AnnetNeumann

Эдрик спускался по трапу полуразрушенного корабля, оглядываясь назад, где стояла Ундина с её товарищами. Она выглядела немного помятой после битвы, но чувствовала себя, похоже, прекрасно от победы над глубинным монстром. Её лучезарная улыбка, по крайней мере Эдрику так казалось, освещала весь мир вокруг.

Эдрик ждал её на пристани, нервно переминаясь с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. От раздумий о том, чтобы позвать её на свидание, он совсем терялся, как молодой юнга. Последний раз, когда он заводил отношения, был очень давно: он только отправлялся в своё первое плавание. Она обещала ему дождаться, но по возвращении его ожидало лишь разочарование.

Лёгкий влажный ветер дул с моря, обдавая лицо свежестью. Солнце, яркое и теплое, играло бликами на волнах и слепило глаза, отчего Эдрик поминутно жмурился и протирал лицо рукой.

Через некоторое время Ундина спустилась. Она не прошла мимо, а остановилась перед ним. Без лишней неловкости смотрела прямо в глаза, в то время как Эдрик с комичной растерянностью не знал, куда податься его взгляду.

— Э-э… Ну вот и все, получается, — Эдрик выдавливал из себя слова, — Мы победили. Теперь в новые приключения. Кто куда…
—Это да… — со вздохом отвечала Ундина, — К сожалению, даже самые лучшие приключения заканчиваются.
—Я тут… размышлял немного над этим. В общем: не хотели бы Вы… продолжить наше путешествие… например, вон в той таверне, — он указал на вывеску заведения «Не тот подвал» и только после этого понял, что можно было подыскать место и получше, — Э-э… Ну или на Ваш выбор, миледи, если это не по нраву. И если вовсе не желаете…

Добавил Эдрик, слегка опустив брови, как кот.
—Хмм… «Не тот подвал»? Интересно, а какой же тогда «тот»? — нарочно протянула Ундина.
—Я, я… не знаю, — Эдрик смущённо развёл руками, — Может, сходим и вместе проверим. Вдруг он тот самый?
—Звучит заманчиво, но знаешь… я не особо люблю запах дешёвого рома и грустных моряков.
—Зато я точно знаю, что там есть столик возле камина, да и хозяин — мой приятель, оформит всё красиво.
—И на нём ты тоже использовал свою магию очарования? — ехидно улыбаясь, подначивала его Ундина.
—Нет, — он рассмеялся, — Просто я обещал ему бочку верескового мёда.

Ундина задумалась, глядя то на таверну, то на море. Затем взгляд её упал на полуразрушенный корабль. В голове пронеслись за секунду все моменты за прошедшие сутки. Оставлять об этом дне лишь воспоминания она была не готова. И тогда она посмотрела Эдрику в глаза. Они были полны надежды и ожидания.

— Хорошо, пойдём! — с улыбкой ответила она, — Но если «тот самый» окажется «не тем», то я уйду сразу же!
—Договорились! — в глазах и на лице Эдрика отразилась радость. Даже движения изменились: с нервных и неуверенных на более плавные и чёткие, — Надеюсь, Вы хорошо проведёте время в компании со мной.

Он почтительно протянул ей руку. Её нежная и лёгкая рука коснулась его — твёрдой и грубой. Но тем не менее он умел управляться с ней, будто с перышком. Он поднёс её руку к своим губам (она не сопротивлялась) и нежно поцеловал.

Под руку они направились в сторону таверны.
—Честно говоря, я думал, Вы мне откажете, миледи. Грубые руки моряка не смогут приласкать такое нежное создание, как Вы.

От этих слов на лице Ундины проступил едва заметный румянец.
—А я наблюдаю ситуацию с другой стороны. Вы так нежно держите меня под руку, будто она на перине. Вы, похоже, искусно очаровываете девушек…
—Что Вы! Я боюсь признаться, когда в последний раз был с девушкой. Жалко, конечно, что тогда она меня не дождалась, но за это я ей благодарен.
—В каком это смысле? — она вопросительно посмотрела на Эдрика.
—А в том смысле, что мне ничего не мешает быть сейчас с Вами, — Он мило и даже как-то по-детски улыбнулся.
—Ха, слишком примитивный подход. Меня на такое Вы не купите! — она вскинула брови и с ухмылкой посмотрела на Эдрика. Её волосы, пусть и немного спутанные, развивал лёгкий ветерок, а лицо казалось настолько милым и детским; разве что только глаза, налитые цветом свежей крови, выдавали всю глубину опыта и мудрости, что таилась за этим выражением. Эдрик не скрывал уже своего восхищения. Его выражение лица явно высказывало обожание и любование.
—Ну я всё равно попробую! — Всё с той же улыбкой, глядя ей прямо в глаза.

Ундина изменилась в лице. Теперь, казалось, и она понимала, что Эдрик настроен серьёзно. И это уже не было похоже на невинный флирт. В круг доверия Ундины было войти сложно, поэтому она начала относиться к этому свиданию со здоровой осторожностью.
—О чём Вы задумались, миледи? — Эдрик остановился на набережной у перил, открывавших вид на залив. Где-то вдалеке виднелись паруса кораблей, уплывавших в дальние края. Он облокотился на перила, повернувшись полубоком. Его белые волосы были подобны облакам, бегущим по небу, а широкие плечи — палубе корабля. Он был высок, словно мачта, а грубая загорелая кожа напоминала состаренное дерево.

На фоне морского пейзажа он смотрелся как корабль на воде. Вписывался так, что казалось, он и есть часть этой картины. Корабль, который так стремится вдаль, но которому нужна пристань. Крепкая и надёжная, чтобы его не снесло никаким штормом.

Ундина подошла к перилам и встала рядом, глядя вдаль на проплывающие мимо корабли. Как бы долго она ни смотрела, ни один не приближался к порту.
—Вы влюбите меня в себя и уплывёте. Так же, как и те корабли. Я не желаю этого.
—Корабли всегда возвращаются в порт, — с заметной теплотой в голосе отвечал Эдрик, — Как бы корабль ни тянуло в открытую воду, ему необходимо, чтобы было куда возвращаться. Иначе эти плавания просто не имеют смысла.
—Но захотите ли Вы возвращаться в одно и то же место всегда?
—Если Вы позволите, то я буду возвращаться в один и тот же порт всю свою жизнь, — Эдрик повернулся к ней и взял её руки в свои.

Её крошечные ладони поместились в его ладонях, как в надёжном и крепком укрытии. Он притянул их к себе и прижал к груди, к тому месту, где билось сердце. Сквозь ткань она чувствовала крепкие мышцы, а под ними — горячее, учащённо бьющееся сердце. В этот момент им показалось, что их сердца начали биться в унисон.
—Ундина, если я когда-нибудь Вас огорчу, я разрешаю Вам забрать его навеки! Я отрекусь от всех чувств, но хочу хотя бы попробовать сделать Вас счастливой.

Ундина заметно покраснела от таких признаний, но ей было приятно слышать эти слова. Они по непонятной причине вселили в её душу тепло и твёрдую уверенность.

От переполнявших её чувств она уткнулась лицом в его грудь. Она молчала, пока Эдрик не обнял её за плечи.
—Просветите, пожалуйста, значит ли это то, что я думаю — Вы согласны?
—Да, — коротко и просто прозвучало откуда-то из-за её волос.
—Ура! — такое же короткое и уверенное, но самое радостное, что она когда-либо слышала.

Эдрик подхватил её за талию и начал кружить вокруг себя.
—Ну всё, хватит, прекратите! — сквозь радостный хохот выкрикивала Ундина.

Он аккуратно поставил её на землю.
—Ну что ж… тогда давайте начнём с малого!

Эдрик снова подал ей руку, и они оба вошли в таверну. Вывеска над входом по-прежнему гласила «Не тот подвал», но для них обоих это был уже самый что ни на есть «Тот самый».

Автор: Анна Савчук
От 13.11.2025 г.

Часть 1

Алая жидкость сочилась из пораненных пальцев, образуя липкие дорожки на покрытых пылью стенах. За спиной уже почти не слышались крики погони — голоса клана Вел'Гарон, что означало "Паучьи Когти". Они не простили ей последнего преступления — стоять у Жерла и смотреть вверх, туда, где мерцали чужие боги.

Когда крики погони совсем стихли, она позволила себе замедлить шаг, но не остановиться. Остановка означала бы смерть. Проклятые туннели петляли, подобно кишечнику спящего дракона, то сжимаясь в тесные складки, то разверзаясь кровавыми пропастями. Из-за дрожи в коленях она оступалась об острые камни, которые впивались в босые ступни. Но боль лишь обостряла сознание. Каждый камень, каждый поворот туннеля был ей знаком — она исследовала эти ходы в детстве, собирая светящиеся кристаллы, пока другие дети учились владеть кинжалами.

Отголоски дневного света, пронзающего расщелины скал, скользили по её серой коже, придавая ей призрачное мерцание. Аннэ-ша пробиралась дальше. Её длинные, как реки забытых снов, светлые волосы, обычно аккуратно заплетённые, рассыпались за спиной. Голубые глаза — два осколка неба — метались в поисках выхода. В их глубине теплилась искра, которую не смогли погасить даже жрицы богини Ллос.

Она была другой — слишком хрупкой для мира дроу. Её заострённые уши вздрагивали при каждом звуке. Плетёный венок из пещерных папоротников сполз набок, превратившись из украшения в символ изгнания. В голове звучали обрывки фраз: "Грязная мутантка", "Ты не дроу", "Эти глаза — только на корм ящерам!". Каждое слово жгло сильнее клейма на запястье.

Грудь сжимало, будто раскалёнными клещами. Она ненавидела себя за то, что не могла стать такой, как они. За свои голубые глаза. За неспособность ненавидеть так же чисто и сильно. "А если правы? - вихрь сомнений вырывал слова из груди. - Если звёзды всего лишь обман зрения?". Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью и потом. Но где-то в глубине души тлела надежда — слабая, как последний уголёк в остывающем костре. Она верила, что существует место, где её дар не будет проклятием. Где можно вдохнуть полной грудью, сбросив груз жестокости, вбитой в неё с детства. Коснуться свободы. Узнать радость.

Лёгкие горели, но она пробиралась дальше — к свету, пробивавшемуся сквозь толщу тьмы, мимо каменных исполинов, нависших над единственной доброй душой в этом жестоком мире.

Солнечный свет обжёг кожу, словно расплавленный металл. Она никогда не испытывала ничего подобного — в подземельях не было этого ослепляющего зноя. Слёзы текли ручьём, но она упрямо ползла вперёд, к странным вертикальным силуэтам, отбрасывавшим спасительную тень. Деревьям. Они оказались совсем не такими, как в старых запретных книгах. Не бездушные каменные колоссы из легенд, а древние стражи, чьи ветви-пальцы шептали на языке шелеста, а кора хранила память тысячелетий. Их тень приняла её, как родную. И тогда она поняла - эти шрамы на запястьях никогда не заживут. Но теперь это были знаки не позора, а перерождения.

Тень старого дуба придавила её к земле, словно невидимая длань. Аннэ-ша сжалась в дрожащий комок, впиваясь пальцами в шершавую кору. Даже сквозь густую листву солнечные лучи жгли спину, оставляя на коже волдыри, будто капли расплавленного свинца. Воздух гудел от зноя, наполненный металлическим звоном цикад и хриплым перебоем собственного дыхания.

Она закрыла глаза, пытаясь вообразить родные подземные своды, где тьма обволакивала, как тёплая пелена. Но боль – острая, пульсирующая – возвращала в реальность. Каждый солнечный ожог на лице, каждая трещина на потрескавшихся губах напоминала: этот мир хочет её смерти.

Казалось, часы слились в один мучительный поток, когда небо наконец сжалилось над ней. Сначала лишь лёгкое дуновение, пахнущее грозовой свежестью, затем первая капля упала на её обожжённую щеку, холодная, как поцелуй смерти. Аннэ-ша замерла, не веря ощущениям. Ещё одна капля упала на запястье, резкая, словно укол ледяной иглы. Она открыла глаза и увидела, как на её почерневшей от копоти коже появляются тёмные точки, исчезающие с тихим шипением.

Небо превращалось в свинцовый полог с пугающей быстротой. Тучи, ещё недавно белевшие на горизонте, теперь клубились тяжёлыми валами, готовые разорваться. Первые редкие капли превратились в сплошную стену воды, хлеставшую с такой силой, что земля вокруг задымилась. Аннэ-ша вскинула лицо к небу, и ледяные потоки ударили ей в глаза, в нос, в раскрытый от неожиданности рот. Она захлебнулась, но это было сладкое удушье - в Подземье вода никогда не вела себя так, не падала с небес, не била по коже тысячами острых игл, не заставляла всё тело содрогаться от контраста недавнего жара и внезапного холода.

Её пальцы впились в размокшую землю, когда она попыталась подняться. Ноги подкосились, и Аннэ-ша снова рухнула в быстро растущую лужу, где смешивались дождевые потоки, пепел и кровь её ран. Звуки вокруг изменились до неузнаваемости - гул цикад сменился мощным рокотом, напоминавшим далёкие обвалы в подземных пещерах. Громовые раскаты сотрясали воздух, а между ними проступал шелест миллионов капель, бьющих по листьям, камням, её собственной израненной коже.

Дрожащими руками Аннэ-ша подняла к лицу горсть дождевой воды, наблюдая, как струйки стекают по её предплечьям, смывая копоть и боль, оставляя после себя розоватые следы чистоты. Когда мокрые пальцы коснулись лица, она вдруг осознала - солнце больше не жжёт. Смех вырвался сам собой - сначала тихий, надтреснутый, затем всё громче, пока не превратился в победный рёв, заглушаемый громовыми раскатами. Она поднялась на ноги, ощущая, как тяжелеет промокшая одежда, как вода затекает за воротник, как размякшая земля пружинит под босыми ступнями.

Но путь к спасению только начинался. Впереди лежали долгие часы странствий по этому чуждому миру. Первые шаги давались с невероятным трудом - мокрая одежда натирала ожоги, а бесконечные холмы, окутанные дождевой пеленой, казались непреодолимыми. Аннэ-ша шла, спотыкаясь о размокшие корни, прислушиваясь к новым, незнакомым звукам поверхности: таинственным шорохам в кустах, тревожным крикам ночных птиц, шепоту ветра в высокой траве.

Когда дождь наконец ослаб, перед ней открылась первая настоящая ночь на поверхности. Тьма - не слабая полутьма подземелий, а густая, бархатная темнота, в которой её зрачки расширились до предела, возвращая привычную остроту зрения. Аннэ-ша двигалась увереннее, чувствуя, как ночной воздух остужает раны. Где-то вдали раздался уханье филина - звук, странно напоминающий зов подземных духов. Аннэ-ша повернула к нему, зная, что совы селятся возле скал, возле возможных укрытий.

Так закончился её первый день на поверхности, но впереди были времена голода, когда придётся ловить незнакомых существ и пробовать невиданные ягоды. Долгие и сложные ночи страха, когда каждый шорох будет казаться приближающейся погоней. Но сейчас, под покровом дождя и спасительной темноты, Аннэ-ша сделала свой первый шаг к настоящей свободе - той, за которую придётся заплатить куда дороже, чем она могла предположить.

Три мучительных дня она ползла под сенью чахлых кустарников, чувствуя, как солнце прожигает её спину даже сквозь листву. Каждый час был испытанием, каждое движение давалось через боль. Три долгих ночи, когда лунный свет, хоть и режущий глаза, хотя бы не обжигал кожу, позволяли передохнуть, выпрямить сведённые судорогой мышцы и сделать несколько шагов вперёд – к тому месту, что должно было стать её убежищем.

На четвёртую ночь небо...

Оно простиралось над ней живым куполом, усеянным звёздами. Млечный Путь раскинулся через весь небосвод, как жемчужная река, впадающая в чёрное море вечности. Аннэ-ша замерла, ощущая, как её дар пробуждается – звёзды начинали шептаться. Их голоса переливались серебряными звонами, доносясь сквозь толщу времени.

"Они говорят на прекрасном", – поняла она, и в этом знании была одновременно мука и благодать.

Но в этом шёпоте не было ни сострадания, ни участия. Лишь безмятежное любопытство существ, для которых её жизнь – всего лишь миг между двумя ударами крыльев мотылька.

Пещера чернела в скале, как раскрытый рот земли. Вход обрамляли сталактиты, изъеденные временем, похожие на древние клыки. Внутри воздух пах сыростью, тяжёлой, первобытной, с примесью горьковатого дыма давно погасших огней. Стены покрывали синеватые грибы - живые светильники. Их фосфоресцирующий свет очерчивал и вытанцовывал причудливые узоры на сводах.

Сердцем пещеры было озеро. Чёрное зеркало, в котором, казалось, хранились все несказанные мысли мира. Абсолютно неподвижное, оно дрожало лишь когда свод, вздыхая, ронял в него свои слёзы – редкие капли, которые, падая, звучали как далёкие удары судьбы. Они оставляли круги и писали на водной глади послания, которые никто не мог прочесть.

Аннэ-ша опустилась на колени перед озером, как перед алтарём. В его глубине отражалось её лицо, в котором жила вся её история. Лицо обожжённое солнцем, исцарапанное ветками, с потрескавшимися губами. Но главное – глаза. В них все еще горел огонь. Они были целой вселенной, со всеми её страхами, надеждами и неутолённой жаждой жизни.

"И это всё?" – прошептала она, выдохнув тяжелый влажный воздух, который смешался с эхом капель, создавая странную, печальную мелодию.

Её дар – не просто проклятие, а двойной клинок, ранящий и защищающий одновременно. Звёзды в этот момент шептались над её головой и пели. В их песне не было места ни для чего земного. А вода отражала лишь одиночество и множила его, создавая бесконечную галерею грустных отражений.

Тишина царила вокруг и пульсировала в висках, прерываясь только на эхо капель, которые раздавались целыми симфониями одиночества. Грибы мерцали в темноте и подмигивали, словно знали что-то, чего не знала она.

Аннэ-ша сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Всё, чего она добилась – это обмен одной тюрьмы на другую. Снаружи доносился шелест ночного леса. Где-то вдали кричала сова, и этот звук был похож на чей-то горький смех. Она закрыла глаза, и в темноте её век снова вспыхнули звёзды – прекрасные, равнодушные, вечные.

"Я слышу вас", – подумала Аннэ-ша. - "Но вы никогда не услышите меня".

И в этот момент она поняла, что настоящая свобода – не в пещерах, не под звёздами, а где-то между, в том месте, куда не дотягиваются ни лучи солнца, ни холодный свет далёких светил. Но найти это место ей, похоже, было не суждено.

Автор: Анна Савчук

В краях, где мир и благоденствие сплелись в единую мелодию, возник город – без имени, без создателя, будто выросший из самой земли. В самом сердце его возвышался величественный замок, устремляя ввысь бесчисленные башни. В его стенах обитала благородная семья: Король, Королева-мать, Старший Сын, братья-близнецы, Старшая и Младшая дочери.

В одну из тех ясных ночей, когда небо распахнуло врата к своим звездным далям, и город замер в тихом ожидании, Королева-мать пробудилась от смутного предчувствия. Несмотря на поздний час, тревога пронзила её сердце. Осторожно, дабы не потревожить сон супруга, она высвободилась из-под тяжести одеяла, накинула на плечи шелковый халат и шаль. Зажгла свечу и вышла за дверь.

Узкий коридор, словно нить Ариадны, вел её сквозь тьму. Стены украшали мерцающие в полумраке картины, витиеватая лепнина, словно застывшая музыка, покрывала высокие своды, а подсвечники, давно исчерпавшие свой жар, безмолвно хранили память о минувших днях. Тусклый свет свечи трепетал в руках женщины, с трудом пробиваясь сквозь густую пелену ночи, отчаянно сражаясь за право освещать путь.

Мать направилась к покоям своих детей. Сначала она заглянула в спальню младших сыновей. Тихонько приоткрыв дверь, она увидела, как они, позабыв о времени, увлеченно сражаются с деревянными мечами. Радостные детские голоса, наполняя комнату, согревали её материнское сердце. Она вошла. От неожиданности мальчишки бросились врассыпную по кроватям. Ласковый голос матери успокоил их. Она подошла к камину, поставила свечу на пол и предложила им прижаться к ней и послушать сказку. Мальчики тут же подбежали, устроились у её ног на пушистом ковре, положив головы ей на колени, и замерли, внимая историям, пока её нежные руки перебирали их волосы.

Убедившись, что дети спят, она тихонько поднялась, стараясь не потревожить их сон, и по очереди уложила в кровати. Каждого укрыла одеялом и одарила нежным поцелуем. Затем, подняв свечу, она отправилась к старшему сыну. Приоткрыв дверь, она увидела, что он спит безмятежным сном. Лунный свет заливал его постель, а стены были увешаны оружием и трофеями охоты. Женщина тихонько прикрыла дверь и направилась к дочерям.

Средняя и младшая дочери сегодня ночевали в одной комнате. Путь туда лежал через огромный зал, где по обе стороны высились каменные львы. Их каменные взгляды, казалось, преследовали каждого, кто осмеливался пройти мимо. Сводчатые стены с острыми пиками устремлялись ввысь, а через массивное витражное окно лунный свет отбрасывал на пол причудливые разноцветные тени. В центре зала возвышалась статуя великого полководца — прадеда её мужа. Женщина почтительно склонила голову перед ним. Суровое лицо изваяния, освещённое холодным лунным светом, казалось укоризненным.

Войдя в покои дочерей, она увидела, что те мирно спят. Младшая во сне сбросила одеяло, а её любимый плюшевый медвежонок лежал на полу. Мать осторожно подняла игрушку и поправила покрывало, но от этого девочка проснулась. Увидев её, ребёнок заплакал и потянулся к ней, умоляя остаться. Сердце матери сжалось. Она приподняла одеяло, поставила свечу на тумбочку и легла в теплую постель. Обняла дочку и начала напевать колыбельную. Старшая дочь даже не пошевелилась, крепко спя. Пока мать пела, её саму сморил сон. Она мирно прижалась к подушке, где россыпью лежали локоны девочки. Мать вдыхала аромат шелковых золотистых волос, пахнущих медом, и в скором времени заснула.

Второй раз она проснулась от того же чувства тревоги. Оглядевшись, она обнаружила, что старшей дочери нет в постели. Свеча, стоявшая на тумбочке, догорела — от неё остался лишь расплывшийся воск и обгоревший фитиль. Женщина быстро встала и, стараясь не разбудить младшую, вышла в коридор. Она внимательно осматривала каждый угол, сердце бешено колотилось в груди. Старшая иногда ходила во сне, но никогда не уходила так далеко.

Проходя через зал, она вдруг заметила тёмную фигуру, сидящую на холодном каменном полу. Лунный свет, пробивавшийся сквозь витраж, дробился на сотни разноцветных бликов, окрашивая силуэт дочери в кроваво-красные, сизо-голубые и ядовито-зелёные пятна. Девочка сидела неестественно прямо, руки лежали на коленях ладонями вверх, пальцы слегка подрагивали, будто перебирали невидимые нити. Её дыхание было едва слышным, прерывистым, словно она задыхалась — или, наоборот, забывала дышать.

Мать осторожно подошла ближе, и пол под её босыми ногами вдруг показался ледяным, будто она ступала не по камню, а по тонкой корке льда, вот-вот готовой треснуть. Она присела на корточки и лёгким прикосновением она провела рукой по плечу дочери, поправила растрёпанные волосы и накинула на неё шаль. Длинные каштановые пряди, спутанные от беспокойного сна, рассыпались по полу. Женщина хотела заплести их в косу, но в этот момент девочка повернулась к ней.

Её лицо было не таким, каким она знала его всегда.

Вместо привычного милого личика на нее смотрело чужое, освещённое лунным светом, покрытое морщинами. Не детскими складочками от сна, а глубокими, прожившими целую жизнь бороздками, расходившимися у глаз и рта. Кожа, обычно гладкая и румяная, выглядела бледной и тонкой, как пергамент. Глаза — её прекрасные, ясные глаза — стали мутными, словно затянутыми молочной плёнкой. Зрачки сузились в тонкие чёрные иглы, и в них не было ни капли осознания — только пустота.

Сердце матери сжалось, будто ледяной рукой. Перед ней сидела её малышка... но это было уже не то милое личико, которое она знала. Веки, когда-то такие нежные, теперь обвисли складками. А глаза смотрели на неё с тихой мольбой, словно умоляя о помощи.

"Господи... родная моя..." — вырвалось у неё шёпотом, и тут же она стиснула зубы, чтобы не расплакаться. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Но нет, это её девочка, её кровиночка, что бы ни случилось.

Пальцы дрожали, когда она продолжила заплетать косу, будто это обычный вечер, будто ничего не случилось. Каждая прядь волос казалась необычно жёсткой под её прикосновением.

"Мамочка..." — голос дочки прозвучал хрипло, неестественно глубоко, как будто сквозь толщу лет.

"Я здесь, солнышко, я здесь..." — она прижала ладонь к морщинистой щеке, и сердце её разрывалось от боли. Кожа под пальцами была тёплой, но... чужой. "Всё будет хорошо, ты только посмотри на меня..."

Дочка вздрогнула, и в её глазах мелькнуло что-то знакомое. "Мне... так страшно..." — прошептала она, и в этом шёпоте слышалась вся боль мира. "Я шла... так долго шла... и не могла найти дорогу домой..."

"Теперь ты дома, детка. Мама нашла тебя." Слёзы катились по её лицу, но она улыбалась — той особой материнской улыбкой, что способна растопить любой лёд. "Я никуда не отпущу тебя. Никогда."

Она доплела косу и подхватила дочь на руки — такую лёгкую, такую хрупкую — и понесла по тёмному коридору, прижимая ее г груди. В спальне младшая дочь по-прежнему сладко спала, обняв своего плюшевого мишку.

С материнской нежностью она уложила старшую дочь в постель, накрыла одеялом и ещё долго сидела рядом, поглаживая её по плечу. Постепенно дыхание девочки становилось ровнее, лицо расслаблялось. И тогда произошло чудо — под её ладонью морщины начали разглаживаться, словно тая на солнце. Кожа вновь стала упругой, щёки округлились, и перед ней лежало её родное дитя — с веснушками на носике и пухлыми губками, каким она знала его всегда.

Как только девочка заснула, засопев своим обычным ровным дыханием, последние следы странного превращения исчезли. Мать вздохнула с облегчением и одарила малышку тёплым поцелуем в макушку. Та чуть улыбнулась в ответ, совсем по-детски, и в этой улыбке не осталось и следа от пережитого ужаса.

Осторожно приподнявшись, она замерла на мгновение у кровати, наблюдая, как грудная клетка дочери равномерно поднимается и опускается. Лунный свет скользил по детскому личику, теперь снова гладкому и безмятежному. Пальцы сами собой потянулись поправить одеяло, но она остановила себя - нельзя рисковать, нельзя будить. Ладонь невольно задержалась над теплой щекой, ощущая пальцами ровное дыхание. Закусив губу, она сделала первый шаг к двери...

Шаг. Ещё шаг. Дверная ручка холодно прижалась к ладони. Последний взгляд через плечо - обе девочки спят, младшая обнимает медвежонка, старшая уткнулась носом в подушку. Совершенно обычная картина, если бы не...

Дверь закрылась с едва слышным щелчком. Коридор встретил её пронизывающей, звенящей тишиной. Собственные шаги по каменному полу звучали неприлично громко, каждый шлепок босых ступней отдавался в висках пульсирующей болью. Она ускорила шаг, потом почти побежала - не от страха, а от странного чувства, будто воздух вокруг стал густым, вязким, трудно проходимым.

Остановилась перед дверью спальни мужа, внезапно осознав дрожь в коленях. "Как объяснить необъяснимое?" - пронеслось в голове. Лунный свет рисовал на дверном полотне причудливые узоры, превращая знакомую древесину в нечто чуждое.

Глубокий вдох. Выдох. Пальцы мягко сжали холодную латунную ручку.

Дверь открылась беззвучно - она всегда следила, чтобы петли были смазаны. Муж спал в своей обычной позе: на спине, одна рука закинута за голову, другая лежала на одеяле. Губы слегка приоткрыты, веки спокойны. Такой знакомый, такой родной образ.

На мгновение её охватило странное чувство - будто между ними теперь пролегла целая пропасть этого ночного кошмара. Как можно вернуться в обычный мир после того, что произошло?

Она медленно вошла, стараясь не нарушить тишину комнаты. Ноги несли её автоматически, будто само тело знало, куда идти, когда разум был парализован.

Беззвучно опустившись на край кровати, она наконец позволила дрожи пройти по телу. Здесь, в этой безопасной комнате, реальность начала медленно возвращаться, но вместо облегчения пришло лишь оцепенение. Слёз не было - только странная, почти клиническая ясность мысли. В голове с бешеной скоростью прокручивались варианты: сон? болезнь? наваждение? Каждая версия казалась одинаково невероятной и одинаково возможной.

"Это действительно случилось?" - пронеслось в голове. Она посмотрела на свои руки - те самые руки, что только что касались... нет, лучше не думать. Лучше просто лечь. Просто закрыть глаза. Просто...

За окном - ни ветра, ни шелеста листьев. Та самая звенящая тишина, когда кажется, будто весь мир затаился, наблюдая за тобой. Она лежала без движения, глядя, как потолочные тени медленно меняют очертания, пока первые птицы не начали свои утренние трели.

Автор: Анна Савчук
От 6 апреля 2025 г.