Я некоторое время лежу, не шевелясь. Выбираться из своего уютного гнезда очень не хочется. Авось его величество Кот передумает и пойдёт ещё погуляет? Желательно до утра. Но нет — «мяу» становится отчётливее. В переводе с кошачьего его, наверное, можно перевести как: «Хозяин, алло, ты в ответе за того, кого гладишь в минуты моего хорошего настроения! „Володенька, открой!“»

Ругнувшись, встаю. Ладно, твоя взяла. Не зажигая свет, открываю дверь и запускаю серого раздолбая. Тот сразу бросается к пустой миске. Нащупав в шкафу пакет с сухим кормом, щедро отсыпаю коту, что называется, «с горкой» и снова забираюсь под одеялко. Уже засыпая, сквозь последние сполохи сознания отмечаю про себя, что этот наглец не хрустит кормом, хотя и просил что есть силы. Ну и пёс с тобой, раз закормленный. Уже ничего не в силах понять, засыпаю.

Просыпаюсь поздно, уже светло. Григорий, обычно спавший по утрам у меня в ногах, на этот раз забился в угол около печи, зыркая на меня злыми жёлтыми тарелками глаз.

Удивлённо смотрю на серого, не понимая, что произошло, но потом, глядя на миску с его едой, всё понимаю — и давлюсь от хохота.

Вчера в темноте я перепутал пакеты в шкафу и щедро насыпал в миску Грине мелких макарон из открытого пакета. Котейко, ясный пень, знатно офигевший от таких перемен в своём рационе, гордо отказался, предпочтя остаться голодным и наверняка обложив меня какими‑нибудь нехорошими словами на своём кошачьем.

К миске, в которую я наконец насыпал долгожданный «Проплан», голодный котяра бросился так стремительно, что едва не опрокинул ведро с водой.

С тех пор, находясь в доме и видя, когда я открываю пакет с макаронами, Григорий бросает тревожный взгляд на миску: а ну как этот остолоп опять начнёт приучать к макаронам?