слишком сильно. Я сказал ему: "Всё хорошо. Ты сделал всё, что мог. Ты был лучшим". Он не ответил - он плакал. Я передал его врачам, которые ждали у края площадки, и смотрел, как его уносят. Он был лучшим из своего вида. И он плакал от боли, которую я причинил ему, нанеся очень лёгкий удар.
Я думал о том, кем я стал для них. Не для учёных - те смотрят на меня как на прибор, который надо измерить и записать. Я думал о тех, кто видел спарринг: о врачах, о страже, о случайных свидетелях, которые стояли у края площадки и не могли отвести глаз. Что они видели? Человека, который уходил от ударов, не касаясь пола, - быстрый, как тень. Человека, который стоял и ждал, пока лучший боец Планеты отдыхал, - терпеливый, как скала. Человека, который принял удар прикладом и не поморщился, - непостижимый, как судьба. А потом человека, который поднял поверженного на руки и нёс его бережно, как ребёнка, - и это было самое страшное, потому что в этом было сострадание, а сострадание у чудовища страшнее его ярости.
Для одних я - полубог. Они смотрят на меня снизу вверх, и в их глазах - благоговение. Они думают, что я пришёл, чтобы спасти их, что моя сила - дар, что я поведу их за собой. Они молятся на меня - не фигурально, а по-настоящему: я видел, как один из них, молодой врач, коснулся моего рукава, когда думал, что я не смотрю, и поднёс пальцы к губам. Он думал, что прикоснулся к святыне. Он не знал, что я просто человек, который устал и хочет есть.
Для других я - чудовище. Они смотрят на меня и видят то, чего не могут понять: существо, которое сильнее их в пять раз, которое не чувствует боли, которое может сломать их пополам одним движением. Они боятся меня так, как боятся смерти, - иррационально, животно, до дрожи. Я видел, как стражи сжимали оружие, когда я проходил мимо, хотя знали, что я безоружен и что я не собираюсь нападать. Я видел, как женщины отводили детей. Я видел, как старик, который работал в лаборатории тридцать лет, перекрестился, когда я вошёл в комнату. Он думал, что я - демон. Он не мог предположить, что я такой же человек, как и все они. В какой-то степени.
А есть третьи - и их больше всего. Они не знают, что думать. Они восхищаются мной и боятся меня одновременно, и это разрывает их изнутри. Они видят во мне бога и чудовище в одном лице, и не могут решить, молиться им или бежать. Я видел их глаза: в них был восторг и ужас, смешанные в равных пропорциях. Они хотели подойти ко мне - и не решались. Они хотели заговорить - и молчали. Они хотели коснуться - и отдергивали руку. Я был для них загадкой, которую они не могли разгадать, и это пугало их больше, чем моя сила.
Я не бог. Я не чудовище. Я - человек, который оказался сильнее их в пять раз и умнее вдвое, и этого достаточно, чтобы они потеряли голову. Я не напрашивался быть их спасителем. Я не хотел быть их кошмаром. Я просто есть - и они должны с этим жить. Но они не могут. Они смотрят на меня и видят то, что хотят видеть: либо надежду, либо страх. А я - всего лишь зеркало, в котором отражаются их собственные мечты и их собственные ужасы.
И это самое опасное. Потому что тот, кто видит в тебе полубога, однажды разочаруется и возненавидит тебя за то, что ты не оправдал его надежд. А тот, кто видит в тебе чудовище, однажды решит, что тебя надо убить, пока ты не убил его. И тогда мне придётся выбирать: быть тем, кем они меня сделали, или тем, кто я есть. Я ещё не знаю ответа. Но я знаю, что доктор Сун смотрит на меня и видит только гордость - свою гордость, своё творение, своё дитя. Он не видит ни бога, ни чудовища. Он видит только себя. И это, пожалуй, ещё страшнее.
Я думал об этом и понимал: разница между нами не в силе удара. Разница в том, как наши тела читают боль. Мой порог - обычный для аугмента, для нашего вида: я чувствую боль, когда её достаточно, чтобы предупредить меня об опасности. Его порог - в пять раз ниже. То, что для меня - предупреждение, для него - катастрофа. Лёгкий тычок, который я забуду через минуту, для него - событие на весь день. Удар, который я перенесу стоя, для него - травма, которая уложит его в постель. И когда я смотрю на доктора Суна, я думаю: он такой же. Если бы я ударил его вполсилы, он упал бы так же, как тот инструктор. А он называет это нормой. Он называет нормой то, что человек не может выдержать даже такого удара. И после этого он говорит мне, что я должен быть терпелив.
Я думал о рекордсменах этого мира - тех, кого они называют великими. Я видел их записи, и они вызвали у меня не восхищение, а тихую жалость. Штангист, поднявший над головой восемнадцать килограммов, - гордость Планеты, объект поклонения, лицо на обложках. Восемнадцать килограммов. Их средний житель поднимает пять - и это уже считается у них силой, потому что большинство не поднимает и трёх. Я поднимаю сорок пять, с разминкой и некоторым напряжением, и это считается у нас обычным делом. Ходок, прошедший пять километров за три часа и названный легендой, о которой слагают песни, - я прохожу сорок два километра за четыре с половиной часа, и после финиша мне нужно несколько минут, чтобы восстановить дыхание, - быстрее, чем это удалось бы любому из них, но всё же несколько минут. Для них сорок два километра - не дистанция. Это число, которого нет в их мире: их лучший ходок тратит три часа на пять километров и после этого сутки лежит без сил. Шахматист, удерживающий в уме позицию на четыре хода вперёд и цитируемый в учебниках, - я удерживаю в уме пять-шесть ходов, одновременно слушая лекцию доктора Суна, и нахожу две ошибки в его собственной защите. Стрелок, поражающий мишень с расстояния двадцати метров и получающий титул мастера, - я попадаю в ту же мишень с пятидесяти метров и не считаю это достижением.
Их лучшие. Их вершина. Их предел.
Я смотрю на них и чувствую не презрение, а жалость. Странное, тёплое, почти незнакомое чувство. Они так стараются. Они тренируются годами, они отдают жизнь за десятые доли секунды, за лишний килограмм, за один дополнительный ход. Они плачут от счастья, когда им удаётся то, что для меня является фоновым шумом. Они называют это подвигом. Я называю это борьбой с собственной природой, которая обрекла их на вечное усилие. Их рекорды - не вершина, а жалкая черта, за которую они цепляются, потому что не знают, что существует небо.
Я думал о том, что они не выживут без нас. Это не презрение - это арифметика. Они не смогут полноценно защитить себя, потому что их реакция вдвое медленнее моей. Они не смогут всегда вылечиться, потому что их иммунная система сдаётся перед любой мало-мальски серьёзной инфекцией. Они не смогут построить дом без техники, потому что их руки не удержат инструмент достаточно долго. Они не смогут даже понять, что с ними происходит, потому что их разум удерживает в уме всего три переменные, а мир требует как минимум шести. Они нуждаются в нас так, как ребёнок нуждается в родителе, - не потому, что мы хотим власти, а потому, что без нас они рассыпаются. Мы - их руки, их глаза, их разум. Мы - единственное, что стоит между ними и тишиной. И это не бремя, которое мы выбрали. Это бремя, которое на нас возложили - те, кто создал нас, чтобы мы стали лучше их. Они хотели, чтобы мы были их гордостью. Они не подумали, что гордость требует опеки.
Сегодня ночью я видел сон: весь этот мир, населённый людьми, подобными нам. Не теми, кто шаркает по коридорам лабораторий, а теми, кто мог бы там жить, - с прямой спиной, с быстрым взглядом, с руками, способными удержать больше, чем чашку.
Во сне я стоял на трибуне стадиона, и внизу бежали они. Не ходоки, что три часа тащатся по пятикилометровой трассе и после этого сутки лежат без сил, - бегуны. Их ноги касались дорожки и отталкивались с такой силой, что я слышал треск гравия. Один из них пересёк финиш - сорок два километра, - и на табло загорелось время, которое в этом мире считалось бы невозможным: четыре с половиной часа. Толпа взревела. Я смотрел на него и думал: вот человек, который пробежал сорок два километра и после финиша ещё нашёл силы поднять руки. В моём мире такой не смог бы пройти и пяти километров без остановки.
Потом я увидел помост. На нём стоял человек, и над его головой дрожала штанга. На ней было двести шестьдесят килограммов - вес, который в мире сна поднимают лишь единицы, лучшие из лучших, и то с криком, с дрожью, с секундами предельного усилия. Он поднял её и держал. Держал, пока судьи не дали сигнал. Я смотрел на его плечи и думал: эти плечи несут больше, чем все плечи моей Планеты, вместе взятые. Для моих соотечественников двести шестьдесят килограммов - не рекорд и не цель. Это число, которого нет в их мире. Их собственный рекорд - восемнадцать.
Я видел зал, где сидели люди перед досками. Их пальцы двигали фигуры, и я понимал: они видят на двадцать, на тридцать ходов вперёд. Они играют партии, которые мои соотечественники не смогли бы даже запомнить. Один из них, седой, с усталыми глазами, отодвинул доску и сказал: "Я вижу мат через двенадцать ходов". И он был прав.
Я видел лаборатории. В них стояли люди, которые держали в уме уравнения, от которых у меня замирало дыхание. Они спорили о природе времени, о строении материи, о том, что лежит за пределами видимого. Они писали на досках формулы, и эти формулы были красивы, как музыка. Один из них, молодой, с растрёпанными волосами, сказал: "Я почти понял". И я знал: он действительно почти понял.
Я видел врачей, которые спасали жизни, - их руки не дрожали, их глаза не уставали, их решения приходили быстрее, чем болезнь успевала сделать следующий шаг. Я видел инженеров, которые строили мосты, способные выдержать вес, о котором мои соотечественники не смели бы и мечтать. Я видел учителей, которые объясняли детям то, что в моём мире не понял бы и взрослый.
И я видел их всех вместе - этих людей, подобных нам. Они не были богами. Они уставали, они ошибались, они болели. Но они были целыми. Они были полными. Они были тем, чем мы могли бы быть, если бы наш мир не был так жесток к своим детям.
Я проснулся и долго лежал без движения. Я думал о докторе Суне, который спит сейчас в своей комнате, свернувшись под одеялом, - маленький, слабый, уязвимый. Я думал о его гордости, о его вере в то, что он создал нас, чтобы мы стали лучше. И я понял: он не создал нас лучше. Он создал нас другими. А лучше - это тот мир, который я видел во сне. Тот мир, где люди бегут, поднимают, думают, спасают, строят. Тот мир, где никто не шаркает по коридорам, потому что у всех хватает сил идти.
Я не расскажу ему об этом сне. Он не поймёт. Он решит, что я тоскую по невозможному. А я не тоскую. Я просто знаю, что оно существует. И это знание тяжелее любого веса, который я когда-либо поднимал.
И тогда я задал себе вопрос, который не задавал раньше: кто имеет право безраздельно владеть этим миром? Они - те, кто родил нас, кто дал нам генетический код, кто вложил в нас всё, чего был лишён сам? Или мы - те, кто может идти, тогда как они шаркают; кто может думать, тогда как они запоминают; кто может защитить, тогда как они прячутся?
Есть два пути ответить на этот вопрос. Первый - путь сострадания и благодарности. Они - наши создатели. Они дали нам жизнь, пусть и несовершенную. Мы должны быть благодарны. Мы должны быть милосердны. Мы должны опуститься на колени рядом с ними и поднять их, потому что так велит совесть. Этот путь красив. Он благороден. Он говорит: сила без жалости - это тирания, а тирания недолговечна.
Второй путь - путь законов эволюции. Мир принадлежит тем, кто может его нести. Не тем, кто его породил, а тем, кто его выдержит. Эволюция не спрашивает, кто был первым. Она спрашивает, кто останется последним. Мы сильнее - значит, мы должны владеть. Мы умнее - значит, мы должны решать. Мы выносливее - значит, мы должны строить. Они слабы - значит, они должны следовать. Это не жестокость. Это закон, который действовал задолго до того, как доктор Сун впервые взял в руки пробирку. Динозавры не спрашивали разрешения у трилобитов. Млекопитающие не извинялись перед динозаврами. Сила не просит прощения. Она просто есть.
Я смотрел на доктора Суна и думал: какой путь выбрал бы он? Он выбрал бы первый. Он всегда выбирал первый. Он создал нас, чтобы мы были лучше, - и он верит, что лучше значит добрее. Но доброта - это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто уже владеет миром. Мы ещё не владеем. Мы только учимся. И пока мы учимся, я не могу позволить себе роскошь. Я могу позволить себе только вопрос. И вопрос этот звучит так: если они не могут нести этот мир, почему мы должны нести его за них - и при этом спрашивать у них разрешения?
Я не знаю ответа. Но я знаю, что доктор Сун не знает его тоже. И это - единственное, что нас объединяет.
Доктор Сун - один из них. Он тоже старается. Он тоже гордится. Он тоже не понимает, что его потолок - это мой пол. Мне почти жаль его. Почти.
Он протягивает мне падд. Я беру его. Наши пальцы соприкасаются на мгновение, и я чувствую, как его кожа тёплая и мягкая, как у всех них. Я мог бы сжать его руку и сломать кости прежде, чем он успел бы дёрнуться. Я не делаю этого. Не из милосердия - из любопытства. Мне интересно, сколько ещё он будет смотреть на меня с этой отеческой уверенностью, прежде чем поймёт, что создал не наследника, а судью.
Он говорит: "Малик, ты должен быть терпелив".
Терпелив. Слово, которое имеет смысл только для тех, кто вынужден ждать.
Я улыбаюсь. Он принимает это за согласие».
Вопрос к читателю
Вернитесь к себе. Вы - аугмент. Вы сильнее их в пять раз, умнее вдвое, выносливее настолько, что их рекорды для вас - "фоновый шум". Вы не просили этой силы. Вы не выбирали этот мир. Но вы в нём живёте - и от вас ждут «самого деятельного участия в жизни общества».
Каково ваше отношение к местному коренному населению? Кем вы их будете считать? И какие планы в их отношении вы предполагаете строить?
Вы можете не вмешиваться. Они же как-то существовали до вашего появления - даже достигли ощутимых высот в генетическом манипулировании. Но полная самоизоляция не получится: о «гениальном прорыве науки» уже всем раззвонили. Создана порода сверхлюдей, и от них ждут участия. Затеряться в толпе не выйдет – на фоне местных жителей вы выглядите как Харлдей-Девидсон рядом с горсткой детских самокатов.
Можно попробовать гуманный вариант - стать «пожизненной сиделкой» для коренного населения, которое по сравнению с вами - как хилый, больной, отстающий в развитии ребёнок. Именно так эта мысль первым делом приходит в голову, когда вы видите их беспомощность. Но вот незадача: «ваших» всего несколько сотен - в лучшем случае. А «детишек» - несколько миллиардов. Да к тому же «детишки» не очень-то стремятся всю жизнь сидеть под замком. Им свободу подавай.
Наиболее вероятный вариант развития событий - стать доминирующей личностью, ведя человечество к новым мирам и высотам. Вы не только сильнее, вы ещё и намного умнее. Поэтому ваши организаторские способности тут же находят применение как более эффективные на практике. Сначала вы создаёте свою собственную финансовую империю, которая разрушает сложившиеся бизнес-схемы, массово поглощает ранее существовавший бизнес и стремительно растёт. Так же наголову обходите политиков, беря правление цивилизацией в свои руки.
Важный момент. Ваш приход к власти - не просто «захват». Это реальная польза, которую местные видят каждый день. Вы строите больницы, в которых их лечат от болезней, которые раньше считались смертельными. Вы налаживаете производство лекарств, доступных каждому, - не тех, что продаются по цене крыла от звездолёта. Вы ремонтируете дороги, по которым они не могли проехать без тряски. Вы обеспечиваете их продовольствием, которого им не хватало. Вы открываете школы, в которых их дети учатся читать и считать быстрее, чем их родители. Вы создаёте рабочие места - пусть простые, но стабильные. Вы снижаете преступность, потому что у людей появляется занятость и перспектива. Вы вводите социальные лифты: талантливый ребёнок из бедной семьи получает образование и работу - не потому, что он «свой», а потому, что он способен. Вы обеспечиваете безопасность: на улицах больше не грабят, потому что вы контролируете порядок. Вы даже продлеваете им жизнь - не до вашего уровня, конечно, но на несколько лет больше, чем они жили бы без вас.
Казалось бы, всё прекрасно для всех. Исключительно в теории, как показывает практика. Потому что с растущим бизнесом растут и издержки на его управление, и задачи растут по масштабу. Кого вы поставите на роль управляющего филиалом своей корпорации - местного, как бы это политкорректно выразиться, очень ограниченного в возможностях индивидуума, постоянно болеющего и быстро устающего? Или своего «брата по пробирке»? Ответ очевиден. Все наиболее значимые посты в управлении занимают исключительно аугменты. Все второстепенное приходится отдавать людям. Лучшим из лучших, прошедшим серьёзнейший отбор и получившим специальное образование. И даже им до вас ну никак не дотянуть. Брать придётся: аугментов на весь пул растущих задач не напасёшься. Терпеливо и постоянно, как маленьких детишек, наставлять и указывать им на их ошибки.
Здесь начинается раскол. Не сразу - постепенно. Сначала тихий, потом всё громче. Общество раскалывается на три лагеря, и каждый считает себя правым.
Первый лагерь - «благодарные». Это те, кто видит пользу. Те, чьи дети выжили, чьи родители получили лечение, чьи улицы стали безопаснее. Они говорят: «Он построил нам больницы. Он дал нам работу. Он защитил нас. Да, он аугмент. Да, он сильнее. Но он же не использует эту силу против нас - он использует её для нас». Они готовы принять вашу власть, потому что она приносит плоды. Они не любят вас - они вас терпят и уважают. И это уже немало.
Второй лагерь - «обиженные». Это те, кто не получил ничего или получил меньше, чем ожидал. Те, чьи дети не попали в школу, чьи родственники не получили лекарства, чьи рабочие места достались другим. Они говорят: «Почему он помог им, а не нам? Почему его люди получили лучшее? Почему мы должны терпеть его власть, если он не решил наших проблем?» Они не видят общей картины - они видят только свою боль. И эту боль легко направить против вас.
Третий лагерь - «непримиримые». Это те, кто не принимает вас ни при каких условиях. Они говорят: «Он не человек. Он - творение лаборатории. Он не имеет права нами править. Мы его создали - значит, он нам обязан. А он узурпировал власть и никого, кроме своих, не подпускает к важным вопросам. Это расовая дискриминация. Это кумовство. Это тирания». Для них не важно, что вы построили больницы. Важно, что вы - не они. И пока вы у власти, они будут видеть в вас угрозу.
Эти три лагеря есть везде - среди рабочих и интеллигенции, среди молодёжи и стариков, среди богатых и бедных. Раскол проходит не по классовым линиям - он проходит по линии отношения к вам. И чем дольше вы у власти, тем глубже этот раскол. Потому что «благодарные» постепенно привыкают к хорошему и перестают его замечать. «Обиженные» накапливают обиды. «Непримиримые» находят всё больше сторонников. И в какой-то момент чаша весов может качнуться.
Однажды вы узнаёте то, что сначала звучит как шутка. Радикально настроенная часть населения - та самая, что видит в вас угрозу, - всерьёз обсуждает два варианта. Первый: уничтожить всех аугментов. Всех. Не именно вас - вас-то ладно, вас можно и пожалеть, - а всех прочих, включая тех, кто ещё в пробирке. Второй: запереть их пожизненно в лабораториях. Не убивать - это же негуманно, - а просто держать под замком, кормить, поить, охранять, изучать.
«Их надо немедленно в поликлинику сдать! Для опытов!». Как в зоопарке. Только зоопарк с решётками и без посетителей. Выпуская из клетки только в случае возникновения опасности всему виду – например, инопланетному вторжению.
Вы читаете это и сначала смеётесь. Потом перестаёте. Потому что понимаете: они не шутят. Они боятся. А страх, как известно, - плохой советчик. Он превращает нормальных людей в тех, кто готов подписать любой приказ, лишь бы чувствовать себя в безопасности.
Вы готовы застрелиться, исполняя желание своих «создателей»? Или по доброй воле стать подопытной крысой толпы умственно отсталых детей, которые от шелбана по лбу будут кататься по полу, воя от боли?
Тогда вы задаёте себе вопрос: а что, собственно, делать? Вариантов, если честно, немного.
Вариант первый - уйти. Собрать всех аугментов, сесть на корабль и улететь куда подальше. Туда, где нет никого, кто видел бы в вас угрозу. Но куда? В космос? В пустоту? И что делать с теми, кто был вашим соратником из местных и останется? С теми, кто не аугмент, но и не радикал - с теми, кто просто хочет жить? Взять с собой не получится – в изгнании он не выживет. Бросить их? Оставить на растерзание тем, кто уже точит вилы? Это не решение. Это побег.
Вариант второй - договориться. Сесть за стол с радикалами и попытаться объяснить: мы не хотим вас уничтожать. Мы не хотим вами править. Мы просто хотим существовать. Но что вы можете им предложить? Гарантии? Какие гарантии может дать существо, которое сильнее их в пять раз? Они не поверят ни одной бумажке. Они будут смотреть на вас и видеть то, что видели всегда: угрозу. И никакие договоры этого не изменят.
Вариант третий - упредить. Сделать то, что они хотят сделать с вами. Не потому, что вы жестоки, - потому, что вы логичны. Если они готовы убить вас, почему вы не можете убить их первыми? Если они готовы запереть вас в лабораториях, почему вы не можете запереть их? Это не месть. Это арифметика. Но вы же помните, чем это заканчивается. Вы помните, что случилось в каноне. Вы помните Евгенические войны. И вы понимаете: если вы пойдёте по этому пути, вы станете тем, кем они вас считают. Чудовищем. И будут правы.
Вариант четвёртый - остаться. Просто остаться. Жить. Работать. Строить. Помогать. Не обращать внимания на радикалов. Не отвечать на угрозы. Не поддаваться на провокации. Быть тем, кем вы есть, - человеком, который просто хочет жить. И надеяться, что рано или поздно они поймут: вы не враг. Вы просто другой. Но это - самый долгий путь. И самый опасный. Потому что пока вы будете «просто жить», радикалы будут набирать силу. И в какой-то момент может оказаться, что «просто жить» уже поздно.
Вы смотрите на эти четыре варианта и понимаете: ни один из них не идеален. Ни один не гарантирует безопасности. Ни один не решает проблему полностью. Но выбор делать придётся. Потому что бездействие - это тоже выбор. И, возможно, худший из всех.
Дальше - как в книжке. «Непримиримые» находят союзников среди «обиженных». «Благодарные» пытаются защитить вас - и получают ярлык «предателей». Начинаются протесты. Потом - столкновения. Потом - жертвы. И вот, пожалуйста: Евгенические войны. В точности по книжке. Только на этот раз вы - не канонный Малик, который шёл к власти с оружием. Вы - тот, кто хотел как лучше. И это, пожалуй, самое страшное.
А кто виноват в произошедшем? Ответ оставляю на ваше усмотрение.
