Зоя (3)⁠⁠

Рядом с тарелкой лежали фаланги, почти лишенные плоти, а возле тумбы стояло жестяное ведро, наполненное тошнотворной серо-черной массой, источавшей невыносимую кислую вонь.- Черт… – прошептал Коля. – Чем она тут занималась?

- Рисовала, – убежденно ответил священник.

- Ту самую икону?

- Именно. Я в этом уверен.

- А это все зачем? Шприцы, пальцы… Господи боже…

Священник открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент в дальнем темном углу подвала что-то слабо зашуршало. Серафим поднял лампу и выхватил большой банный ковш светлого дерева, опирающийся длинной ручкой на пол.

- Мыши... – кинул Коля.

Ковш дернулся, качнулся, и его полушарие вдруг развернулось к Коле и отцу Серафиму, явив не впадину, а самое настоящее лицо – белое, с вялыми нечеткими чертами лица. То, что было рукоятью, медленно приобретало очертания шеи и руки, вмурованной в деревянную стену подвала.

- Ах ты сука..! – воскликнул Коля и невольно схватил священника за руку.

- Матушка-богородица заступница… – проговорил Серафим, мелко и быстро крестясь.

Существо будто прорастало из стены – вскоре высунулось тощее колено, а рядом проклюнулись кончики тонких слабых пальцев. Оно дрожало и дергалось, словно пыталось выдраться из деревянной обшивки; набрякшие веки с трудом приподнимались. Его лысая голова торчала уродливым грибом-наростом, и Коля видел, как что-то пульсирует под тонкой кожей, поросшей слабыми белыми волосками, как у новорожденного крысеныша. По морде твари пробежала дрожь, оно тихо заныло и заплакало, и Коля увидел, как черты на несколько секунд исказились и сложились в лицо соседа Ивана Ивановича. Существо дернулось, выпростало вторую руку из стены, и снова на пару мгновений сменило личину – теперь на Колю смотрела Нина с ее пухлыми щечками и ямочками.

- Ах ты, блядь..! – Колю охватила ярость.

Он схватил молоток с верстака и бросился к твари. Ударил ее прямо по мягкой голове с тошнотворно просвечивающей розовой кожей; брызнула мутная жидкость, мало похожая на кровь. Тварь не кричала, она продолжала тихо всхлипывать и поднывать, приоткрывая рот и толчками выплевывая слова:

- Вы… пус… тит… Ско..ро… У…ста…ла

- Не трогайте это, Николай! – крикнул поздно спохватившийся священник. – Они только этого и ждут! Чтобы вы потеряли самообладание!

Он схватил его за рукав и вырвал рукоять из его слабой дрожащей руки.

- Пойдемте! Не стоит тут задерживаться, нечистое место!

Когда они вышли из избы Агнессы, Колю повело, и он прислонился, согнувшись, лбом к бревенчатой стене. Его мутило, в голове зудело нытье твари, и, наконец, его вырвало бурным потоком на свежий снег.

- Ничего, это ничего… успокаивающе бормотал Серафим и совал Коле преогромнейший чистый носовой платок в клетку. – Природа-то человеческая противится мерзости этой… Вот и тошнит вас.

Они добрели до ближайшей колонки, где Коля с удовольствием, несмотря на морозец, плеснул себе в лицо, и потом долго и жадно глотал ледяную воду. Потом Серафим, пощипывая бородку в своем привычном задумчивом жесте, шел рядом и говорил:

- Я думаю, что Агнесса взялась исполнить свое обещание – отомстить Богу, и для этой цели она написала свою адописную икону. Хотя, наверное, вряд ли ее можно так назвать… Знаете, что такое адописная икона?

- Нет.

- Легенды раньше ходили, что некие богохульники рисовали чертей на иконах, а сверху наносили изображения святых, Богородицы и Иисуса. И человек, купивший такую икону, молился, получается, нечистому. Но в случае с Агнессой все, очевидно, еще хуже. Свою икону, как я думаю, она писала для Сатаны. Рисовала она хоть и с помощью привычных материалов – я увидел на столе бутылочки с лаком и левкасом, но в качестве красок использовала все же свою кровь. Может, что-то еще, но точно не обычные краски. То, что у нее вышло, предназначалось, очевидно, иконостасу особой церкви, где вовсе не Бога славят – цифры и выемка под тябло наводят на эту мысль.

Вы же говорили, что Агнесса работала в морге, скорее всего, оттуда пальцы… Бог знает для каких ритуалов она их использовала.

- Но почему Зоя окаменела, когда взяла эту икону?

- Я пришел к выводу, что Зоя была единственная крещеная, кто трогал икону, поэтому именно ей выпала честь и великая ноша – она не выпускает икону из рук, не дает ей попасть в то место, для которого она предназначена. Видишь, как вьется вокруг нечисть? Как притягивает ее эта богомерзкая доска? Они ждут, когда Зоя не устоит, ослабнет.

- И что тогда?

Священник пожал плечами:

- Не знаю. Но знаю точно – нам нужно решить этот вопрос до того, как она выпустит икону. А она выпустит, ты сам слышал, что держать ей становится все тяжелее. Нет, очевидно, в ней великой веры-то…

Серафим вздохнул и подергал бородку.

- Что ж ваш Бог понадежнее-то все это не устроил? – криво усмехнулся Коля.

- Кто знает. У Бога свои планы… Да и изначально человека он создавал таким – со свободным устремлением, сами мы должны лапками трепыхать. Не было в Зое хоть немного внутреннего огня, не удержала бы она. Если держит, то делает это не токмо Божьей, но и своей волей.

- Внутреннего огня? – переспросил Коля.

- В настоящих людях есть этакая… настоящая крепость! – Серафим потряс крепко сжатым кулаком у себя перед лицом. – Внутренний огонь. Это и есть вера. Вот как в вас.

- Во мне? – удивился Коля. – Я атеист, в бога вообще не верю. Ну, то есть…

Он вспомнил тварь в подвале и замялся.

- В вас есть сила, стержень. И вы хороший человек, Коля, поэтому я вас и взял в напарники, а вовсе не из-за милицейской шинели.

Серафим улыбнулся в темноту серьезной и мягкой улыбкой.

- Хороших-то людей, я считаю, на Земле больше. Вас хоть взять – помогаете мне, переживаете, не боитесь взысканий начальства. Наверное, по голове-то не погладят, если узнают, что вы со мной таскаетесь, самовольное расследование учинили. Или взять хоть Петю, пономаря. Пятнадцать лет мальчишке, отец сгинул в войну, мать… почитай что и нет ее, такая мать. Бродяжил, воровал, а человеком быть не перестал.

- Что теперь делать-то, отец Серафим? – вздохнул Коля.

- Надо узнать, для какой такой цели предназначена сия богомерзкая икона. У нас есть еще зацепка – значок на исподе.

***

Следующие несколько дней отец Серафим не появлялся в Зоином доме, пропадал по знакомым священникам в Куйбышеве, шерстил их скудные личные библиотеки и книгохранилища в единственной работающей церкви. Молитвы около Зои читал розовощекий Петя, и в его присутствии Коле было спокойнее – мальчишка относился к этому, как к веселому приключению. И, пожалуй, если б в двери снова постучался дьявольский двойник, это бы только раззадорило его.

Когда отец Серафим наконец явился, то с досадой сообщил, дернув себя за бородку:.

- Никто не слышал о таком знаке..!

- Давайте в библиотеку сходим, – предложил очевидное Коля.

- Не думаю, что мы найдем там то, что нужно. Труды Карла Маркса вот наверняка будут в избытке.

- Ну, хоть попробуем.

В центральной библиотеке Куйбышева за стойкой их встретила очень молоденькая девушка с персиковым пушком на щеках. Косой пласт яркого январского солнца запутался в ее светлых пушистых волосах, и Коля засмотрелся и не услышал, что спросил у нее священник.

- …Экзегетика? – недоуменно переспросила она Серафима.

- Да. И ещ, может быть, труды по семиотике…

- У нас такого нет! – весело ответила библиотекарша.

Из книгохранилища вышла седая женщина с туго затянутым пучком и строго сказала девушке:

- Семиотика – это наука о знаках, Аня, – она перевела взгляд на священника и спросила:

- А что вы конкретно ищете?

- Нам надо узнать вот про это…

Отец Серафим вынул бумажку, на которую перерисовал знак и протянул библиотекарше. Та нахмурила лоб:

- Вряд ли у нас есть что-нибудь на эту тему. Но я могу вам дать адрес Веры Игнатьевны, бывшей заведующей. Если кто и знает в Куйбышеве про символы и знаки, то только она, она этим профессионально занималась. И у нее огромная личная библиотека.

Вера Игнатьевна жила в длинном деревянном бараке, и Коле с отцом Серафимом пришлось искать ее дверь в темном узком коридоре. Мальчишка лет десяти вышел из освещенного прямоугольника общей кухни в конце коридора, на ходу вгрызаясь в горбушку, внимательно посмотрел на священника и остановился.

- А ты пацан, не знаешь, где Лебедева Вера Игнатьевна живет? – обратился к нему Коля.

- Чокнутая? Вон та дверь, где ручка оторвана, – ответил мальчишка.

На одной из двери ручка действительно держалась на честном слове.

Серафим деликатно постучал в дверь, которая тут же распахнулась и на пороге появилась высокая худая старуха, которая закричала ему в лицо:

-  Оставьте меня в покое!

Увидев священника в сопровождении милиционера, она осеклась, высоко подняла брови и едко сказала:

- Ну священник по мою душу, очевидно, хотя рановато еще. А милиции что надо..? Соседи вызвали?

- Мы, собственно, к вам за консультацией... В центральной библиотеке дали ваш адрес.

В крошечной комнате Веры Игнатьевны было все заставлено до потолка – два огромных шкафа с книгами занимали две стены, стопки книг громоздились на подоконнике, под столом и даже под кроватью. Над небольшим гобеленовым ковриком красовалось вздутое влажное пятно от протечки, стул и кресло были завалены разномастной одеждой, в ворохе которой Коля увидел и летнее легкое платье, и пальто с клочковатым, побитым молью воротником.

Но комната была светлая, с большим окном, и Коля исподтишка рассматривал хозяйку – прямая, как палка, с неаккуратно завернутыми в валик седыми волосами, хищным вислым носом и оттянутыми мочками ушей с крупными тяжелыми серьгами, она была похожа на ведьму. В вырезе потертого бархатного платья виднелась желтая сморщенная кожа, длинные узловатые пальцы с большим кольцом со сверкающим камнем напоминали лапу птицы. Коля бы дал ей лет девяносто, если бы не ее необыкновенная энергичность – старуха быстро смахнула со стула одежду, сделав священнику пригласительный жест, взяла мундштук со стола и закурила папиросу, меряя шагами комнату.

- Вечная война с соседями, – проворчала она. – И все из-за Клавдии. Я попросила не оставлять мусор в раковине, на что она назвала меня белогвардейской сволочью. А ее сын мне дверную ручку оторвал.

- А почему она назвала вас белогвардейской сволочью? – поинтересовался Коля.

- Потому что так и есть, – ядовито ответила Вера. – Мой отец был офицером царской армии, и в годы гражданской воевал под началом полковника Каппеля. Впрочем, вы же не мою биографию пришли слушать? Выкладывайте, что там у вас.

- Можете нам помочь вот с этим…– отец Серафим вынул свою мятую бумажку и протянул старухе.– Что может означать этот символ?

Вера Игнатьевна, сощурившись, всмотрелась в бумажку, подняла на священника настороженные глаза.

- Где вы это нашли? Где именно было это изображение?

- На иконе, – встрял Коля.

Старуха изумленно открыла рот, ахнула и с размаху села на кровать.

- На какой иконе?! На какой?! – воскликнула она.

- Ну, то есть это не совсем икона… – промямлил священник, озадаченный ее реакцией.

Коля, которому так никто и не предложил сесть, пожал плечами и рассказал ей всю историю – от застывшей Зои до похода в дом Агнессы.

- Боже мой… – простонала Вера Игнатьевна, сжимая ладонями щеки. – Все не просто плохо, а очень плохо, вы даже не представляете, до какой степени. Впрочем, редкая удача, что вы пришли именно ко мне. Я много лет собирала книги по оккультизму.

Вера Игнатьевна вынула из шкафа тощий томик в самодельном переплете, положила перед священником, раскрыла на случайном месте. Коля увидел не слишком ровные строчки машинописи и прямо поверх текста от руки нарисованные символы.

- Пришлось перепечатывать в спешке, да еще и переводить на ходу – оригинал мне дали всего на несколько дней. Это откровение от сэра Алистера Кроули, английского аристократа… впрочем, его имя вам наверняка ничего не скажет.

Закурив новую папиросу, старуха начала рассказ:

- В Европе Кроули весьма известен продвижением идей оккультизма и сатанизма. Он проводил спиритические сеансы, общался с духами, чертил пентаграммы и занимался прочей ерундой. Вот только правда состояла в том, что на самом деле у него ничего не получалось – разговор с духами имитировал приятель-чревовещатель, а столы в воздух поднимал лакей специальным устройством. Сэр Алистер привлекал много народа на свои сборища, но сам страшно переживал, что, по сути, является шарлатаном. Вероятно, все его вечера в конце концов заглохли бы, если не Мери Станфорд. Ее привел кто-то из его многочисленных гостей, и девушка после яркого представления с зеркалами и загробными голосами подошла к Алистеру и сказала, что в курсе, что все это только ловкая постановка. Кроули особенно не обеспокоился, все равно никто всерьез к этому не относился, тут было самое главное – красочность ритуала и таинственный полумрак, в котором джентльмены могли безнаказанно трогать дам за оголенные руки. Но Мери сказала, что может провести настоящий сеанс связи с потусторонним, но сделает это только наедине с Кроули. Тот пожал плечами и согласился – девушка была прехорошенькой.

В назначенный день он принял Мэри в своем кабинете, лежа на кушетке – она положила смоченный в воде платок ему на глаза и прижала к платку ладони. Что было потом, в точности неизвестно, Алистер Кроули в своем дневнике пишет, когда он очнулся, Мэри не было в комнате, платок валялся на полу, осыпанный чем-то вроде цементной пыли, а глаза его болели и слезились. Все последующие дни в его голове всплывали отрывками воспоминания, которые он скрупулезно записывал. Итак, вот что увидел Кроули во время этого единственного настоящего сеанса: он увидел храм, стоящий не в нашем и не в загробном мире, а как бы повисшим между небытием и миром живых, который он назвал Запредельными Пажитями… Ну, то есть это я так перевела. Те, кому не посчастливилось попасть туда после смерти, становились частью паствы нечистого. Они молились в храме Сатаны, возвеличивая его силу и приближая момент, когда он сможет сойти на Землю и подчинить ее себе. Сердце этого храма – иконостас, и немногие избранные создают иконы для него, держа особенный пост из мертвой плоти. Когда икона готова, иконописец должен пойти на ближайшее кладбище и найти там вход – его пост из мертвечины должен открыть ему способ войти в Запредельные Пажити. К сожалению, сэр Алистер не говорит в своем дневнике, какой это способ, обозначая его туманным «заронить зерно в могилу».

Пишут иконы особенные люди, отчаявшиеся настолько, что решили бросить вызов самому создателю – когда иконостас будет готов, молитва паствы станет настолько мощной и деятельной, что именно Сатана, а не мессия сойдет на землю. И это будет день конца, потому что Бог увидит, что количество праведников настолько малО на земле, а нечестивые преобладают. И этот знак – восьмерка, лежащая на перевернутом кресте – это знак храма Сатаны. Очевидно, именно поэтому вокруг Зои и вас так вьется нечисть, они ждут, когда девушка выпустит икону, она им необходима.

- Вы хотите сказать, что Зоя держит одну из таких икон? Ту, что предназначена для иконостаса Сатаны? – дернув себя за бородку, спросил отец Серафим.

- Я уверена, что это так. А я-то, дура старая, думала, что это слухи, про окаменевшую девку…

Коля шумно вздохнул и выдохнул:

- Это звучит, как бред сумасшедшего.

- А застывшая Зоя – не бред? – усмехнулась старуха.

- Мертвые пальцы в доме Агнессы! Так она их ела! – ахнул священник. – Это ее особый пост! Это икону нужно немедленно уничтожить! Но как? Как вынуть ее из рук девушки?

- Уничтожить – никак, – коротко сказала старуха, затушив окурок в пепельнице. – Не в вашей это власти, отче, такие вещи уничтожать. Да и вынимать не стоит торопиться, пока икона в руках Зои, мы в безопасности.

- Что же нам делать?

- Сделать можно только одно – закрыть окно в иконостасе, предназначенное для этой иконы. Тогда она станет бесполезна, а иконостас останется не завершенным.

- И как же это сделать? – уставился на Веру Игнатьевну Серафим. – Сойти в ад?!

- Ну, строго говоря, Запредельные Пажити это не ад, не нагнетайте, батюшка. Но другого способа нет. И сделать это надо как можно быстрее – вы же сами сказали, что девка держится из последних сил. Поверьте, как только она выпустит икону, нечисть найдет желающего отнести ее куда следует.

- А сами эти… ну… черти, или как их там… Сами они отнести не могут? – спросил Коля.

- Нет. Нужен человек. У человека свободная воля, только он может. Но они будут беречь икону.

- А как закрыть это окно? Чем? – снова дернув себя за бороду, спросил священник.

- Нужна противоположность, разумеется. Нечто благочестивое и священное. К примеру, икона Николая-чудотворца.

- Кощунство какое, – скривился Серафим.

Вера Игнатьевна задумчиво постучала указательным пальцем по мундштуку:

- Это все не шутки, батюшка. Нам надо найти способ проникнуть туда. Алистер Кроули пишет в своем дневнике, что в откровении он видел полностью заполненный иконостас, и только одно место было свободно. Вполне возможно, что та икона, которую держит Зоя, последняя.

Отец Серафим бегло пролистал книгу, пощипал бородку и быстро произнес:

- Дайте мне, Вера Игнатьевна, почитать ее..?

Старуха фыркнула, придвинула книгу к себе и энергично замотала головой:

- Даже не думайте. Если хотите, можете приходит ко мне и тут читать. Я могу предоставить еще несколько прелюбопытных книг, информация в которых некоторым образом перекликается с тем, что привиделось сэру Алистеру в его галлюцинациях. Есть, к примеру, статья в дореволюционном еще журнале этнографа Юрия Введенского, который собирал материал для научных изысканий на Алтае, и одна старуха поведала ему интересную легенду о «нечестивом храме посреди жизни и смерти». Правда, как туда попасть, старая дуреха, к сожалению, не поведала.

Когда они вышли от Веры Игнатьевны, Коля спросил:

- Почему вы не сказали ей про записную книжку? Она упоминала, что вход в эту церковь Сатаны идет через могилы… наверняка это связано с этими покойниками из ее книжки.

- Потому что дама сия слишком самоуверенна и порывиста, – усмехнулся священник. – И знает много больше нашего. Думаю, если поделиться с ней этими записями, она, чего доброго, сунется в эти чертовы Пажити одна. Приму-ка я приглашение, и ознакомлюсь с ее книгами и журналами.

***

Коля решил не отставать от отца Серафима и отправился с ним к Вере Игнатьевне. Он пытался читать через его локоть, косясь в книгу левым глазом, но сдулся на первых же страницах, когда автор долго и нудно описывал спиритический сеанс и волнующую линию груди в полумраке какой-то миссис Бингл. Вера Игнатьевна рассмеялась каркающим сухим смехом, глядя на унылое Колино лицо, похлопала его по плечу и принесла бутылку кагора и две рюмки.

- Плюньте, Николай. Дневник писан скучно и многословно, и сэр Алистер то и дело отвлекается на описание дамских прелестей или манер какого-нибудь не слишком симпатичного ему гостя. Я весьма утомилась переводить сей опус, и если честно, нужную информацию пришлось выковыривать по крупицам.

- Кстати, а этот буржуй что-то писал, как оттуда выйти? – озвучил Коля неожиданно пришедшую ему в голову мысль. – Положим, мы поймем, как войти, а выйти то как?

- А вот это, как ни странно, он описал, – Вера Игнатьевна разила кагор по рюмкам и сунула Коле миску с мочеными яблоками.

- И как же? – отвлекся от чтения Серафим.

- Вообще там описано несколько способов, выйти легче, чем войти. Но мне больше всего понравился способ с талисманом. Обратно выведет оберег, но оберег настоящий, ну, что-то вроде намоленной иконы – он должен работать, быть эффективным.

- И у вас такой есть? – спросил Коля.

- На ваше счастье, есть.

Вера Игнатьевна вынула из-за ворота блузы цепочку с грубо сработанной подвеской, в которой угадывалась какая-то старинная монета.

- Вот она, моя личная реликвия. Переходит из поколения в поколение. Есть у нас предание семейное: наш предок был знатного сословия, многого достиг, и так загордился и возвеличился, что пропало у него смирение перед Богом и жалость к простым людям. Однажды пожаловал он к обедне, да пришел на церковный двор с дядьками и целым выводком слуг, которые отгоняли от него нищих. И крикнул ему один оборванец, самый жалкий и ничтожный – мол, вот на сколько подашь сейчас убогим, на столько к тебе и милости Божией будет. Тот усмехнулся и кинул ему щербатую полушку. Вскоре заболел боярин, да так прижало, что жена уж вдовий плат примеряла. И вот соборовался он, а слуги бегут докладывают – пришел на двор нищий, выкинуть его хотели да собаками потравить, а собаки в углы забились, воют, а оборванца никто с места стронуть не может. Ну боярин рукой махнул, ведите мол, все одно помираю. Приходит этот нищий, спрашивает, узнал ли тот его? Боярин на постели еле приподнялся, смотрит, тот самый оборванец, которому он у церкви полушку бросил. Нищий достает из кармана монету и говорит – как только коснешься ее, сразу выздоровеешь, но отдам с одним условием – будешь нуждающимся помогать. Боярин пообещал, конечно, хоть особенно оборванцу и не поверил. Но тот не обманул, как только полушка оказалась в его ладони, сразу тому полегчало, а к вечеру боярин совсем оправился. Ну и свое слово сдержал – построил дом для сирот, учредил странноприемный дом, по воскресеньям раздавал богато еду и одежду около церкви.

- И что, помогает монета? – с невольной иронией спросил Коля.

- Когда как, – пожала плечами Вера Игнатьевна. – В Елизаветинском институте я ее в кулаке на экзаменах держала, ни разу не срезалась.

- И это все? – разочарованно протянул Коля.

- Еще когда из монастыря задумала сбежать, подкинула – выпадет птичка, убегу, а если буквами – останусь. Выпала птичка.

- Вы были в монастыре? – поднял глаза от книги Серафим.

- Молодая была, глупая, – махнула рукой Вера. – Мне это все романтикой казалось, а мать с отцом немного поотговаривали, да и плюнули. То-то я взвыла, когда оказалась в темной сырой комнатенке, и из всех развлечений мне было доступно только разглядывать дьячков да пономарей на службе в большие праздники.

Отец Серафим фыркнул и покачал головой.

Коле нравилась Вера Игнатьевна – резкая и острая на язык, она была смешливой и необыкновенно энергичной для своих 85 лет. Он быстро оставил попытки разобраться в дневниках Алистера Кроули, предоставив это священнику, а сам с удовольствием слушал истории старухи. О разочаровании в монастыре, жестоких и равнодушных сестрах, как в институте для благородных девиц воспитательницы запрещали прятать руки под одеяло, и она не могла уснуть от холода и голода, как она вступила в масонскую ложу, и как ее первый любовник сбежал в окно после конфуза в постели. Вера Игнатьевна со смехом пересказывала свои перепалки с соседкой Клавдией, обладательницей необъятного зада.

Коля приколотил дверную ручку, приладил дверцу книжного шкафа, висящего на одной петле, и оттаскал за ухо сопливого сына Клавдии, который мазал козявки на старухин косяк.

В последний вечер, когда священник, наконец, захлопнул дневник Алистера, он шумно вздохнул и сказал Вере Игнатьевне:

- Записи Кроули как будто неполные, он ходит вокруг да около, но толком ничего не говорит – ни как найти эту проклятую церковь, ни как выйти, не говорит о том, что именно нужно вставить в пустое окно… Вера Игнатьевна, вы намеренно обходите в переводе эти сведения, или их все же скрыл сэр Алистер?

Старуха комично пожала плечами, пожевала губу и наконец сказала:

- Да, я умолчала о некоторых вещах.

- Где недостающая информация? В какой-то отдельной брошюре?

Вера Игнатьевна постучала длинным высохшим пальцем себя по лбу:

- Недостающая – вот здесь. Без меня вы все равно не справитесь, даже не надейтесь.

Коля открыл было рот, чтобы возразить старухе, но священник остановил его движением руки:

- Ладно, мы поняли – вы идете с нами. Переубедить вас, как я понял, невозможно.

- Именно, – энергично кивнула Вера.

- Ну что ж… Помогай нам Бог, – просто, без пафоса, сказал священник.

(продолжение - часть 4)