Жёлтая сумка⁠⁠

Я не знаю, куда ещё это писать. В поддержку не напишешь: там бот и оператор Кристина, которая отвечает «мы вас услышали». Друзьям пробовал — посмеялись, потом посмотрели на мои руки и смеяться перестали, но и верить не начали. Врач выписал железо в таблетках и направление к психиатру.

Поэтому пишу сюда. Мне нужно, чтобы это где-то было. И ещё мне нужен человек. Об этом в конце, и я сразу говорю: это будет мерзкая часть.

Меня зовут Артём, мне двадцать четыре. Полтора года назад я переехал в Петербург из Ульяновска — за нормальной жизнью, за морем, за красивыми домами, которые в интернете выглядят как открытка, а вживую пахнут мочой и затхлой сыростью. Снял комнату на Лиговском, где кроме меня жили ещё двое таких же бедолаг и таракан по имени Игорь.

В октябре контора схлопнулась, зарплату за два месяца мне так и не отдали. К ноябрю у меня оставалось четыре тысячи рублей, долг за комнату и мама, которой я по телефону бодро рассказывал, как у меня всё отлично.

Так я и оказался в доставке. Регистрируешься самозанятым, скачиваешь приложение, приходишь на склад экипировки, получаешь жёлтую сумку — и ты курьер.

Мне тогда казалось, что это самое глубокое дно, куда я мог упасть.

Я очень плохо разбирался в том, что такое дно.

Склад был на Обводном, во дворе бывшего завода. Стеллажи до потолка, запах картона, стойка, парень лет двадцати с планшетом и мужик постарше в форменной жилетке, выдающий экипировку. Мужика звали Слава.

Слава выдавал быстро: сумка, бейдж, распишись, следующий.

Когда очередь дошла до меня, он полез на стеллаж и замер.

— Всё, — сказал он парню с планшетом. — Новые кончились. До четверга.

Парень пожал плечами: пусть в четверг приходит.

Я сказал, что не могу в четверг. Что мне выходить завтра, что комната не оплачена, что я сегодня ел один раз. Я не ныл, просто говорил фактами, но, видимо, лицо у меня было соответствующее.

Слава посмотрел на меня, потом куда-то в глубину склада, где висели полки с надписью «возврат».

— Есть бэушная, — сказал он неохотно. — Сдали. Нормальная, чистая.

Он сходил и принёс её.

Сумка была старая. Не грязная — наоборот, вымытая до скрипа, — но выгоревшая: жёлтые бока стали мутно-горчичным, как старый соус на дне банки. Углы вытерты до белой основы. Лямки перешиты вручную, медной проволокой, мелкими аккуратными стежками — так штопают люди, которые никуда не торопятся.

И она была тяжёлая. Пустая, а весила килограмма четыре. «Каркас усиленный, — сказал Слава, не глядя. — Старая модель. Крепче нынешних».

Я расписался. Когда взял её за лямку, Слава придержал меня за рукав.

— Слушай. Если не пойдёт — сдай обратно. Прям сразу сдай, не тяни. Понял? Сразу.

— В смысле «не пойдёт»?

— Ну… не пойдёт. — Он отпустил рукав и отошёл от стойки.

Я решил, что он про работу. Что многие сдаются в первую неделю.

Сейчас я понимаю, что это был действительно полезный совет.

На первую смену я вышел в середине ноября. Если вы не в курсе, что такое Петербург в ноябре: в четыре часа дня уже темно, а с неба идёт взвесь, которая висит в воздухе и оседает на лице.

Первый заказ упал через сорок секунд. Забирая его, я порезался.

Изнутри, у самого шва, где лямка прошита через корпус, торчал кончик той медной проволоки. Я сунул руку поправить контейнер и распорол подушечку среднего пальца — не сильно, но глубоко и сразу. Несколько капель упало внутрь, на дно, на серый вспененный полиэтилен.

Я замотал палец салфеткой и поехал.

А потом случился самый странный вечер в моей жизни.

Первый адрес — Гороховая, старый фонд, тот самый случай, когда «зайти во двор» это квест: ворота с домофоном, домофон не работает, консьержки нет, клиент не берёт трубку. Я подошёл, и ворота были открыты. Приоткрыты сантиметров на двадцать, хотя рядом никого. Я зашёл, и за мной они закрылись: я слышал щелчок.

Клиентка дала пятьсот рублей чаевых наличкой. Сказала: «Вы очень вовремя».

К половине двенадцатого у меня было одиннадцать заказов, ни одного тяжёлого, ни одной задержки на кухне, ни одного «извините, я на пятом этаже без лифта, поднимитесь пожалуйста». Все ворота открывались, все домофоны отвечали с первого раза. На Васильевском охранник в будке, не поднимая головы от телефона, просто нажал кнопку шлагбаума.

Заработал я в тот вечер девять тысяч двести. Новичок, первый день, ноябрьский Питер.

Я сидел в круглосуточной шаверме на Лиговском, смотрел на цифру в приложении и думал, что мне просто дико повезло.

Записку я нашёл на третий день. Во внутреннем кармане, под клапаном: сложенный вчетверо тетрадный листок в клетку, мягкий от того, что его много раз разворачивали.

Шариковой ручкой, крупно, печатными буквами:

КОРМИ ЕЁ.
НЕСКОЛЬКО КАПЕЛЬ КАЖДЫЙ ВЕЧЕР, ДО ПОЛУНОЧИ.
ТОЛЬКО СВЕЖИЙ ПОРЕЗ И СВЕЖАЯ КРОВЬ.
НЕ ПРОПУСКАЙ.
НЕ ВЫБРАСЫВАЙ, ВЕРНЁТСЯ.
НЕ ДАВАЙ БОЛЬШЕ, ЧЕМ НАДО. НАЗАД НЕ ОТЫГРАЕШЬ.
ОТДАТЬ МОЖНО ТОЛЬКО ТОМУ, КТО САМ СОГЛАСИТСЯ.

И ниже, другой ручкой, мельче и криво, как будто дописывали позже и в спешке:

прости

Я засмеялся. Стоял в подъезде на Марата с чужой пиццей и ржал в голос: в каждой профессии есть свои приколы для новеньких. Походу это был один из них.

А потом весь день вспоминал первую смену. Ворота. Щелчок. Девять двести. И то, что я порезался на первом заказе.

Вечером я сидел на кухне, смотрел на сумку у стены и уговаривал себя, что я взрослый человек с высшим образованием.

Потом взял канцелярский нож.

Я не резал себя специально ни разу в жизни, и первый раз оказался неожиданно трудным: не больно, а именно сложно психологически, рука не хотела. Чиркнул по подушечке безымянного, выдавил три капли, капнул внутрь.

Кровь не растеклась по полиэтилену. Она впиталась. Как в песок.

И сумка стала тёплой. Не горячей, а именно тёплой, как ладонь. Изнутри, ровно, по всей поверхности.

Я пошёл спать и долго не мог уснуть, потому что в комнате отчётливо пахло железом.

Дальше, середины ноября до середины декабря, был лучший месяц в моей жизни.

Я работал по восемь-девять часов и делал двенадцать-четырнадцать тысяч в день. В доставке так не бывает: я знаю ребят, которые пашут по двенадцать часов и радуются шести.

Мне не падали тяжёлые заказы. Вообще, ни одной пятилитровки, ни одного гипермаркета. Роллы, кофе, аптека, цветы.

Мне открывались двери и ворота. Я перестал звонить в домофоны — просто подходил, и калитка была открыта. Один раз на Петроградке дверь в арке открыла изнутри бабушка с собакой, посмотрела на меня и сказала: «Ой». Просто «ой». И отошла, прижав собаку к ноге. Собака смотрела в землю и пятилась. Собаки вообще перестали ко мне подходить.

Чаевые давали постоянно и наличными, часто говоря что-нибудь странное: «Возьмите», «Пусть будет», «Вам нужнее». В приложении творилась чепуха: бонусы за смены, которых я не брал, компенсации за ожидание, которого не было, один раз просто «премия», три тысячи, без объяснений.

Я купил новый телефон, взял в лизинг топовый электробайк. Оплатил комнату на три месяца вперёд. Отправил маме тридцать тысяч и сказал, что нашёл работу в айти.

И каждый вечер перед полуночью резал себе палец и капал внутрь. Это стало настолько будничным, что я делал это, не выпуская из другой руки телефон. Как чистить зубы.

Три капли. Три капли работали всё это время, и больше было не надо.

Первый раз мне стало не по себе в начале декабря.

Я стоял на светофоре на Садовой. Рядом — другой курьер, конкуренты, зелёная форма, парень лет тридцати на обычном самокате. Перекинулись парой слов про погоду.

Загорелся зелёный. Я поехал. Он поехал.

И его сбила машина. Не насмерть, но сильно: серая «Гранта» вылетела на перекрёсток и не успела затормозить, самокат сломался пополам, парень отлетел метра на три.

Он лежал ровно там, где секунду назад ехал я. Я успел проскочить. Я всегда успевал.

Водитель гранты, естественно, скрылся. Я вызвал скорую и сидел с ним, пока она ехала. Он был в сознании и всё повторял: «Сумка, сумка, посмотри сумку». Про свой заказ переживал, идиот.

А я сидел рядом на мокром асфальте и думал одну очень мерзкую мысль: почему он, а не я.

И понял, что знаю ответ.

После этого я стал замечать. Мне везло — кому-то рядом со мной не везло. Я приезжаю в ресторан, и мой заказ готов, а парень, который стоит передо мной, ждёт сорок минут и получает нагоняй от поддержки. На складе-кухне на Некрасова сборщица опрокинула на себя кипяток из чайника ровно в ту секунду, когда мне вручили пакет. На Стремянной лифт, из которого я вышел, застрял с людьми внутри.

Я стал вести заметки в телефоне. За две недели — семнадцать эпизодов. Семнадцать раз кому-то рядом становилось плохо, больно, дорого или страшно ровно в тот момент, когда мне становилось хорошо.

Тогда я решил, что понял схему: оно не создаёт удачу, а забирает её у других и отдаёт мне.

И знаете, что я сделал с этим знанием? Ничего. Решил, что у сумки в любом случае будет владелец, люди в любом случае будут страдать, а мне нужны деньги.

В декабре мне стало мало. Не сумке — мне. Четырнадцать тысяч в день, а я смотрел в приложение и думал: а если больше?

И однажды вечером капнул не три капли, а десять.

Той ночью сумка была горячая как батарея. А на следующий день мне упало шестнадцать заказов, я сделал двадцать одну тысячу, и на Кирочной мне дали пять тысяч одной бумажкой, за пиццу, которая стоила полторы.

Через неделю десяти капель стало не хватать. Я капал, закрывал сумку и через полчаса чувствовал… не знаю, как назвать. Как будто рядом в комнате кто-то не наелся. Тепло не приходило, сумка оставалась холодной, а утром приложение вело себя просто нормально: обычные заказы, обычные дворы, обычный домофон, который не отвечает.

Вот тогда я и понял строчку из записки. Не давай больше, чем надо. Назад не отыграешь.

Оно не требует. Оно принимает. Сколько ты дал однажды — столько теперь и норма, и эта планка уже не опускается. Я сам поставил себе счётчик и сам накрутил его, потому что хотел двадцатку в день.

Пальцы кончились быстро: на подушечках не осталось живого места. Перешёл на предплечье, потом на внутреннюю сторону бедра, потому что руки на виду, а соседи уже начали странно поглядывать.

К середине декабря я капал не капли. Я сцеживал.

Я похудел на девять килограммов, у меня кружилась голова, когда я вставал, дёсны кровили от щётки. Один раз потерял сознание в парадной на Рубинштейна — очнулся минут через десять, сидя на ступеньках, с пакетом в руках. Заказ доставил. Клиент дал восемьсот рублей и сказал: «Вам бы отдохнуть».

Тогда же я впервые попробовал пропустить день.

Я не резал себя в среду. Специально, как эксперимент. Я честно думал, что худшее, что меня ждёт, это плохая смена.

Четверг я помню поминутно, хотя очень хотел бы не помнить.

Началось буднично. Ворота не открывались, домофоны молчали, приложение сыпало супермаркеты — вода, сахар, наполнитель для кошки. За двенадцать часов я сделал две тысячи сто.

А потом меня начало догонять.

В час дня в кофейне на Некрасова бариста передала мне стакан, и крышка слетела. Кипяток вылился на кисть, я потом неделю ходил с волдырём. Я стоял, тряс рукой и вспоминал сборщицу с этого самого адреса, которая опрокинула на себя чайник ровно в ту секунду, когда мне вручили пакет.

В четыре я застрял в лифте на Стремянной. Сорок минут между третьим и четвёртым, без связи, с чужим супом. В том же доме. В том же лифте.

А в девять вечера на Садовой, на том самом перекрёстке, из-за газели вылетела машина и прошла у меня перед колесом. Я успел затормозить.

Вот тогда я и понял, чем эта сумка на самом деле торгует.

Целый месяц я думал, что она отбирает чужую удачу и отдаёт мне. Всё было наоборот. Она забирала моё — то, что причиталось лично мне, — и раскладывала по людям, которые оказывались рядом. Кипяток был мой. Лифт был мой. «Гранта» на Садовой была моя, и парень в зелёной форме получил её вместо меня и увёз на скорой мои три метра по асфальту.

Я вёл те заметки как коллекцию чужих несчастий, а это была опись моего долга. И стоило один раз не заплатить, как мне начали возвращать. Не всё — за сутки столько не влезает. Отдали то, что лежало сверху.

А ночью я проснулся от чувства постороннего присутствия и увидел, что сумка стояла у моей кровати.

Я точно помню, что оставил её в коридоре, когда что вешал куртку. А она стояла в шаге от изголовья, ровно, лямками ко мне, и была очень, очень холодная. Я коснулся её, и рука машинально отдёрнулась, как от металла на морозе.

Я сделал новый порез прямо там, в темноте, стерильным ножом, который с некоторых пор лежал у меня под подушкой. Сами понимаете, для чего.

Я начал искать того, кто был до меня.

Под верхним клапаном, где ткань пришита к каркасу, я нащупал что-то жёсткое и отпорол подкладку. Внутри лежал старый бейдж с фотографией. Руслан Г., год рождения 1994. Как он оказался под пришитой подкладкой, не спрашиваю: я к тому моменту уже разучился задавать такие вопросы.

За пару дней я нашёл его через курьерские чаты. Мне ответил парень, который работал с ним.

Руслан умер в июле. Дома, один, в съёмной однушке на Ветеранов. Поскользнулся в ванной и ударился виском о край.

«Дурацкая смерть, — написал парень. — Но у него всю ту неделю жесть творилась. В понедельник его на переходе зеркалом снесло, во вторник он с лестницы навернулся и руку сломал, в четверг собака покусала. Мы ржали, говорили: Русик, ты в чёрную полосу попал, сиди дома. Он и засел дома».

Я перечитал это раз пять.

«А раньше как было?» — спросил я.

«А раньше нормально. Везучий был, аж злило. Только белый ходил последние месяцы, как из морга, и руки все изрезанные. Говорил — на складе о короб».

«Сколько он с сумкой отработал?»

«Да с осени. Считай, месяцев девять. Он её сдал как раз за неделю до этого, радовался, говорил — всё, отделался. Только потом… ну, ты понял».

Девять месяцев. У меня к тому дню было полтора. Видимо, разница была в том, что он не жадничал: капал свои три капли и жил на восемь тысяч в день.

Он сдал её. Просто сдал на склад.

Слава сказал мне то же самое в первый день. Сдай обратно, сразу.

Руслан сдал обратно. И умер через неделю.

Девять месяцев его вело: всё, что должно было в него прилететь, раскидывалось по чужим людям и копилось где-то на счету. Потом он отнёс сумку на склад, выдохнул, сказал ребятам «отделался» — и остался со своим счётом один на один. Машина, лестница, собака, край ванны — по очереди, аккуратно, пока не кончится.

В свидетельстве наверняка написали «несчастный случай». Так и есть. Просто этих случаев накопилось на девять месяцев, и их отдали одной пачкой.

Вот тогда я окончательно понял, что перестать — не выход.

Дальше — шесть попыток. Опишу коротко, потому что вспоминать противно.

Первая. Склад. Славы не было, уволился в декабре. Я снялся с платформы, всё по правилам. Парень с планшетом поднёс сканер к бирке, нахмурился, поднёс ещё раз. Сказал, что такой позиции в системе нет и эта модель списана в девятнадцатом году. Забрал всё равно, кинул на полку «возврат».

Вечером сумка стояла у меня в коридоре.

Тогда я не понял, почему не сработало. Ведь у Руслана сработало: он сдал её на склад, и она там пролежала до ноября, пока не досталась мне. Я думал об этом ещё недели две, а потом додумался, и от этого стало совсем паршиво.

Руслан сдал её Славе. Человеку, который знал, что берёт, и взял. А я отдал её парню с планшетом, который отсканировал, не нашёл позицию в базе и положил мою сумку на полку, ни секунды не думая, что делает. Он ничего не принял. Он просто переложил вещь с места на место.

Пока я радовался доходам и покупал электробайк, единственная дверь, про которую мне сказали прямым текстом, тихо закрылась.

Я его искал. В курьерских чатах никакого Славы нет, фамилии я не знаю, а на складе мне ответили, что данные бывших сотрудников не разглашают. Кем он был, я тоже не знаю. Может, таким же, как я, только сумевшим когда-то её кому-то отдать и оставшимся рядом. Может, просто человеком, который знал и всё равно выдавал её дальше, потому что новые кончились, а перед стойкой стоял парень, евший один раз за тот день. Сам он её точно не кормил и ничего у неё не брал — потому, наверное, и был живой.

Он ведь меня предупредил. Он сделал всё, что мог, не потеряв работу.

Вторая. Мусорный контейнер во дворе на Лиговском, сверху накидал коробок. Вернулся — стоит, сухая и чистая.

Третья. Отвёз в Мурино, оставил на остановке. Вернулся домой — ну вы поняли.

Четвёртая. Утопил. Ночью, с моста через Обводный, дождавшись, когда никого не будет. Она ушла под воду сразу, как будто камнями набитая. Утром стояла в коридоре, абсолютно сухая.

Пятая. Разрезал. Располосовал каркас и подкладку, дошёл до вспененного слоя на дне.

Под ним ткань была не серая. Тёмно-бурая, слоистая как древесина, и в глубине этих слоёв, вплавленные, вросшие, виднелись чёрные надписи. Имена и даты.

Я насчитал двадцать три — те, что можно было разобрать. Самая старая «В. Мохов, 1979». В семьдесят девятом никакой доставки еды не было: значит, была какая-то другая работа, может, почта. Но сумка была уже тогда.

И ещё: чем ниже, тем чаще даты. В восьмидесятых — одно имя в три-четыре года, в последние десять лет — почти каждый год. Не знаю, что с нами случилось, но мы стали кончаться быстрее.

Утром разрезы затянулись. Не зашились — затянулись, как кожа. Шов был розовее остальной ткани, а через неделю сравнялся по цвету.

Шестая. Я нашёл того, кто согласится.

Про шестой раз расскажу подробно, потому что именно из-за него я это пишу.

Пятого января на Апрашке стоял мужик. Не бомж, просто человек в очень плохой жизненной ситуации — я такое различаю. Пуховик перемотан скотчем, руки красные. Он попросил у меня денег на еду.

Я купил ему шаверму и кофе. Он сидел на бордюре и ел, а я сидел рядом и рассказывал ему всё. Про записку, про капли, про Руслана, про имена в подкладке. Всё как есть.

Почти всё как есть.

Я сказал ему: «Несколько капель каждый вечер». Я не сказал: «У неё моя доза, я разогнал её до столовой ложки, и она не опустится». Я это знал. Я сидел рядом с ним, ел свою шаверму и знал.

Он слушал очень внимательно и не смотрел на меня как на психа. Мне кажется, он вообще был единственным человеком, который меня выслушал.

Потом он сказал:

— Ну давай.

Я спросил, точно ли он согласен. Три раза спросил, разными словами. Он трижды ответил положительно.

Он ушёл с ней по Садовой, а я стоял и плакал прямо на улице в толпе людей. Мне было так легко, что кружилась голова. Я не резал себя в ту ночь, и ничего не случилось. И следующую. И третью. Три недели я жил как человек.

Двадцать шестого января я проснулся, вышел в коридор и увидел её. Лямками к двери.

Его нашли в теплотрассе на Обводном. Мне рассказал это его знакомый, такой же потрёпанный жизнью: «Мужики говорят, он последние дни как король ходил. Денег полные карманы, всем ставил. А потом трубу прорвало, прямо где он спал. Кипятком. Не выбрался».

Три недели.

Не знаю, как это было: то ли рука не поднялась, то ли крови уже не набралось, то ли он просто уснул в тепле и не проснулся к полуночи. Знаю только, что счёт за три недели полных карманов пришёл к нему целиком и разом, и что в этом счёте была и моя строчка.

Я его убил. Давайте я это напишу прямо, чтобы потом не отвертеться: я его убил, и я знал, что делаю, и я всё равно это сделал.

Сегодня последний день января.

У меня гемоглобин 92. В начале января, перед встречей с мужиком, было 79. За три недели без неё выросло на тринадцать. Врач говорит, чтобы вернуться к норме, нужно полгода спокойной жизни, железо и нормально питаться.

Полгода спокойной жизни. Вот вся арифметика, которая у меня есть.

Я снова режу. Каждый вечер, до полуночи, из бедра, столовая ложка, иногда больше — планку я поставил себе сам, и вниз она не идёт. Иногда мне кажется, что я слышу, как оно глотает: тихо, коротко, и потом становится тепло.

Работать я не хожу: я физически не могу пронести её больше двух кварталов.

И вот тут возникает логичный вопрос: если ты всё равно не работаешь и удача тебе больше не достаётся, какого чёрта ты продолжаешь себя резать? Просто перестань.

Я не могу перестать. Перестать — это не выйти из игры, это предъявить себе счёт за два с половиной месяца, в течение которых меня вело через этот город как по маслу. Я один раз посмотрел, как выглядит один пропущенный вечер, и мне хватило. Руслан посмотрел, как выглядит всё сразу, и его хватило на неделю.

Так что каждый вечер до полуночи я плачу проценты. Больше я ничего не умею.

Позавчера я снова отпорол подкладку. Хотел проверить.

Внизу, поверх старых имён, было написано:

А. Гладков, 2025

Это я. Год — тот, в котором я её взял.

Ниже, свежее:

С. Ковалёв, 2026

Я не спрашивал, как его зовут. Я сидел с ним на бордюре два часа и не выяснил имени, потому что боялся, что, зная его, не смогу отдать.

Теперь знаю.

А под ним, ещё свежее, с бурыми краями:

А. Гладков, 2026

Я знаю, как это выглядит. Половина скажет «пиши ещё» и поставит плюсик, вторая половина посоветует психиатра — я уже был, заключение есть, там написано «без острой симптоматики», могу приложить. Про святую воду и церковь тоже не надо: я пробовал, священник в итоге просто попросил меня уйти и очень быстро закрыл дверь.

Мне нужно другое, и вот тут я обещал быть честным.

Она уходит только к тому, кто согласится сам. Нельзя втюхать обманом, подкинуть, «оставить и убежать». Человек должен посмотреть тебе в глаза и сказать «дай».

И нельзя просто перестать её кормить. Долг никуда не девается. Он ходит вместе с сумкой и переходит только вместе с ней, из рук в руки, по согласию. Бросишь — заберёшь его с собой, и он найдёт тебя за неделю, как нашёл Руслана.

И если тот, кто её возьмёт, умрёт с ней, она вернётся ко мне. Это я знаю из первых рук.

А теперь то, чего я мог бы не говорить.

Умирать не обязательно.

Она не убивает. Она берёт ровно столько, сколько ты у неё берёшь, и весь фокус в том, чтобы отдать её раньше, чем ты кончишься. Руслану надо было искать человека на седьмом месяце, а не относить сумку на склад. Мне надо было идти на Апрашку в декабре, когда я делал двадцать одну тысячу в день и был здоров как бык. А не пятого января.

Тому, кто её возьмёт, достанется моя столовая ложка — говорю заранее и вслух, чтобы больше никогда не сидеть на бордюре и не молчать. Это несколько месяцев. Если он окажется умнее меня и передаст её дальше через три месяца, ко мне она уже не вернётся никогда — она вернётся к нему. Цепочка идёт только вперёд, и сойти с неё можно. Надо просто сойти вовремя.

Двадцать три имени в подкладке — это двадцать три человека, которые не сошли. Троих из последних десяти лет я нашёл по фамилиям, через новости и группы «памяти». Один попал под сосульку на Восьмой линии. Второй утонул в Разливе на глубине по грудь, трезвый, при трёх свидетелях. Третий сгорел в своей квартире, короткое замыкание из-за зарядки для телефона.

Ни один из них не был дураком. И ни один не умер от болезни. Их всех именно убило — быстро и глупо, как убивает то, что долго копилось.

Просто никто не отдаёт вещь, которая платит тебе двадцать тысяч в день, пока она ещё платит. Ты всегда думаешь, что уйдёшь в следующем месяце.

Что получу я, скажу тоже, чтобы не изображать благотворительность. Пока она у вас, я не режу себя. Три недели без неё дали мне тринадцать единиц гемоглобина. Мне нужно ещё месяца три. Если вы продержите её это время и передадите дальше, мы оба останемся живы, а заплатит кто-то третий, кого мы никогда не увидим.

Я предлагаю не спасение. Я предлагаю схему.

А если вам нечем платить за жильё и еду, и вы уже прикинули, что три месяца с полными карманами — это, в общем-то, не самая плохая сделка, — напишите мне.

Я расскажу всё, ничего не умалчивая. Дам вам записку и главную строчку про то, что назад не отыграешь, заставлю прочитать вслух. Назову свою дозу и свой срок.

И скажу вам то, чего не сказал Ковалёву: уходите когда будет казаться, что вы всё держите под контролем и что бросать сейчас — это глупость.

Вы не уйдёте. Я знаю это, потому что я не ушёл, и Руслан не ушёл, и те трое не ушли. Но я вам скажу. Это единственная правда, что у меня осталось.

А потом я всё равно отдам её вам, и вы всё равно скажете «дай», а я всё равно скажу «спасибо».

Приходите быстрее, пожалуйста.

Она стоит в коридоре и опять развернулась лямками ко мне.