Из книги "Взгляни моими глазами.1995"

Меня будят пробирающий со спины холод и рев танкового двигателя. Разлепив веки, тру костяшками пальцев глаза. Прямо перед нами танк роет капонир. Он то отъезжает назад на длину корпуса, то делает рывок вперед. Перед ним постепенно вырастает небольшой холм, а сам танк погружается в землю по нижний край башни.

Слева и немного поодаль справа стоят БМП. По обе стороны от них, в неглубоких индивидуальных окопах для стрельбы спят, накрывшись плащ-палатками, пехотинцы. Как они здесь очутились? Некоторые бросили на дно крышки от снарядных ящиков и постелили поверх спальные мешки. А мы провели всю ночь, сидя на дощечках, в мокром арыке.

По левую руку от меня Рысак, Качок и Шестаков, за ними – Длинный, справа – Рудаков, за ним – Майборода, далее – Маратов с Муравьем. Все спят, уронив головы на грудь. Автоматы лежат на бедрах. Плечи, шапки, ноги – все покрыто снегом, вероятно, он шел уже под утро. Под коленями у нас все так же течет вода.

– Рысак, – толкаю его в бок, – запали костер.

Тот поднимает голову и смотрит осмысленно, словно и не спал только что. Лицо испачкано, губы обветренные, потрескавшиеся, как у всех нас. Он кивает. Встает. Несколько раз поворачивается влево-вправо, делает наклоны и, сцепив кисти рук в замок, выворачивает их, вытянув вперед. Затем ломает остатки снарядного ящика, что лежит рядом, строгает щепки ножом, складывает все, обливает соляркой из цинка и поджигает. Занимается огонь. Мы протягиваем к нему руки.

– Пожрать-то у нас нет ничего?

– Не-а, – отвечает Вовка Рысаков и, будто что-то вспомнив, лезет под бронежилет. Извлекает оттуда сухарь и полплитки шоколада, завернутые в фольгу: – Вот, вспомнил.

– Вот это номер! – у меня улучшается настроение.

Все больше я люблю этого немногословного парня. Он наш «слон»: полгода как в армии, неприметный и нестойкий к наездам старослужащих. Зато спокойный и уверенный в себе в бою. Ни разу я не слышал от него, чтобы он жаловался на что-то, всегда улыбается. Вот и сейчас Рысак скалится, показывая свои будто выбеленные зубы, которые на закопченном лице выделяются неестественно.

– Ну что, брат? Может быть, чаю нам сварганить, а? – подмигиваю я, и он радостно кивает в ответ:

– А в чем варить будем?

– Я цинк второй вскрою сейчас, а ты метнись до того танка и спроси заварки. Танкисты – куркули еще те. Наверняка у них имеется. Если что, скажи, что братва отправила, и на чай позови.

Вовка полез из арыка, а я, вдруг вспомнив, окликаю его:

– Слышь, Рысак, спроси, может, у них и консервы какие есть. И кружку хотя бы одну попроси.

– Ладно, – он опять улыбается.

Подойдя к танку, Вовка останавливается позади машины. Подумав, обходит сбоку и машет рукой, призывая механика-водителя остановить работу. О чем говорят – не слышно, но понятно и так.

Второй цинк прямо рядом со мной, на стенке арыка. Открываю его, затем мне приходится встать и принести ящик, в него я вытряхиваю патроны. И ставлю пустой цинк на огонь – нужно, чтобы обгорела краска.

– Длинный, проснись! – бужу его в плечо прикладом автомата. – Да просыпайся ты уже! Тащи снарядный ящик.

– Чего? – он трет кулаками глаза и ошалело глядит на меня.

– Ящик тащи, говорю, – повторяю я. И передразниваю: – Чи-во… Иди уже, неси ящик.

Длинный неловко выбирается наверх и вскоре возвращается:

– Вот. Что с ним делать?

– Клади сюда, поперек арыка. Мы стол соорудим из него. Когда приходит Вовка, ящик уже лежит поодаль от костра. Рысак расставляет на нем алюминиевую кружку, банку тушенки, две – гречневой каши, небольшой кусок сала, заварку и даже немного сахара-песка в полиэтиленовом пакете.

– Рысак, у меня слов нет! – я широко улыбаюсь от переполняющих чувств радости и благодарности. – А кто танкисты?

– Не знаю, – он достает перочинный нож и вскрывает консервы. – Командиром там твоего призыва, смуглый такой, с бородой. Шрам у него через всю щеку.

– А-а-а, ясно, – понимаю, что он говорит про Димку Стрельцова по прозвищу Борода. Недавно с ним познакомились. Иногда он заглядывал в нашу палатку, приносил чего-нибудь поесть, травил анекдоты. Добродушный и веселый, с неподражаемым чувством юмора.

Вовка открывает и пихает банки в костер разогреваться. Длинный сидит подле, тянет свои грязные руки к огню, и они высовываются из рукавов бушлата чуть не по локоть – настолько он ему мал. В который раз мне становится его жалко.

Когда цинк достаточно обгорает, Рысаков ополаскивает его в воде, стирает рукавицей остатки облупившейся краски, снова ополаскивает и кружкой зачерпывает прямо из-под ног воду, наполняя коробку. Пристраивает ее на костер.

От нашей возни и разговоров просыпаются остальные. Зябко ежась и потягиваясь, они нехотя поднимаются, оглядывают местность вокруг, будто видят в первый раз, стряхивают с одежды снег.

– Я пришел к тебе с приветом, сообщить, что солнце встало и на двадцать сантиметров приподняло одеяло! – бодро декламирует Рудаков и сам смеется.

Смеемся вместе с ним. Муравей отходит пару шагов по течению вверх и собирается справить малую нужду. Первым замечает это Рудаков и дает ему пинка под зад, отчего тот слегка прогибается вперед и мелко переступает, чтобы не упасть.

– Э-э-э! – Женька злобно оглядывается, но, увидев прапорщика, сменяет и тон, и выражение лица. – Товарищ прапорщик, че за дела?

– Не сри там, где живешь! Тебя этому в детстве не научили?

– Рудаков рукой показывает на оросительный канал. – Хочешь ссать – иди туда и там делай свои дела.

Тот обиженно уходит, а Рудаков зачерпывает ладонями воду из ручья и умывается. И тут же говорит:

– Короче так, бойцы! В арык этот не ссать и не плевать, – он обводит всех взглядом. – И мы, и пехота из него воду пьем. Поэтому по нужде вон туда, куда Муравей ушел.

Чай пьем из одной кружки по очереди, отпивая по глотку. Съедаем кашу, тушенку и сало. На нашу компанию этого мало – никто не наелся. И чаем не напились, хоть и кипятили воду в цинке несколько раз. Тем не менее от горячего немного согрелись. Стало веселее. Полулежа, закидываю ногу на ногу, болтаю ею, разглядываю грязный сапог. Рудаков спичкой ковыряет в зубах, а потом мечтательно произносит:

– Эх, сейчас бы дома проснуться, а не в этой могиле чертовой! К Маше своей под одеялом прижаться… М-м-м-м… Она утром, знаете, какая?! Тело мягкое, теплое, разомлевшее. У нее волосы до плеч, густющие… Зарыться бы в них! Они пахнут, знаете, как? – Рудаков закатил глаза. И сам же ответил: – Не передать. Только у нее так пахнут.

Мы не перебиваем, не лезем с вопросами и не поддакиваем.

Слушаем. Всем интересно. Он продолжает:

– Грудь такая… Упругая, – он чуть помедлил. – Конечно, не такая, как до беременности, но все еще хорошая. А раньше так вообще была – огонь!

Откровенный рассказ прапорщика волнует меня. В свои двадцать лет я лишь однажды был с женщиной. Это была прапорщик из нашего медсанбата, старше меня на семь лет. Она была стройна и симпатична: длинные ресницы, зеленые глаза, темные волосы на аккуратной головке острижены под каре. Раньше она всегда была строга с нами, даже слегка высокомерна. А в тот раз мы выпивали водку в каптерке. Была еще одна дежурная медсестра, из вольнонаемных, и пара моих товарищей: Славка и Валентин – зуботехники. Сильно захмелев и оттого осмелев, в какой-то момент я взял ее за руку, молча вывел в стоматологический кабинет и стал целовать. Она не сопротивлялась. От алкоголя и возбуждения меня слегка потряхивало, я сильно волновался и был неловок. Ее влажные губы были мягкие, жаркие, изящные руки уверенно расстегивали мой брючный ремень и пуговицы на штанах. Все произошло на стоматологическом кресле – сумбурно и быстро. Было очень неудобно. Когда все закончилось, и я взглянул на нее, то увидел, как снисходительная улыбка играла на губах женщины, глаза смеялись. Мне стало стыдно. Возбуждение сменилось апатией, пришло разочарование – не так я себе это представлял в своих фантазиях.

И вот сейчас, слушая Рудакова, завидую.

– А она кто у тебя? – спрашивает Майборода – В смысле по профессии…

– Воспитатель в детском саду.

– М-м-м… А моя – учитель младших классов.

– Мы с ней, знаешь, как познакомились? Банально. Я после дембеля на дискотеке в клубе ее увидел и сразу, знаешь, как щелкнуло что-то в мозгу. Понял – моя. Ей девятнадцать было. Высокая, стройная, краси-и-и-вая, – он копается под бронежилетом, вынимает пачку «Казбека», не торопясь достает папиросу и прикуривает, чиркнув спичкой о свои штаны. Длинно затягивается и, выдыхая дым, добавляет: – Блондинка.

- А фотка есть?

- Ага.

Рудаков снова касается за пазухой и вынимает из блокнота фотокарточку, на ней симпатичная девушка лет двадцати пяти. Майборода рассматривает фото, затем передает Маратову. Карточка ходит у нас по рукам и мы разглядываем ее, будто заглядывая через приоткрывшееся окно в иной мир...

Где-то далеко истошно долбит пулемет, его поддерживают автоматные очереди. Ждем продолжения рассказа. Рудаков подносит к губам папиросу, спрятанную в кулак, и без интереса глядит на Майбороду. Тот сидит напротив и, чуть склонив голову, чертит веткой на земле какие-то фигуры. Мы молчим. Не хочется встревать. Маратов протягивает руку и вынимает из зубов Рудакова папироску. Молча делает несколько коротких затяжек, тот не возражает. Дождавшись, пока старлей накурится, прапорщик забирает окурок. В этот момент за полем, у сгоревшей БМП, в два голоса начинают тарахтеть крупнокалиберные пулеметы. Непонятно – наши или нет. Мы прислушиваемся, но быстро теряем интерес.

Рудаков продолжает:

– Девочка была – я первый у нее, – он затягивается последний раз. Окурок обжигает пальцы. Забыв о собственных правилах, прапорщик бросает его себе под ноги в протекающий ручей. – Не подпускала к себе долго, я даже злиться начал. Пока замуж не позвал, так и не дала. Представляешь? – это он говорит Майбороде.

– Да, сейчас это нечасто встретишь, – слегка кивает тот, уголки его рта изгибаются в улыбке, но голубые глаза остаются грустными, задумчивыми. – Мне так не повезло. Хотя не это главное… Лишь бы любила и уважала. Какая разница, кто там был до тебя, главное, чтобы после тебя никого не было. В этом вся соль отношений между мужем и женой.

– Вот-вот, – поддакнул Маратов, – и я так считаю. Где ты сейчас целку найдешь? Это редкая удача! Времена изменились. Мораль в упадке, целомудрие не в чести.

– Ничего себе ты загнул – философ, что ли? – Рудаков хмыкнул.

– Просто я так считаю, – старлей встал, и поправив штаны, потянулся. – А ну, пусти, Данилов, меня к костру. Что-то околел совсем.

Мне приходится встать, и я протискиваюсь между ним и Рудаковым, меняясь местами. В этот момент старлей толкает меня своим задом, и, не удержавшись, я заваливаюсь на прапора.

– Ну что вы творите, блин! – Рудаков спихивает меня, и я устраиваюсь рядом. – Прям как дети малые. Марат, ну ты-то взрослый мужик уже, ладно эти дурачатся.

– Ла-адно, – Маратов хихикает. – Не куксись.

– Эх, старлей, такую историю прервал! – Майборода с осуждением смотрит на него. – Вот на хрена, спрашивается?

– Ла-а-дно, – снова примирительно тянет старлей. – Совсем что-то закисли вы. А глядя на вас, и бойцы сникли. Вон, даже Завьялов с Муравьем не ругаются.

– Жрать охота потому что! – подает голос Димка Завьялов.

– А только что ты чего делал? – Маратов кидает в него мелким камешком. – Музыку слушал?

– Вот я и говорю: что кушал, что радио слушал – это еда, что ли, на такую толпу?

– Ну так добудь чего-нибудь.

– Где тут добудешь? Я рожу, что ли?

– А тебе учебку напомнить? Боец?

– Ладно тебе, Марат. Хорош бойцов травить, – Майборода пресекает их перепалку. – Всем жрать охота, Завьялов. А ты довольствуйся малым. Мы на войне, дружок.

– Я, когда Малого увижу, расскажу ему, что Димон им довольствоваться собрался. – Муравей нашел, как поддеть товарища, и хохочет. Мы присоединяемся к нему. Малым зовут водителя бензовоза. Это крепкий, рослый парень, и прозвище он получил, что называется, от обратного.

– Так и знал, что подссывать начнешь, – Димка неприязненно глядит на него. – Лучше бы дров подкинул, все равно без дела сидишь.

Помолчали. Где-то продолжает строчить пулемет, раздаются редкие автоматные очереди. Далеко за нашими спинами гулко ухает артиллерия.

– А как думаете, братва, долго нам тут еще жо…ы мочить?

– Завьялов подсел к костру с противоположной стороны, оттеснив Муравья.

– Хрен его знает, – Рудаков вынимает свой ПМ и нежно гладит по вороненой стали пальцами. – Может, день. А может, два.

– Да, я тоже думаю, дня два, – Маратов кидает камешки в воду. Коротко хлюпнув, они исчезают.

– Как пехота МТФ возьмет, так и мы двинем, – высказывается Андрей Майборода.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент - в моем профиле

...Меня с Юркой отрядили в охранение. Мы нашли бугорок у обочины и уже почти час лежим, привалившись к нему спинами, прямо на земле. Оказывается, в бронежилете можно лежать на любой поверхности. Словно хитиновая оболочка, он защищает от неровностей, а ватный бушлат и штаны сохраняют тепло. Юрка курит, а меня начинает клонить в сон, с трудом удается с этим справляться. Перевалило далеко за полдень. Движения по дороге нет, только раз вдалеке показалась красная легковушка, но, видимо, заметив дым горящих автомобилей, быстро развернулась и умчалась прочь.

................................................................................................................................................................................

Послышались шаги. Оборачиваюсь – бежит Масюлянис.

– Медицина, тебя и Юрика комбат вызывает. Приказал быстро к нему.

– Зачем?

– Не знаю. Не сказал.

Масюлянис переминается с ноги на ногу и глядит то на меня, то на Юрку. Роста он немного выше среднего, волосы светлые, лицо продолговатое, лоб широкий, нос с горбинкой, глаза маленькие, близко посажены, взгляд постоянно настороженный, рот широкий, губы узкие, а подбородок резко выраженный, выдается вперед. Когда Масюлянис говорит, то немного картавит, и за это Шиша его постоянно передразнивает. Как-то я спросил Сашку, за что он невзлюбил своего наводчика?

– А че, он девочка, чтобы его любить? – ответил тот вопросом и в упор посмотрел мне в глаза. Взгляд был колючим, неприятным, я с трудом его выдержал. – Он же «стукач» долбанный. Плачется комбату вечно, что я ему звиздюлей поддаю,

– Шиша хрипло хихикнул.

– А он? – спросил я, имея в виду комбата.

– А че он? – Шиша осклабился. – Он же знает, что Масюлянис «стукач», поэтому просто просит, чтобы не обижал его сильно. А я его разве обижаю? Я его учу! К тому же не очень сильно. – Сашка выпрямился, поднял вверх правый указательный палец и с серьезным выражением назидательно продолжил: – Ибо! Не надо, как «крыса», жрать втихаря. Натырит в штабе по карманам конфет и сухарей с изюмом, а то сало или колбасу, и жрет, когда никто не видит. А я все вижу! – он сделал ударение на это «все». – Он же «шнырь»! Яичницу пожарит с колбасой для штабных и себе заодно. Потом посуду за ними моет. А был бы нормальный пацан, то «подогревал» бы братву. Вот Танцор нормальный парняга был, не жлоб – приносил.

Под штабными Сашка понимает офицеров штаба. Он грызет соломинку и сплевывает.

– Танцор срулил, – напоминаю я, – пока мы под Толстой-Юртом стояли. Забыл?

– Знаю. Думаешь, эта кишка бы не срулила? Сдриснул бы, как и не было, если бы за ним мамаша приехала.

– А ты бы не сдриснул? – испытующе смотрю я на Сашку. Про себя не знаю, как бы поступил сам на месте Танцора, а поэтому не хочу его осуждать.

– Я – нет, – Сашка глядит в упор, глаза его сузились.

И весь этот сыр-бор из-за того, что командному составу выдают дополнительный паек в виде сгущенки, яиц, сала, колбасы и чего-то еще. Нас же кормят три раза в день из полевой кухни, и в целом на питание мы не жалуемся. Однако хотелось бы и разнообразнее. Иногда я приходил к Шише, он угощал меня то сухарями с пресловутым изюмом, то колбасой. Я не отказывался и, пристроившись на трансмиссии его танка, с удовольствием запивал еду теплым компотом или остывшим чаем из алюминиевого термоса.

Последний, как поведал мне Сашка, входил в комплект оснащения каждого танка. Стенки у термоса толстые, испещренные многочисленными царапинами, в которые втерлась грязь. Сбоку крепятся петли с продетым в них кожаным ремешком. Горловина широкая, крышка винтовая, тоже алюминиевая. Стеклянной колбы внутри нет, так что содержимое быстро остывает, это главный минус.

Сейчас мы с Долгополовым поднимаемся с земли и бредем к магазину. Ходить в бронежилете не очень удобно, тем более, когда на тебе ватные штаны, бушлат и валенки. Особенно тяжело подниматься с земли. И хотя, выезжая сегодня утром, я надел сапоги, сильно легче не стало. Идем молча, говорить не хочется. Юрка посмотрел на часы – почти пять. Скоро стемнеет.

Здесь рано наступают сумерки, и пришла мысль: где буду ночевать? Все предыдущие дни мы спали в палатках, врытых в землю, а последние две ночи я коротал в кабине КрАЗа вместе с водителем. И благо, что там, а не в танке у Шиши, а ведь была и такая перспектива. В машине хоть печка есть, а в танке, что в консервной банке, холодно – почти как на свежем воздухе. Несмотря на то, что водители редко и ненадолго глушат двигатель, дизель не спасает, мало отдает тепло, поэтому внутри температура едва выше нуля. Единственное место, где танкисты могут согреться и поспать, так это трансмиссия, куда они приспособились расстилать брезент, зарывшись в него, как в берлогу. Вот там-то действительно тепло.

Подходим к танку, докладываем комбату о прибытии.

– Ладно, давайте на второй этаж, – он указывает на магазин.

– Ведите наблюдение за дорогой и полем справа.

– Есть! – негромко отвечаю я. И уже начинаю размышлять, как туда забраться.

Однако Юрка останавливает мои мысли просьбой:

– Разрешите перекусить сначала, товарищ подполковник? – И добавляет, как бы извиняясь: – С вечера ничего не ели.

– Разрешаю.

Шиша сидит на трансмиссии, греется, ковыряет в зубах спичкой – похоже, уже пообедал. Мы подходим к нему и, не сговариваясь, спрашиваем почти одновременно:

– Есть что пожрать?

– Оголодали, голубки? – Сашка кривит рот в добродушной усмешке. Затем стучит автоматом по башне танка.

Оттуда высовывается грязная физиономия Масюляниса. И когда успел залезть? Кадык его судорожно двигается, губы жирно лоснятся, вопросительно смотрит.

– Опять колбасу хаваешь, крысеныш?! – скорее утверждая, чем спрашивая, с нажимом обращается к нему Шиша. – Пацаны жрать хотят, сухпай достань. И термос не забудь.

– А че я? У них своего нет, что ли? – осторожно пытается возразить тот.

Но Сашка грозно произносит:

– Ты че, уверовал, что ли, в себя, морда эстонская? Бегом давай, воин.

Голова наводчика исчезает в люке, а мы забираемся на трансмиссию и усаживаемся на брезенте. Вскоре я уже вскрываю две банки перловой каши. Костры разводить нам запретили, поэтому гнущимися ложками долбим и выковыриваем смерзшуюся массу. Это не так-то и просто: застывший жир, словно цементный раствор, прихватил ядреные зерна и волокна мяса. Мерзлая каша кажется сухой, у нее почти нет вкуса, а жир неприятно прилипает к небу, когда запиваешь из кружки холодным чаем.

– Что каша, что картон, – произношу это набитым ртом. – Может, на трансмиссии погреть стоило?

– Ждать замучаешься, – говорит Юрка.

Едим недолго, без удовольствия. Закончив, стряхиваем с брезента хлебные крошки и упавшие крупинки перловки.

После солдатской трапезы лезем на второй этаж по приставной деревянной лестнице, которую притащили со двора. Под нашей тяжестью она скрипит, но выдерживает.

Стены второго этажа возведены почти полностью, высота их достигает двух метров, и с торцов здания они глухие, так что здесь мы уже не торчим посреди дороги – есть куда при случае спрятаться.

В двух других стенах имеются пустые оконные проемы. Через них открывается с одной стороны вид на вспаханное поле. Слева оно ограничено дорогой, уходящей в направлении Чечен-Аула, а с другой – наш перекресток, сейчас он пуст.

Повсюду в доме валяется строительный мусор. От нечего делать мы время от времени пинаем его в зияющий в полу квадратный лестничный проем. О чем-то говорим, но снова не о том, что нас более всего сейчас беспокоит. Что дальше? Что будет завтра? Что будет с нами, со мной? Вдруг убьют? Мысль эта обжигает, еще никогда раньше я не думал о своей смерти всерьез. Конечно, как и все, я знаю, что рано или поздно умру, опять же – как и все. Но лишь теперь четко понимаю, что это «рано» может случиться в любое мгновение. и мороз пробегает по спине.

Или, может быть, это я просто замерз? Пальцы на ногах в самом деле озябли и даже частично потеряли чувствительность. Чтобы согреться, слегка сжимаю и разжимаю их. Уши тоже начинает прихватывать, и я сильнее натягиваю шапку. В конце концов развязываю завязки на «ушах» шапки и опускаю их. Ни в учебке, ни в гарнизоне мы так никогда не делали, даже в морозы, но сейчас, здесь… Кому какое дело! Главное, что теплее. Сколько мы уже торчим на этой крыше? Наверное, часа два, а может, все четыре. Небо темнеет, воздух теряет прозрачность, видимость резко падает – начинает смеркаться. Долгополов рассказывает, как в учебке взводный гонял их полночи по морозу в одних трусах и майках за то, что пили пиво в каптерке. Когда он смеется, изо рта идет пар.

Невольно мне вспоминается случай из детства. Мне было лет семь. Кто-то из друзей рассказывал военные истории про разведчиков, которые посты немецких солдат в глубоких траншеях определяли по облачкам выдыхаемого пара. От этого воспоминания становится неуютно, и я уже совершенно иначе оглядываю место нашего расположения: вот стоит дом с широкими окнами без рам, а в нем, как в тире, маячат наши фигуры. Не нужно быть снайпером, чтобы вон из тех кустов, что растут вдоль дороги метрах в двухстах отсюда, расстрелять нас.

Излагаю свои мысли Юрке, но он делает вид, что ему не страшно. И даже издает смешок и успокаивает меня:

– Не ссы, Медицина. Ничего с нами не случится. Мы – бессмертные!

С этими словами Долгополов тянется в нагрудный карман за сигаретами и закуривает. Правда, делает это осторожно, отвернувшись к стене и прикрывая ладонями горящую спичку, а затем и огонек сигареты. И я понимаю, что он тоже побаивается. Подойдя к проему окна, осторожно высовываюсь в него и осматриваюсь: справа в поле в сумерках еще видны три наших танка. До ближайшего метров сто и между ними примерно метров тридцать. Танки стоят вдоль лесопосадки, обратив стволы вверх на противоположную от нас сторону. Отсюда не слышно, но я знаю, что их двигатели работают. Экипажи не видно. Оттого, что мы не одни, становится намного спокойнее.

Давно стемнело, да так, что я почти не вижу Юрку, который в нескольких шагах от меня. Лишь когда он затягивается сигаретой, в красноватом свете чуть проступают его лицо и силуэт. Мы совершенно закоченели и спрашиваем разрешения у комбата погреться на трансмиссии. Аргументируем тем, что холод собачий, а видимость нулевая. Он соглашается.

Спускаемся вниз, скидываем свои бронежилеты и, стоя на решетках радиатора, греемся в струях горячего воздуха.

Спать решаем здесь же. Шиша уже расстелил брезент на броне за башней. Откуда-то появились спальные мешки, и мы укладываем их поверх. Юрка ложится на спальник сверху и накрывается краем брезента. Но я так не хочу, я люблю комфорт: снимаю сапоги, ремень, на котором подсумок с тремя магазинами, и лезу в спальник прямо в бушлате и ватных штанах. Сверху натягиваю другой край брезента – так тепло и уютно. И моментально засыпаю.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент - в моем профиле

Из книги "Взгляни моими глазами.1995"

...Вечером заготавливаем дрова, чтобы хватило на ночь и на утро осталось. Ломаем оставшиеся снарядные ящики. Где-то раздобыли двуручную пилу, и Шиша с Шестаковым распилили небольшое поваленное дерево. Кое-как разрубили несколько поленьев топором, который для такой работы явно не подходил. Нужен был колун, да только где же его взять?

В первой половине дня приезжали местные во главе со старейшинами села. Мы наблюдали за ними издали. Около десятка мужчин. Высокие, в основном бородатые, в каракулевых папахах. С ними несколько женщин в черных и серых шалях. Они стояли на обочине дороги поодаль от нашего дома, что-то обсуждали с командованием полка. Группа солдат из комендантской роты в напряжении прохаживалась вокруг этого собрания. Слышны были невнятные резкие выкрики женщин, чей-то плач, переходящий в завывание, гневные мужские возгласы тех, кто помоложе. Затем все немного успокоились. Чеченцы собирали своих убитых, складывали тела в грузовик, женщины сопровождали их и причитали.

Когда вынимали скелеты из рефрижератора, я не стал смотреть и ушел. Чип, Понеделин и еще несколько человек тоже не захотели оставаться. Но некоторые наблюдали и с любопытством следили за тем, как собирают с дороги трафарет человека и его размотанные кишки, обугленные останки из трактора и других мертвецов. Мне не то чтобы стало нехорошо, а было жаль: и этих погибших мирных жителей, так неудачно оказавшихся здесь в ненужное время, и этих скорбящих приехавших. В то же время я был зол на убитых за то, что они оказались здесь и попали под огонь. И было жаль наших парней, тела которых сейчас где-то лежат, дожидаясь отправки домой.

…Возле палатки валяется сфера – защитный шлем. Она покрыта черной тканью. На затылке надпись белыми печатными буквами: ОМОН. Ее притащил Муравей еще в первый день после боя, когда вернулся с осмотра убитых боевиков. С его слов, их было больше двух десятков, и комбат приказал стаскивать тела погибших где-то там на поляне, где нашли их АГС с расчетом. Первыми там оказалась пехота и, как рассказали Юрка и Муравей, успели «обшмонать» трупы так, что ничего стоящего не осталось. А сферу не взяли, потому что в ней были остатки черепной коробки и мозгов ее владельца. Женька всерьез размышлял над тем, удастся ли отмыть ее от крови в горячей воде. Злополучная каска ничего кроме брезгливости и отвращения не вызывала, и к этой идее все мы отнеслись негативно. Еще бы…

– Вот прикинь, Муравей, – рассуждал Понеделин, – ты эту каску себе оставишь, будешь ее носить. А энергетика чечена на тебя будет плохо влиять. Это как сглаз. И с тобой какая-нибудь фигня случится. Может, вот так же пуля под козырек залетит, и твои мозги с чеченскими смешаются. Не думал?

– Я в эти суеверия не верю!

– А во что ты веришь?

– Да не похер ли тебе? Я в себя верю. И в то, что она мне может пригодиться. Вон в пехоте стальные каски есть, они хоть от осколков защищают, а нам вообще никаких не выдали. Может, наоборот, она мне жизнь спасет. А не эти твои сказки про сглаз и энергетику.

– Что-то чечену она не шибко-то помогла, – Шиша вставил в их разговор свои пять копеек.

– Аргумент, – поддакнул Чип. А я добавил:

– Каску-то ты бери, конечно, если хочешь. Это дело твое. Только держи подальше от нас.

– Это почему?

– А потому что все равно ты ее не очистишь без порошка. Когда мы палатку поставим, в ней тепло будет, и эти твои мозги и кровь протухнут. И вонять будет хуже, чем в морге.

И вот теперь сфера лежит у палатки. Каждый раз кто-нибудь из проходящих мимо, будь то пехота или наши танкисты, или разведка, зарится на нее. Обязательно схватят, покрутят в руках, заглянут внутрь и кладут на место. Кто любопытный, спросит еще, чья кровь? Муравей с удовольствием рассказывает, и получается так, что это он лично того "чеха" убил в бою. И чем дольше от того дня, тем больше Женька входит в раж. И сегодня уже оказывается, что чеченцы с зелеными повязками на головах, на которых что-то по-арабски написано, во весь рост с криками «Аллаху Акбар!» шли на нас.

Когда мы слышим это, то снисходительно улыбаемся, потому что знаем, как все было на самом деле, и чья пуля крупного калибра разнесла голову того бедолаги. Но такие рассказы очень нравятся нашим гостям. Например, сегодня после полудня приходил Юркин земляк со своим товарищем. Оба из пехоты, их БМП и окопы немного дальше по этой лесопосадке. Они уже успели наведаться в поселок и притащили нам заварки, конфет и каких-то консервированных компотов в двух-трехлитровых банках. Мы угощали их чаем, а они нас водкой, которую тоже где-то раздобыли. И Муравей, видимо, захмелев, отпустил свое воображение. Однако мы не одергивали его. Пусть хвалится, ведь это никому из нас не вредит. Но когда пехота ушла, Чип спросил Женьку, зачем тот врет?

– А кому от этого хуже? – Муравей ковырял в зубах спичкой.

– Может, и в самом деле так все и было. Мне, если что, об этом Муха рассказал, он в триплекс все видел. И трупы на поляне с зелеными повязками были. – Чуть помедлив, добавил: – Некоторые.

– Стремно. Не знал, что ты приврать любишь.

И вот такие разговоры постоянно происходят между нами. Мы часто вспоминаем дом, матерей. Почему-то отцов никто не вспоминает и не говорит про них, только про матерей. И слова какие-то у всех находятся нежные, добрые. Моя мама не слишком меня баловала. Я рос самостоятельным ребенком: сам ходил в школу, сам записывался в кружки в Доме пионеров, в шестнадцать лет сам покупал билеты на самолет и летал в Краснодар к родственникам. А пересадка была в Москве, и нужно было переезжать на автобусе из Домодедово во Внуково. Не так это просто все было. Как не боялась отпускать одного? Но мама у меня одна, и я знаю, что она любит меня и переживает.

Помню, как в младших классах на Новый год Дед Мороз дарил всем подарки. Он доставал их из большого красного мешка и называл фамилию ребенка. Кому-то куклу, кому-то машинку, мягкую игрушку, настольные игры и еще много разного. Я тогда еще верил в то, что Дед Мороз настоящий. Всем ребятам в классе что-то досталось. Праздник закончился, а мне не подарили ничего. Всем подарили, а мне – нет. Не знаю, почему так получилось, но помню, как мне было обидно. И когда возвращался по заснеженной улице из школы, и дома, пока родители не вернулись с работы, и я был один – держался. Но когда пришла мама и спросила, как прошел новогодний утренник – расплакался.

Сквозь рыдания, захлебываясь, с трудом рассказал о случившейся со мной «трагедии». А она обнимала меня, гладила по волосам, утешала. И улыбалась так ласково… А потом вышла из комнаты и вернулась с небольшой железной машинкой – это был игрушечный кран. И этой малости оказалось достаточно, чтобы успокоить ребенка. Как там она сейчас? Знает ли, что я здесь? Я ведь не написал ей, когда нас отправили сюда. Письма от нее будут идти в мою прежнюю часть и, как невостребованные, возвращаться обратно. Наверное, прав комбат: нужно написать домой.

И я написал письмо. Коротко рассказал, что сейчас нахожусь в Чечне, что служу в медсанбате, от войны это далеко, чтобы не переживала. А потом целую страницу про погоду. И убрал в карман до случая, когда можно будет отправить.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент у меня в профиле

Наш танковый батальон принял первый бой ранним утром 4 февраля 1995. Под прикрытием густого тумана и сумерек противник практически вплотную подошел к нашим позициям. Пехоты не было, она выполняла другую задачу. Я не знаю что это было и почему. Просчет командования? Недооценка противника? Переоценка собственной мощи? Как бы то ни было танковая рота примерно из 9 машин, одна брдм взвода технического обеспечения и БМП начальника штаба танкового батальона капитана Султанова удерживали перекресток. Взвод связи из нескольких человек и я, санинструктор, составляли десант. С нами были еще какие-то небольшие группы не то разведки, не то спецы - мужики среднего возраста. Мне кажется они вообще были не из нашего полка, поскольку полк состоял на тот момент сплошь из срочников, контрактников еще не было. Эти ребята были на БРДМ и (тут я не уверен, прошло очень много времени) на БТР. Именно они вели бой на этом перекрестке накануне, 3 февраля, когда наша колонна въехала на него. Я был в десантном отсеке БМП. Слышна была пальба, но был ли реальный бой, как описывает Скипский в своих воспоминаниях, я не знаю. Если и так, то совсем скоротечный и какого-то существенного сопротивления не было. Мы увидели уже последствия, которые я описал в книге. Писал без домыслов, как было на самом деле. Некоторые острые и болезненные моменты мне пришлось сгладить или обойти, поскольку говорить об этом здесь, посреди мирной, нормальной жизни, считаю нельзя. Там, на войне, все видится иначе. Тем, кто воевал, тем более воюет сейчас, это понятно. Объяснить это остальным для меня может оказаться непосильной задачей. Просто примите на веру. Война меняет человека. Выедает, испепеляет его душу, иссушает сердце. Вернуться к нормальной мирной жизни после всего - все равно, что родится заново. Происходит это в муках, болезненно. Порой мне кажется, что все мы, кто вернулись с войны, все те кто еще вернется с этой войны (СВО) на самом деле давно убиты, вмерщли в тот снег, лед, вдавлены в раскисший чернозем и захлебнулись дождями под чужим небом. И я нынешний - совершенно другой человек, сохранивший обрывочные воспоминания чьей-то чужой жизни.

Из книги "Взгляни моими глазами.1995"

...Словно по команде, не сговариваясь, мы идем к нашим погибшим товарищам. Шаман уже там. Он стоит на коленях и воет по-бабьи:

– А-а-а-а-а-а!.. А-а-а-а-а-а!.. Стас!.. Что я твоей матери скажу?! Как я ей в глаза смотреть буду?! А-а-а-а-а-а!..

Мертвые лежат смиренно. Обступив их, мы стоим молча. Насупились. Комкаем шапки в руках. Февральский воздух холодит бритые затылки, и легкий ветерок шевелит наши чубы. Низко над нами склонилось чеченское небо, спящие деревья в лесопосадке тянутся к нему. Неподалеку догорает танк с сор- ванной башней. Эта картина отпечатывается в моем сознании. Кажется, что я никогда уже не смогу стереть ее из своей памяти. Подходит комбат. На его лице задумчивость. Он жует жел- ваками и долго молчит. Затем произносит только одну фразу:

«Это война, ребятки». И уходит.

Подходят другие офицеры и солдаты, стоят, смотрят и тоже расходятся. Шаман осматривает карманы своего друга. Записная книжка, ручка, карамелька и в серую клетку носовой платок – в нем что-то завернуто. Шаман разворачивает ткань – это значки «Гвардия», «Отличник Советской армии», «Специалист» 1-й степени и «Воин-спортсмен», 2-й разряд. Вот и все солдатское имущество.

К перекрестку подогнали штабной БТР и загружают на него убитых. До него метров двести. Вчетвером, взявшись кто за руку, кто за ногу, мы несем тела к перекрестку. Спотыкаемся, пыхтим. Рука Зверя все время выскальзывает из моих рук, того и гляди выроню.

Мне никогда не приходило в голову, что мертвое тело так трудно поднять, а тем более нести – словно кисель, плоть выскальзывает из рук, невозможно удержать. Вчетвером мы, живые, с трудом несем одного мертвого. Добравшись, кое-как поднимаем его на БТР. Там уже лежат поперек брони несколько убитых. Сколько их там – пять, десять? Грязные руки со скрюченными пальцами безвольно свисают вниз, торчат подошвы облепленных грязью солдатских кирзовых сапог.

Снова идя к арыку, видим, как навстречу несут Серегу Станишевского. Запрокинутая голова качается у самой земли. Обернувшись, провожаем его взглядами. И потом, вернувшись, подхватываем Стаса. Мне досталась нога, я подхватываю ее под колено. Она разгибается, выскальзывает. Вторая нога у Муравья, и ему тоже не удается удержать ее:

– Пацаны, погодите, перехватиться нужно.

Опускаем погибшего на спину и беремся за гачи его штанов. Вроде получше. Брехня в фильмах, когда показывают, как один человек несет бездыханное тело товарища – мы вчетвером еле справляемся. Отдаем тело еще одного нашего товарища и молча шагаем к нашей «бэхе».

Дорога, по которой мы сейчас идем, обильно покрыта грязевой жижей. И не подумаешь, что под ней асфальт. Когда проходим мимо разбитой легковушки, я спотыкаюсь, зацепившись носком сапога за какую-то веревку. Чуть не падаю. Ругаюсь. Оборачиваюсь посмотреть, за что зацепился – это кишки! Человеческие кишки, которые перемешаны с грязью. Тело, раздавленное и расплющенное, словно по нему проехал каток, вмято в коричневую жижу. Сейчас оно напоминает вырезанный из картона и обезображенный силуэт человека. У него была голубая джинсовая куртка на меху и спортивные штаны с продольными синими и красными полосками. Что-то, что есть во мне, какая-то незнакомая часть меня, хочет рассмотреть лицо, похожее на безобразную плоскую маску, но сознание противится. Взгляд лишь касается его и испуганно скользит в сторону.

Когда возвращаемся, то все уже ощущается по-другому. Затишье. Только слышны приглушенные звуки танковых двигателей, тех, что за домом и на перекрестке. Откуда-то понабежало народу, который толпится возле БРЭМ и во дворе дома. Там, у костра, что-то разогревают на огне. Кипит чай в ведре. Гус- то пахнет соляркой и тушенкой. Неподалеку на гравийке две БМП – пыхтят выхлопами. Мотострелки смешались с нашими – бродят, о чем-то разговаривают. Зампотех сидит на все той же расстеленной плащ-палатке с отрешенным видом. Прислонившись спиной к катку «брэмки», расставил согнутые в коленях ноги и, загребая стреляные гильзы, бросает их по одной в стоящий в нескольких шагах перед ним АГС. И все как-то обыденно. Спокойно. Будто ничего и не было. Только все еще догорают танки…

Слышу из-за спины окрик Долгополова и оборачиваюсь:

– Медицина, может, сходим на чеченов поглядим? Там их человек двадцать по посадке валяется.

– Зачем?

– Так. Интересно же. Может, мы кого-то из них грохнули.

– И как ты это узнаешь? На них написано, что ли?

– Да не бзди! Они не укусят. Мертвые не кусаются, – Юрка, скривившись, хихикает своей шутке. Видимо, доволен ею.

– Не… Не хочу. Что я, трупаков не видал, что ли? Да я еще в морге на них насмотрелся, когда в училище учился.

Это я сильно преувеличиваю. В морге я был лишь раз на первом курсе медучилища, и увиденное тогда оставило надолго отпечаток в моей памяти, а специфический сладковатый запах разлагающейся плоти мерещился мне несколько дней так, что я не мог есть мясо. Нет, теперь я не боюсь покойников. Только что на танкистов смотрел. Но это другое. А сейчас боюсь, что запомню лица, убитых нами и буду видеть их в снах. Не хочу этого.

– Медицина, кончай! Айда посмотрим, может, трофей какой найдем. Видал АГС? – Юрка кивает на стоящий перед капитаном автоматический гранатомет. – Во-о какая махина. Это нас с него обстреливали. Повезло, что пуля попала в затворную раму и заклинила его, а то кранты бы нам. Пошли, не ерепенься.

– Не, Юрец, ты сам давай, если хочешь. Не боишься? Сниться будут…

– Я их живых не боялся – че мне мертвые?

Он уходит к дому, и вскоре вместе с Муравьем они скрываются в зарослях кустарника. Я же остаюсь в некотором замешательстве.

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент - в моем профиле

Из книги "Взгляни моими глазами.1995"

…От моста к нам идут двое. Когда подходят ближе, в одном узнаю Саню Соколова, с которым служили в танковом полку. Он тоже меня узнает. Оба радуемся встрече, хотя никогда до этого не дружили.

– Медицина, здорово! – он первым протягивает руку, на его лице я читаю искреннюю радость.

Крепкое рукопожатие, обнимаемся.

– Привет! Ты как? – спрашиваю я.

– Живой! – он смеется, и удачно очерченный рот растягивается в улыбке. При этом на верхней губе проступает старый шрам. – А вы чего тут собрались?

– К атаке готовимся.

– Туда? – он кивает в сторону поля.

– Похоже… А куда еще?

– Ясно. «Бэху» сгоревшую видел там?

– Ну.

– Тараса помнишь из нашего батальона? Сгорел в ней заживо.

– Как?!

– Позавчера еще, утром. Когда их «бэху» подбили, все повыскакивали, а он прикрывать остался. До последнего отстреливался.

Замолкаем. Отчетливо помню, как чадила горящая БМП, и длинные, захлебывающиеся очереди пулемета… Оказывается, это Тарас горел в ней. Перед внутренним взором возникло смуглое, суровое лицо, грустные глаза, полные губы. Таким я видел его в последний раз, когда уезжали из Безречной. И уже два дня, как его нет.

– А мы вчера МТФ брали, – продолжает Саня. – Начали еще позавчера, по темноте. Подтянулись до середины поля, а как светать начало, пошли. Нас «чехи» хоть и не ждали, но встретили конкретно. Так долбили, что головы не поднять. Там забор бетонный есть, я под ним пролезал – как саданули из пулемета! Чувствую, за шиворот сыплется. Уже после боя пацаны говорят: «А че у тебя весь капюшон дырявый? Где подрал?» А это дыры от пуль, представляешь? – он поворачивается и, достав рукой капюшон, показывает мне. Там в самом деле несколько дыр с рваными краями.

– Ни хрена себе… Везунчик ты, Саня! – хлопаю его по плечу, в ответ тот снова смеется. Делюсь и я своими новостями: – А мы двое суток в арыке просидели, вон где-то там, – неопределенно показываю в направлении, откуда мы только что прибыли. – Как «бэха» горела, видели. Слушай, а я что-то не слышал позавчера артподготовки утром. Она была вообще?

– Да какой там! Никакой арты не было, даже минометами не били. Типа эффект внезапности. Гребаные стратеги. У нас, знаешь, сколько пацанов поубивало да поранили?! – Саня зло сплевывает и сам же отвечает: – До хрена. А в разведке там вообще почти никого не осталось, несколько человек уцелели.

– Охренеть.

– Вот тебе и охренеть… Ладно, братишка, давай! Ни пуха тебе!

– Спасибо!

– Жив будешь – заходи потом, потрещим. Мы тут прямо за мостом стоим. Найдешь меня.

Он уходит, а я откидываюсь на спину и гляжу в небо. Сегодня оно просветлело, и это отрадно. Рокочут танковые двигатели, слышна редкая стрельба. Закрываю глаза. Думаю про Тараса, Зверя, Артура и всех, кого уже нет и никогда не будет. Немного тревожно, но я стараюсь гнать от себя дурные мысли. Считаю, сколько мне осталось служить. Выходит, меньше полутора месяцев – приказ в апреле. Кажется, так мало – полтора месяца, сорок пять дней. Но я здесь почти два, а по ощущениям – не меньше года. Да что там, мне все больше кажется, что я тут всю жизнь, и это никогда не закончится. Как так может растягиваться время?..

Мои мысли прервали взревевшие двигатели танков. Из башни дальнего высунулась голова комбата в шлемофоне. Он что-то кричит и машет рукой вперед. Маратов, Рудаков и Майборода встают, следом поднимаются остальные. Танки приходят в движение. Ближайший ко мне, лязгая гусеницами, на первой передаче, покатился вперед. Я встаю, закидываю ремень медицинской сумки через правое плечо и сдвигаю ее на левый бок. Снимаю автомат с предохранителя, дергаю затворную раму. С глухим лязгом она возвращается в исходное положение, досылая патрон в патронник.

Растянувшись в шеренгу, мои товарищи быстрым шагом идут сбоку от танков. Догоняю их и занимаю свое место. Слева – Завьялов, за ним – Майборода. Других отсюда не вижу. Танк в двух метрах справа от меня, он ближайший к лесопосадке. Прибавляет ход, и мне приходится перейти на легкий бег. То и дело с опаской поглядываю на него, остерегаясь, как бы не крутанулся – раздавит в два счета.

Первую сотню метров просто бежим. Слежу, чтобы не отставать, но при этом и не вырываться вперед. На подошвы сапог налипает земля, они становятся тяжелыми, громоздкими, подворачиваются ноги. Шлемофон, который несколько дней назад мне подарил Шиша, постоянно сваливается на глаза – приходится часто поправлять. Зря я его надел, лучше бы шапку свою нацепил. Медицинская сумка сползает на живот через каждые несколько шагов и мешает мне. То и дело я откидываю ее назад, за спину. И все мое внимание сейчас приковано к этим вещам, которые отвлекают от действительно важного. Мы идем в атаку. По-настоящему.

Неожиданно и поэтому особенно громко звучит выстрел танка. Не отдавая себе отчета, пригибаюсь. Гляжу влево. Завьялов, припав на одно колено, стреляет. Ищу куда, но вижу лишь ряд деревьев вдали. Майборода бежит, уперев приклад автомата в плечо. Каждые несколько шагов останавливается и делает одну-две короткие очереди. Звук их выстрелов мне не слышен – его заглушает рев танкового двигателя. Опускаюсь на колено, целюсь по линии деревьев впереди - где-то там враг. Плавно давлю на спуск. Короткая очередь. Еще одна. И еще. Пока стреляю – отстаю. Поднимаюсь и бегу, догоняя свой танк. Хочется спрятаться за его кормой, прикрыться его броней, но я бегу слева – здесь мое место в шеренге. Крутятся катки, наезжают на отливающие сталью отполированные траки, в стороны отлетают комья земли.

Не вижу, что там справа – за моим танком. И не вижу, что слева – за вторым. А только Майбороду и Завьялова, как будто только мы трое бежим в атаку. И хотя знаю, что это не так – все равно не по себе.

Преодолеваем почти треть расстояния, отделяющего нас от селения. Я не слышу ничего, кроме рева танкового двигателя. Он почти заглушает звук моих собственных выстрелов. Да еще его пулемет, который время от времени разражается бранью. Тра-та-та-та-та. Тра-та-та-та-та.

Бегу, периодически приседаю, стреляю с колена или из упора лежа. Затем, тяжело дыша, встаю и снова бегу. Не зря я отдал свой бронежилет, иначе было бы еще труднее. Гляжу на Завьялова, ловлю его взгляд. Сейчас для меня он ближе, чем любой из школьных друзей. Оттого, что он бежит и стреляет, мне спокойнее. Чувствую в нем опору. Становлюсь увереннее и сильнее.

От рева танкового мотора, от выхлопов горячего воздуха, в которых колышется картина окружающего мира, у меня возникает ощущение, что все происходит не по-настоящему. Все наши перебежки, стрельба представляются мне какими-то наигранными, невзаправдашними, что ли. Словно на учениях.

До сих пор мы живы. Я жив. А есть ли там, куда мы бежим, вообще кто-нибудь? Стреляют по нам в ответ или нет? Я не знаю наверняка. Нужно бежать, и я в очередной раз опускаюсь на правое колено, целюсь, жму на спуск. Выстрела нет. Закончился магазин. Это уже второй. Меняю его. Пустой запихиваю в карман бушлата. Встаю, вытирая тылом ладони вспотевший лоб, поправляю сумку и шлемофон, бегу, догоняя танк.

Неожиданно он останавливается. Остальные – вроде тоже. Смотрю на Майбороду – он падает ничком, стреляет. Мы с Завьяловым повторяем за ним. Лежа на сырой земле поперек борозды, всматриваюсь в дальний край поля. Никого не видно, не вижу сполохов ответных выстрелов. Тайная надежда, что там никого нет и мне ничего не угрожает, крепнет. Прибрежная лесопосадка кажется безжизненной и пустой. Кроме темных стволов деревьев и кустарника, ничего нет.

В танке, что слева от меня, откидывается люк, и из него высовывается танкист в черной робе и шлемофоне. Он что-то кричит Майбороде и машет рукой вперед. Я ничего не слышу, но все и так понятно.

Прапорщик грузно поднимается. Высокий, в бронежилете похожий на кокон с ногами, он окидывает нас с Завьяловым коротким взглядом, что-то кричит и тоже, как танкист, машет рукой. Поднимаемся, бежим, тяжело переставляя ноги. Вот мы уже впереди танков. Вижу Рудакова, Маратова и остальных. И даже пехоту, которая продвигается перебежками: так же, как и мы, вдоль берега, но сильно далеко позади нас. Их БРДМ и БМП остановились еще раньше, чем наши танки…

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент - у меня в профиле