Ведьма Аружан⁠⁠

Вижу понравилось вам, господин, в наших краях. Спрашиваете, почему на коньке семь воронов сидят? Дык это оберег наш, Верховодский. Во всех дворах таких можете найти. Про ведьму Аружан слыхали? Нет? Так я вам расскажу! Много зим минуло с той жуткой истории. Ещё мой дед младенцем неразумным был, ещё в Киеве Мудрый князь правил, а от земли тутошней до сих пор веет запахом крови невинной.

Случилось это в год, когда заложили собор Святой Софии. Покинули недруги земли княжеские, и приняло Верховодье сына своего, славного богатыря Беломира. Уходил он в дружину совсем мальцом, только-только на губах молоко обсохло, а воротился могучим витязем. Домой он привёз и славу, и богатства несметные, что кровью добыл в битвах с недругами.

Завидным женихом стал бы Беломир. Да только на горе деревенским девицам привёл он с собой супругу-красавицу. Жаль, правда, не нашу. Дочь печенежского хана Тегена, Аружан. Диковинная девушка: чернобровая, черноокая, со смуглым птичьим лицом. А коса какая у неё была! Ох, длинная-длинная — кончик у самых пяточек качался: туда-сюда, влево-вправо.

Много толков было, какая судьба свела гридня и ханскую дочь. Одни говорят, что увидела Аружан Беломира на поле брани и влюбилась с первого взгляда. Не могла девушка вынести, что её возлюбленный под стрелами погибает, да попросила отца-язычника увести войско и присягнуть князю. За это сам господарь крестил Аружан, став ей отцом в Царстве Небесном, да на брак с Беломиром благословил.

Другие же скажут, что Аружан лишь наполовину печенегскому роду принадлежала, и мать её была пленницей из вятичей. Ещё с младых лет она затаила злобу на отца и братьев за жестокость к матери и, подгадав момент, отравила их, чтобы новую жизнь зажить. Пришла она на поклон к князю с отрубленной головой хана. Восхитился Беломир духом маленькой кочевницы, и уже сам добивался сердца Аружан.

Мой господин, богом клянусь, не знаю, где тут правда. Верно лишь то, что искренне любили друг друга Беломир и Аружан. Одно несчастье у них было — не могла Аружан ребёночка понести. Уж минуло несколько весен с их свадебных клятв, а всё бездетными оставались супруги. Быть может, Аружан две косы, как полагается, не заплетала, иль может кровь слишком разная не мешалась.

Правда, ничем это не умаляло любовь Беломира к Аружан. Не каждый муж так трепетно оберегал жену. Он восхищался остротой её локтей, кожей, пламенеющей под его мозолистыми пальцами, изящностью тела, что доступно было только ему в полутьме спален.

Всячески баловал Беломир благоверную. Звенели золотые солиды, в терем просторный без остановки текли и резные, и каменные ларчики, и с жемчугами, и мехами, и восточными сладостями. Всему Верховодью на зависть.

Однако недолго продлилось счастье. Ушли по зиме охотники в лес за пушниной и увидели, что странное нечто в овраге лежит, а от него по снегу будто пряжа алая тянется. Уже подумали, что ненароком на божество языческое набрели. Затем пригляделись: вот пяточка, а чуть дальше ладошка, а в стороне, в корнях дуба белое лицо остекленевшими глазами на них смотрит. В деревне узнали девчонку, она сироткой была, у родственников среди десяти других ртов нахлебничала, поэтому сразу и не спохватились.

Вначале старосты решили, что шатун бедняжку подрал. Но какой шатун будет голову человеку откручивать? У медведя цель простая: нос в потроха горячие окунуть да пожрать. Лесавки видать растащили… А их ведь с крещения в Верховодье и не видели…

Быстро забылась страшная картина, отгремели морозы февральские, и к масленице из дома Беломира весть добрая пришла: Господь наконец благословил Аружан дитятком. Не мог Беломир нарадоваться. Поехал в сам Новгород, чтобы новых височных колец, перстней и платьев ненаглядной привезти. Но не хотела отпускать его Аружан.

«Милый мой, прошу, побудь со мной. Кто в пути тебе отвары целебные сварит, кто сон твой ценный убережёт?» — молила она Беломира, да тот не послушался.

Как знала Аружан, что недоброе произойдёт в Верховодье — едва березень наступил, как в устье реки нашли череп, а рядышком косу русую, с красной, почти истлевшей лентой. Мать, старуха-вдова, сразу узнала волосы её Матроны, что ещё прошлой весной в лесу сгинула. Наконец-то припомнил народ, что тем же летом заезжий купец тоже дочку искал. Речь местную он плохо знал, поэтому в Верховодье сочли, что девица просто сбежала. Теперь же думы были лишь о том, где лежало тело несчастной…

Решили мужики по ночам дозор держать, чтобы зверя изловить, да поймали только одного волка и то почти дохлого. Живот Аружан же всё рос и рос. Словно трупы в лесу в ней силы подпитывали.

Стали деревенские косо поглядывать на Аружан. Пускай и жена героя славного, но всё равно чужачка. И ходила Аружан непокрытая, смиряла всех взглядом, как сама княгиня, хоть босой ходила, и ноги от этого были чёрные-чёрные, как кончик косы, что качался туда-сюда, влево-вправо.

Жуткие слова начали говорить о жене Беломира, и, словно воробьи, те перелетали со двора на двор. «С воронами она разговаривает, будто с людьми»; «Да на кладбище свежие могилы беспокоит».

Нелюдимой совсем стала Аружан, на чужие вопросы не отвечала, а сама первая не заговаривала. Хвостиком за ней бегала лишь прислужница Марфуша, всё тряслась над своей госпожой и ребенком нерождённым. Уж давно не наряжалась Аружан в дорогие шелка, не видели более на ней драгоценные височные кольца. Только живот из-под простого сарафана выпирал. А сундуки новгородские, крепкие, из лучшего дуба, всё текли в её светлицу, как кровь девушек, что струилась по весенним ручьям.

Беломира от переживаний за любимую вновь одолела бессонница. Всё в кошмарах ему виделось, как головы его братьев на кольях разговаривают. Как конница вражеская навстречу скачет, а на лошадях мертвецы-кочевники сидят, чьи сердца он пронзил. И остановить их дикий топот не могли ни хмель, ни объятия жены.

— Вижу, на душе неспокойно тебе, — шептала по ночам Аружан, прижимая к нему свой округлый живот. Беломир даже чувствовал, как билась под теплой кожей новая душа. — Прошу, милый мой, останься со мной, не езжай ни в Киев, ни в Новгород.

Поцеловал Беломир жену страстно, запустил пальцы в волосы густые, темные, как зимняя ночь.

— Любовь моя, ты мой и Киев, и Новгород, — ответил он, но вскоре не выдержал размеренной жизни и вновь поехал князя почтить да новые гостинцы привезти.

К осени стали вороны стаей кружить над крышей терема Беломира. Стучались в окна да человеческими голосами имена женские называли: «Миросл-а-а-в-а-а» «В-а-а-а-р-в-а-а-р-а», косточки на пороге оставляли. Аружан эти кости подбирала да в сундуках прятала.

Меж тем, когда клюкву бабы собирали, ещё одну девицу нашли… Вареньку из соседней деревни. Кто-то ей живот вспорол да притопил в болоте, да, плохонько, ведь всплыла она. Страшен был гнев людской, и не меньшее зло тогда было совершено…

А Беломир ехал из столицы к жене радостный, представлял, как встретит его родная с ребёнком. Уже срок назначенный подходил, уж была люлька подвешена к балке, и счастье душу насыщало теплом. Даже кошмары отступили на время, как бывало после долгой дороги: не кололи ему живот стрелы, не бил по спине меч. Лишь один сон беспокойный вселил в него предчувствие жуткое.

Приснилось Беломиру, что рыдают бабы на полу, косточки белые из черных перьев достают да причитают: «Бедные-бедные доченьки, сгубила вас эта ведьма», а Аружан над ними стоит, смотрит да шепчет «Шесть душ, шесть клювов, двенадцать крыльев». И удивительно: волосы у неё короткие, как у мальчишки топорщатся.

«Аружан», — прошептал Беломир, и, услышав его, кинулась жена ему в объятия. Начала она целовать мужа в губы, ладони, слезами окроплять их. Беломир весь обомлел и застыл в непонимании.

«Не мсти, милый мой, за меня. Поклянись мне! Не марай руки кровью людской. Хватит с тебя. Да будешь ты прощен за грехи твои. Да очистятся ладони твои с годами. Да забудутся все битвы. Да станет крепок твой сон. А я с тобой рядышком буду, покуда обещание держишь», — произнесла Аружан и растворилась во тьме.

Проснувшись, вскочил Беломир на коня и ночь напролет скакал вдоль Днепра.

Вошёл он в свою горницу, а в тереме холодно, очаг не горит. В ужасе бросился он в деревню, расспрашивал, где Аружан его, да все глаза прятали, отвечали, что знать не знают.

Вернулся он вновь домой, без сил упал на лавку, и видит, что-то под ней валяется. А это коса Аружан, тяжелая, кровью ледяной насквозь пропитанная. Понял он, наконец, что было то прощальными словами Аружан, и стало ему невыносимо. Растопил он печь, бросил косу в огонь, и пламя с шипением пожрало волосы, что так любил Беломир.

С того дня перестали вороны кружить над двором Беломира, и в этом люд увидел добрый знак. Не пропадали больше девки. Аружан стала последней, седьмой. Почему, господин, седьмой, если их было четверо? Дык, ещё двух в других селениях нашли. Только «свежими», ещё не успели их тела растаскать хищники, а земля забрать кости. Поэтому о них весть дошла до Верховодья много позже, когда уже всё кончилось.

Так вот о чём я…. Жил Беломир, как завещала Аружан, тихо, забыв про расправу кровавую, но пил, правда, беспробудно. Не чувствовал он больше ничего и спал сном без снов. И пусто ему было, и холодно в доме. Бывало достанет из сундука рубашку Аружан, чтобы ещё раз вдохнуть её запах, и заплачет горько-горько. Не мог он вынести жизни без неё.

Вот в одну такую ночь, в горницу постучались. Распахнул Беломир дверь, а перед ним Марфа стоит, девка, что во служении Аружан была. Тряслась Марфа как осиновый лист: рубашка порвана, один глаз синяком заплыл.

— Тятя пьяный пришёл. Поколотил, да так сильно, что места живого не оставил, — заплакала девушка. — Не знала к кому бежать, крова просить. А вы, господин, человек добрый.

Вздохнул Беломир и впустил бывшую служанку погреться. Морозы уже первые ударили, негоже было оставлять девушку на улице в исподнем. Села Марфа перед красным углом, увидела лик Богоматери осуждающий и разревелась.

— Это ведь наказание моё. Знает Господь, что я оболгала Аружан. Как добра она была, чистая душа! Жалко ей было девушек бедных, чья жизнь так жестоко оборвалась. Поэтому днями напролет она по лесу рыскала, косточки убиенных собирала, слезами их омывала да жизнь вторую вдыхала. Поверьте мне! Они стали птицами!

Марфа бросилась в ноги к Беломиру и сквозь всхлипы продолжила:

— Аружан все силы на это положила… а я, глупая-глупая, разболтала, что это она их всех сгубила… и Дашеньку, и Матрону… соврала, что Аружан — ведьма. А она их спасительница. Думала, я ваше внимание привлеку, если Аружан подле вас не станет. А вон оно как всё обернулось. Они же её обремененную за косу поволокли… а она жить так хотела… за ребеночка просила… не думала, что они так жестоки будут… господин, лучше расправьтесь со мной, дайте грех смертью искупить!

Замер Беломир от такого признания, и потемнело у него перед глазами. Мертвецы в ушах заревели, товарищи вновь сорвали голоса в предсмертном крике.

— Худо же тебе, Марфа… Худо… мне, — прошептал он и загреб Марфу лапищами. Повалил на пол, задрал подол и взял несчастную силой. Закричать Марфуша даже не смогла, от ужаса совсем онемела. Замерла, словно неживая, а Беломир всё равно головой её о пол приложил, чтобы не таращилась на него глазом испуганным.

Не красавицей была Марфа, не так жадно Беломир желал её. Но кровь забурлила в сердце, как на войне меж клинков врагов, как когда он сжимал тонкие девичьи шеи…

«Последний раз, Аружан. Дай в последний раз», — клялся он про себя. Да была его жажда не той, что можно утолить. Голоса затихнут, казалось бы, исчезнут, но с наступлением ночи завопят, завизжат пуще прежнего, затребуют у Беломира дань за то, что сам он всё ещё дышит. Не раздумывая, в дорогу бросался Беломир, лишь бы подальше от Верховодья оказаться. Лишь бы совесть за чужачек ему безразличных не так сильно сердце сжимала… но не всегда у него хватало терпения… Ведь хотелось ему! Так хотелось!

Закончил Беломир грязное дело да решил от тела избавиться в лесу. А Марфуша-то очнулась: кряхтит, плачет, пальчики в землю запускает, вырваться пытается. А Беломир сильнее хватает светлые волосы, тянет на себя. И нутро у него сжимается от предвкушения, когда брызнет кровь и медный запах заполнит глотку. И выпьют влаги живой черепа коней боевых, и новую плоть увидят кости братьев по оружию, что гниют на полях брани.

Беломир клинок над девушкой занёс и понял, что больше ничто не тянет руку. Коса в ладони повисла. Марфуша смотрит на него, глаз покраснел от слез, рот перекосился. Тихонько она дальше отползает, отгребая ногами влажную листву.

«Видать, нож плутовка запрятала» — уж было подумал Беломир, но узнал волос меж пальцев: темный как ночь, да и коса была не жухлой, а как у Аружан, почти с запястье толщиной и длиной в сажень .

Забилось громко сердце Беломира, что о Марфуше и думать забыл. Почувствовал: кто-то пристально на него смотрит и, подняв взор, увидел на ветвях дуба Аружан. Сквозь кожу серую проглядывали кости, сквозь дыры в рубахе виднелись засохшие раны. Рядом с ней сидело шесть воронов, да глаза у них были человеческие, голубые, как те, что закрыл Беломир по воле своей.

Оборвалось что-то в душе Беломира, и упал он на карачки, заревел зверем, будто бы никогда человеком и не был.

— Не смотри на меня! Не смотри! — завопил Беломир, пряча лицо от покойной жены, да без толку. Видела Аружан, что не сдержал он обещание и вновь руки в крови невинных дев утопил. Ничего не отразилось на мёртвом её лице: ни гнева, ни боли. Ничто более не держало её на этой земле. Обернулась Аружан седьмым вороном и взлетела, а за ней последовали и шесть дев крылатых.

Побежала вслед за ними Марфуша, и вывели они девушку к селению.

Разгневался люд, узнав, кто девок в могилу сводил, и толпой пошли Беломира искать, чтобы суд над душегубом свершить. Вломились они к нему в дом, а он там, где прежде люлька висела, на косе Аружан болтается. Туда-сюда… Влево-вправо…

Умер славный богатырь Беломир, а вороны с нами остались, следят, чтобы девушки молодые их судьбу не повторили. Особенно тот, по центру, с черными-черными глазами.