Воспоминания в моей голове. Часть 10⁠⁠

Колодец вместо качелей 

Мне решили поставить качели. Ну как же — ребёнку без качелей нельзя. Нашли два крепких бревна, метра по три-четыре, вкопали бы — да и дело с концом.  Но земля наша — штука своенравная. Только начали копать — вода. Ещё глубже — больше воды. Потом лопата звякнула о камень. Вытащили один, второй, третий… А когда очнулись — перед нами была уж глубокая яма, метров пять, не меньше. Вода в ней стояла чистая, холодная, будто сама земля подсказывала: не качели тут нужны, а колодец.  Колодец и получился. Качели мне, правда тоже поставили... Теплица у нас была — целых двенадцать метров. Строили всем миром: взрослые ставили каркас, а мне, трёхлетнему «маляру», вручили кисть и банку синей краски. «Вот, крась бревно — основание!» Я подошёл к делу с рвением, достойным великого художника. Вымазал всё: и бревно, и себя, и половину травы вокруг. Зато работа была сделана на совесть.  А на следующий год теплица выдала такой урожай огурцов, что мы только руками разводили. Солили их день и ночь — банки громоздились в погребе, да уже не хватало места на полках. А потом кто-то гениально предложил: «А давайте спустим часть в колодец!» Так и сделали. Огурцы в трёхлитровых банках, аккуратно уложенные в сетку, скрылись в глубине, будто отправляясь в таинственное подводное царство.  Видно, сетка оторвалась, и часть банок тихонько опустилась на дно. Прошло время. Когда колодец понадобилось почистить, откачали воду — и обнаружили на дне сюрприз: пять или шесть банок, будто ждали своего часа. Целые, нетронутые, словно время их не коснулось. А колодец… Колодец так и остался нашим садовым сокровищем. То ли водоём, то ли кладовая, то ли просто — память о том, как случайность может обернуться чемто куда более важным.

Наташка

Мы познакомились лет в шесть. Её дед выстроил большой дом в нашем саду — на наследство, пришедшее то ли из Германии, то ли из Америки. Для нашего сада это было событием: нечасто тут появлялись такие солидные дома.  А Наташка была такой же, как я — беспечной, озорной, с вечно взъерошенными волосами и сбитыми коленками. Мы болтали без умолку, носились по садовым дорожкам, а иногда, смотрели наш чёрно-белый телевизор с огромной антенной, которую соорудил мой дед. На телевизоре было целых две программы... На их участке, в огромной клетке, жил злой пёс. Наташин дед выводил его на поводке, но собака тащила его за собой, как буксир — старик едва упирался, кричал: «Отходите!» — а мы, прижавшись к забору, заворожённо наблюдали, смеясь и пугаясь одновременно.  Однажды мы сидели с ней на брёвнах, сложенных у забора. Их приготовили для столбов, и сверху кто-то разложил траву — сушил, наверное. Мы, не задумываясь, скинули её на землю, устроив себе удобные «сидушки».  И тут из-за забора вышли двое.  Строгие, с мутными глазами и странной, замедленной речью. Они увидели разбросанную траву — и что-то в них дрогнуло.

— Это вы? — спросил один, и голос у него был как у робота из страшного фильма. 

Мы не ждали объяснений. Рванули сломя голову, даже не оглядываясь. Потом взрослые сказали: «Это наркоманы. Они мак сушили».  Но тогда, в тот момент, нам просто было страшно.  Мы дружили несколько лет. Каждое лето — смех, прятки и другие игры. А потом…  Потом Наташка вдруг перестала выходить. Однажды я пришел за ней, как всегда, а она открыла дверь, фыркнула и сказала что-то вроде: «Ой, да ладно, мне неохота». И всё.  Больше мы не играли.  Девчонки взрослеют раньше. Вот и Наташка вдруг резко повзрослела. А я ещё долго бегал по тем же дорожкам, но уже без нее. Интересно, помнит ли она теперь те брёвна, того пса, тот чёрно-белый телевизор? Или для неё это стало просто детством, о котором не хочется вспоминать?

Две пачки печенья 

Был жаркий летний день, один из тех, когда солнце плавит асфальт, а воздух густой, как сироп. Мы с мамой, тётя Наташа с Ванькой отправились в парк Маяковского — гулять.  Как гуляли — не помню. Осталась только потрёпанная фотография: мы с Ванькой стоим у ворот парка, а за спиной у нас — огромный плюшевый тигр.  Но вот что помню отчётливо — дорогу назад.  Уже вечер. Солнце садится, закат растекается по небу оранжевой краской. Мы едем на трамвае, он дребезжит, подпрыгивает на стыках рельсов. Окно открыто, и тёплый ветер врывается внутрь, сдувая с лица липкую усталость. Я сижу, прижавшись к маме, и знаю: сейчас мы поедем в сад.

Сад — это всегда праздник. Почему-то он казался мне дороже, важнее, чем парк Маяковского. Может, потому что там была бабушка, а может — потому что там ждало что-то своё, тайное, только моё.  В электричке уже стемнело. То ли был уже август, то ли рейс был поздним — но за окном проплывали чёрные силуэты деревьев, а в вагоне горели жёлтые лампы, отбрасывая на стены дрожащие тени.  И вот мы на месте.  Бабушка встречает нас на крыльце и торжественно вручает мне две пачки шоколадного печенья. Того самого, обожаемого, которого никогда не давали в садике на полдник. Оно хрустело, таяло во рту, и каждая крошка казалась сокровищем. 

— Дай мне одно к чаю, — просит мама. 

А я сжимаю пачки в руках. Они мои. Моё богатство. Дал ли я ей печенье в итоге? Не помню.  Но помню, как оно пахло. Как хрустело. И как бабушка улыбалась, глядя на мои горящие глаза.  Кажется, в тот момент я был самым богатым человеком на свете.

Банка клубничного счастья

Лето в саду пахло клубникой. Сладкой, сочной, такой, что даже воздух казался пропитанным её ароматом. В тот год ее было много. Что хватило даже на варенье. Не просто варенье — целую трёхлитровую банку. Рубиновое, густое, с целыми ягодами, которые, если приглядеться, блестели, как драгоценные камни.  И я знал. Это — моё.  Моё, потому что клубника росла в нашем саду. Моё, потому что сад был моей вселенной, а эта банка — её самым ценным сокровищем.  Но взрослые этого не понимали.  «Дай нам немного к чаю», — говорили они. – «Тебе всё равно столько не съесть!» А я сжимал банку в руках, чувствуя её холодное стекло, и мысленно рычал, как маленький зверёк, охраняющий свою добычу. Нет. Никто не получит ни ложки.  Я таскал её за собой, ставил на видное место, гордо поглядывал на неё. А потом...  Потом банка выскользнула из рук.  Она разбилась с тихим глухим стуком. Рубиновая лужа растеклась по полу, а ягоды беспомощно распластались в ней.  Я стоял и смотрел на эту катастрофу. Мир рухнул. Слёзы текли сами, безудержно, горько. Это было не просто варенье — это было моё варенье. Моё сокровище.  Взрослые, конечно, утешали. Но все было уже не то. Предательство судьбы. Кто-то скажет: «Надо было отдать взрослым...» Но разве можно было его отдать? И теперь, спустя годы, я думаю: неужели нельзя было просто подождать?  Дождаться, пока я усну. Или пока побегу играть. Или пока просто забуду о банке. Взять себе варенья — сколько нужно — и даже не говорить мне об этом.  Но нет. Они просили. Давили. А я — не давал, не сдавался.  И в этом, наверное, и есть вся суть детства. Когда каждая мелочь — это целый мир. Когда варенье — не просто еда, а символ. Когда разбитая банка — самая настоящая трагедия. И пусть сейчас это кажется смешным. Но тогда...  Тогда это было очень важно.