ЦИРК⁠⁠

Хоррор-рассказ

Пыльный и душный шатер передвижного шапито был густо застлан табачным дымом. В углу, изрыгая густые пары перегара, «экзотический дикарь-людоед из самой Черной Африки» на отборном английском ругался с бородатой женщиной. Борода её, к слову, лежала отдельно на маленьком столике с зеркалом. У стены на одном рваном матрасе, несоразмерно их величине громко, храпели сразу три карлика.

Густав отрешенно смотрел в замызганное и покрытое отпечатками множества пальцев зеркало и уныло тыкал в свое бледное лицо губкой с пудрой, закрашивая сизый (от частого возлияния дешевого бурбона) нос.

Внезапно полог шатра распахнулся, и в образовавшемся проеме возникла массивная фигура антрепренера - хозяина шапито.

- Густав! Хватай свою чертову куклу и на арену! - рявкнул он и, не дожидаясь ответа, развернулся и исчез так же внезапно, как появился.

Густав тяжело вздохнул, отложил губку, поднялся и достал из черного чемодана Отто - деревянную куклу с копной рыжих волос, черными, как смоль, глазами и под стать им таким же черным смокингом. Не обращая внимания на бородатую женщину, невесть с чего изъявившую желание подбодрить его перед представлением (она даже прекратила ради этого перепалку с «дикарем»), он двинулся к выходу из шатра.

Арена, точнее, еще один шатер, но заметно больше, стояла посреди их временного лагеря. По периметру его освещали несколько новомодных электрических лампочек. Они часто перегорали, отчего хозяин очень злился, но еще больше он бушевал, если кто-то по неосторожности разбивал хоть одну. За это можно было не только лишиться заработка, но и получить в зубы. Бывало, доставалось и карликам, и “бородатой” женщине без разбора.

Отодвинув замызганную шторку, Густав вошел в узкий отсек шатра сразу за сценой. Антрепренер уже был там; нервно притоптывая, он поглядывал в зал сквозь узкую щель между двумя створками занавеса.

- Шевели жопой, забулдыга! - зло прошипел он, заметив Густава. И тут же, натянув дежурную улыбку, резко откинул занавес и выбежал на сцену, на ходу широко разводя руки.

- Ну что же, дорогие мои! Вы уже видели самые забавные и невероятные номера во всей Европе! Дикаря из самой черной Африки, неведомых науке созданий, магистра черной и белой магии с непостижимыми разумом чудесами! Но у нас есть еще чем вас удивить! Встречайте! Мастер-кукольник Густав, который однажды вырезал куклу, в которую вселился сам дьявол! И теперь он навсегда вынужден быть её хранителем и терпеть её издевки,  ведь только создатель может сдерживать демона. Это его вечное проклятие!

Хозяин, не переставая улыбаться, склонился в поклоне с разведенными в стороны руками и пятился назад, пока не скрылся за занавесом. Там его улыбка в ту же секунду сменилась на злобную гримасу; он замахал рукой, подзывая Густава, и, когда тот подошел, напутственным пинком под зад вытолкнул его на сцену.

В шатре было не особо людно. Цирк стоял в городке уже больше недели, и интерес публики заметно спал.

Густав, едва не запнувшись от приданного ему ускорения, вышел на середину помоста, служившего сценой. Там его уже ждал стул. Он сел, пристроив Отто на коленях.
Зал молчал. Послышалось несколько жидких хлопков, которые тут же стихли, не получив поддержки.

Густав осмотрелся. Конечно же, про воду никто не вспомнил. Он подергал челюстью, разминая связки так, чтобы это было не сильно заметно.

- Начинай уже! - раздался чей-то недовольный голос. Жидкая толпа одобрительно загудела.
Густав не стал дожидаться, пока их терпение окончательно лопнет, и начал.

- Что думаешь о сегодняшнем вечере? - спросил он, повернув рыжую голову Отто на себя.

- Дерьмовый, как всегда! - грубо ответила кукла.

В зале раздалось несколько смешков.

- Ну, ну, Отто. Не так грубо. Эти достопочтенные люди собрались здесь повеселиться, послушать шутки.

- Шутки? - Голова Отто повернулась, и черные глазки заморгали, глядя на лицо Густава. - Шутки, шутки… А! Как, например, когда хозяин срезал тебе гонорар за то, что ты вечно пьян, но его жена была более щедра и отплатила тебе долг. Если вы понимаете, о чем я, - на этих словах рыжая голова Отто повернулась в зал, нижняя, движущаяся челюсть широко открылась и слегка задергалась, имитируя смех, а один из черных глаз ехидно прищурился.

Зал взорвался от смеха. На лбу Густава выступили капли пота, он нервно закрутил головой.

- Эт… Это плохая шутка, Отто, - сбивчиво заговорил Густав, не переставая оглядываться. - Хозяин может подумать, что это правда.

- Да? Извини, не хотел тебе навредить, - Отто даже склонил голову будто сожалея. Затем резко вскинул её и повернул в сторону кулис. - Хозяин! Он же там? - спросила кукла, посмотрев на Густава. На лице Густава отражалось недоумение, и он механически кивнул. - Хозяин, это шутка! У Густава на твою толстую жену даже и не встал бы!

Зал заливался.  Мужики ржали во все горло, женщины, что попроще, не отставали; лишь те, что мнили себя более-менее порядочными, стыдливо укрывались в платки или отворачивали лица, но тоже не могли сдержать смешков.

Густав почувствовал, как ледяная струйка пота скатилась по виску. Его пальцы, державшие Отто, побелели от напряжения. Эта шутка наверняка была за гранью. Хозяин за кулисами обязательно взбесится и, конечно, накинется на него после выступления... Но больше всего пугало то, что это были не его слова! Он с самого начала выступления не сказал ни слова за Отто. После первой фразы он решил, что забылся из-за вчерашней попойки, и механически выдал дерзкий ответ, но вторую, заготовленную им, он произнести не успел - Отто вновь заговорил сам. Тогда Густав подумал, что кто-то из труппы подшучивает над ним; наверняка, кто-то из карликов — скрипучий голос, которым говорил Отто, явно принадлежал одному из этих недомерков.

- Заткнись! - прошипел Густав, повернув голову так, чтобы слышно было за кулисами.

Отто громко щелкнул деревянной челюстью.

- Ой, прости, друг! - голос куклы звенел фальшивой сладостью. - Не хотел тебя злить. Просто скучно стало. От этих унылых рож… - Он снова повернул голову к залу, и его черные глаза-бусины будто остановились на группе женщин у первого ряда. Смешки в зале поутихли. - …как от тех детишек, что ты закапывал в лесу за городом. Помнишь, Густав? Рыжий мальчуган, тот, что все кричал? Ты ведь и ему говорил «заткнись»? Он не заткнулся, тогда ты его заставил, а мне достались эти замечательные волосы.

Смех в зале оборвался так резко, будто кто-то перерезал горло самому звуку. На смену ему пришла гробовая, давящая тишина. Густав застыл, глядя на куклу с немым ужасом. Его лицо стало цвета мокрой глины.

Густав попытался встать, но ноги не слушались. Отто словно стал в десятки раз тяжелее и придавил его к стулу. Он попытался выдернуть руку из рукава на спине куклы, но её будто сковало капканом.

- П… Простите, - выдавил он, обращаясь к залу. - Простите, я немного перебрал. Расходитесь. Представление окончено. Извините. Я верну всем деньги за билеты. За всё представление.

Зал молчал. Люди переглядывались; на некоторых лицах еще висели застывшие улыбки, постепенно меняясь на недоумевающие гримасы.

- Эээ, нет, приятель, - прошипел Отто, и его голос вдруг потерял всю бутафорскую картавость, став низким, металлическим и безжалостным. - Эти люди заплатили деньги, и они хотят шоу. И есть у меня ощущение, что сегодня они его получат. Даже, наверняка, поучаствуют.

Голова куклы резко повернулась в зал, а в черных глазах, ставших невероятно живыми, сверкнули красные огоньки.

- Ну что ж... Никто не помнит рыжего Томаса? Обидно. Ему обидно сейчас, не так уж много времени прошло. Сколько? - Отто обращался к Густаву. Тот молчал, обливаясь потом. - Ты тоже не помнишь? Да ладно, все ты помнишь. Цирк только приехал, мальчишка шлялся между вагончиков, наверное, хотел что-то спереть; ты запугал его, грозился сдать хозяину, а потом отвел в свой вагончик и задушил.

Густав не мог пошевелиться. В толпе нарастал гул голосов, больше никаких улыбок. Люди не понимали, что происходит. «Это такая затянувшаяся шутка. Не может же и кукла вправду сама говорить».

- Ну ладно, - продолжал Отто. - Мальчишка наверняка был беспризорником, а вот голубоглазую Эмми точно кто-то да вспомнит. Тем более, было-то вот на днях.

На этих словах кукла подняла свои маленькие руки. Глаза Густава округлились еще больше - у куклы не было механизма управления руками.

- О, Эмми, она была красоткой. Ты схватил её, заткнул рот её же чепчиком, изнасиловал, а затем перерезал горло. Конечно, зачем тебе старая, толстая жена хозяина. Ты же сохранил чепчик голубоглазой Эмми, чтобы вспоминать, как она просила тебя не убивать, больной ублюдок.

Отто запустил свою маленькую ручонку за полу сюртука Густава, вытащил скомканный кусок белой окровавленной кружевной ткани с голубой каймой и бросил на землю, к ногам людей, стоявших в первом ряду.

В первые секунды никто не двигался. Люди были парализованы чудовищностью услышанного. Они смотрели на бледного, трясущегося кукловода и на его уродливую куклу, изрыгающую леденящие душу признания.

И вдруг в середине началось движение. Кто-то пробирался с задних рядов, раздвигая людей; и, посторонив двух пузатых мужчин во фраках, меж ними протиснулась худая невысокая женщина. Доли секунды она смотрела под ноги, наконец заметив брошенный Отто окровавленный чепец, охнула; ноги её подкосились, здоровяки во фраках успели подхватить её под руки, не дав осесть на землю. И в этот миг шатер наполнил протяжный, полный горя вой, заглушая все остальные крики.

- Неееееет! - рыдала женщина, её голос был похож на звук рвущегося металла. - Неееет! Эмми! Это её… Но… Но она уехала погостить к сестре. Неееет! Не может быть! Моя Эмми! Ты же не забрал мою Эмми?!

Лицо Густава исказил страх. Он не произносил ни слова, он пытался встать, но его ноги словно приклеились к полу, а руки - к туловищу; он мог только дергаться и раскачиваться.

- О, еще как забрал! - ответила за него кукла. - И не только её. Колеса повозок нашего цирка смазаны кровью невинных жертв нашего милого Густава.

Тишина взорвалась. Тихая, скучающая толпа в одно мгновение превратилась в единый, рычащий организм. Мужчины с искаженными яростью лицами рванулись к сцене. В их глазах горел огонь праведной мести, смешанной с животным ужасом.

Густав раскачивался на стуле все сильнее, но так и не смог подняться. Пытаясь остановить толпу, он начал кричать.

- Нет! Она лжёт! Кукла врёт! Это не я! - завопил Густав, но его голос потонул в рёве толпы.

Но толпу было не остановить. На сцену уже тянулись десятки рук. Грубые, мозолистые ладони, пропахшие потом, табаком и яростью, цеплялись за полы сюртука, за волосы, за лицо. Они стянули его со сцены вместе со стулом и куклой. Удары посыпались на него градом, тупые, тяжелые. В ход пошли окованные железом башмаки.

Шатер заколыхался. Снаружи было похоже, что внутри бушует ураган. В грохоте ревущих голосов можно было различить наиболее громкие выкрики.

- Вешай его!
- На дерево!
- Отдайте мне его! Я его сам!

Полы шатра дернулись, и толпа хлынула наружу длинной черной змеей, которая несла «во рту» окровавленное, барахтающееся тело Густава. Его выволокли и бросили на грязную дорогу прямо в лужу. Рот Густава был порван, глаз вывалился из глазницы, одна рука была сломана, второй он кое-как мог шевелить и даже пытался ползти, но смог лишь повернуть голову, чтобы не захлебнуться в грязной луже.

Кто-то принес веревку. Умелые крестьянские пальцы быстро смастерили петлю, накинули на шею барахтающемуся в луже Густаву и потащили к стоявшему поодаль высокому дереву. Перекинув конец веревки через крепкую ветку, два дюжих здоровяка потянули, поднимая трясущегося ногами Густава над землей. Руки он поднять не мог, лишь хрипел, брызжа кровавой пеной. Из толпы полетели ветки и камни, разбивая и без того поломанные кости.

Когда Густав перестал дергаться, а ноги и руки безжизненно повисли, здоровяки отпустили конец веревки, и его тело гулко грохнулось на землю. Камни еще некоторое время летели в окровавленный труп, но вскоре словно кто-то невидимый отдал приказ, и злые лица повернулись в направлении к шатру. Не сговариваясь, толпа хлынула обратно и ворвалась в шатер, где проходило представление.

Антрепренер почувствовал, что добром это не кончится, и уже давно унёс ноги не только из шатра, но и с территории цирка, не предупредив ни труппу, ни даже свою жену. Поэтому, за исключением обезумевшей матери Эмми,  которая все еще рыдала в углу теребя в руках окровавленный чепчик, в шатре никого не было. 

Лишь на опустевшей сцене, в луже крови и обломках стула, лежала помятая и порванная кукла Отто. Застывшая улыбка на её деревянных губах казалась теперь не злой, а безмерно, космически довольной. Один черный глаз, подмигнув последний раз, медленно закрылся.