Тель-Сабанский вояж. Часть вторая⁠⁠

Я знаю, о чём ты думаешь.

Не так давно, перечитывая первую главу, я поймал себя на мысли, что всё ранее мною сказанное отдавало каким-то странным оттенком бреда, несопоставимого хоть с какой-то правдой. Вполне вероятно, что для меня тогда подобные текста были попыткой выплеснуть все накопившиеся внутри меня противоречия. Может, даже тогда я еще не вырос настолько, чтобы отказаться от большей части эмоций, связанных с тем или иным моментом моей неудачной карьеры как личности. Ну или как игры в личность, кто тут попробует разобраться…

Может, этот текст придется описывать еще более сухо, может – не выйдет такого. Просто желаю высказать, что прежняя сентиментальность довела меня до желания создать машину времени и отправиться к себе прошлому, чтобы выбить из него всё ванильное дерьмо.

Того самого Аякса мне хотелось бы избить как следует, при этом активно матерясь, дабы донести до него всего лишь одну мысль – все эти чувства не стоят того, чтобы показывать их на людях. Это выглядит жалко, смехоподобно, да и в целом не то зрелище, коего требует достопочтенная публика. С другой же стороны, я бы с удовольствием пожал ему руку в знак уважения… потому что уж больно мне понравилась та ироничность, с которой подавалась большая часть информации.

Всегда бы так. Жаль, что будущий Аякс несколько утерял возможность дарить людям улыбку своими шутками в пользу Артемиды. Возможно, так даже лучше. Каждому – свое. Богу – богово, кесарю – кесарево, Аяксу – ассоциации с Тартальей, Артемиде – грязные шутки про дотеров и родительские отношения.

Впрочем, довольно этих похабных попыток в себя прошлого.

Шесть было выстрелов или только пять?

В ложных воспоминаниях Салливана данная локация всегда представляется типичной пустыней. Та, где в вечном зените застыло беспощадное солнце, что с каким-то садистским рвением выжигает всё в пределах досягаемости его лучей по мере своих возможностей. За многие километры путей твоими верными спутниками станут лишь неисчислимые барханы, с которых неуклюже осыпается под дуновениями редкого ветра песок. И, конечно, сам песок. Такой же бледный, как и не выходивший из дома всё лето турист, и искрящий, словно снег на полуденном солнце.

Это, конечно, неправда.

Во многих моментах, конечно, но, к сожалению, огромному сожалению – не во всех.

У самой границы Тель-Сабана, переходящей в редкие тропические леса, где-то поодаль от береговой линии, непоследовательно и непостоянно соединяющей спокойное, бесконечное море и сушу, большей частью состоящей из засушливых пустынь, стоял огромный двухкилометровый маяк. Прекрасное место, чтобы развеять перед собой страх высоты или же усугубить его, возведя в абсолют.

Отделанный великолепным серым мрамором, он был огромен что в высоту, что в площадь – полагаю, что там можно было вполне вольготно жить, устроив себе абсолютно все удобства. Даже лифт был – кому в голову взбрело бы все два километра подниматься по обычной лестнице?!

Пронзительный голубоватый свет маяка был прекрасно виден и днем, и ночью. Признаться честно, поначалу он меня сильно раздражал – но ориентиром служил великолепным.

Для ада, на самом-то деле, в Тель-Сабане было слишком прохладно. Солнце уступило место для других, более живописных и жизнеутверждающих пейзажей – темное ночное небо с великолепной россыпью звезд, словно кто-то ленивый пытался положить на корочку из темного шоколада немного сахара прямо из сахарницы, но не прошел проверку на ловкость и случайно вывалил туда всё, а потом с грязной руганью пытался убрать лишнее. Просто я эту конструкцию сюда вставил не просто так – от сияния далеких звёзд можно было натурально ослепнуть и потерять голову. Если ваш взгляд и можно делить на какие-то небольшие доли, то в каждой было бы как минимум четыре таких светила.

Мало того, что все эти потерянные во Вселенной кем-то рассеянным – а не один ли это человек?! – блестяшки так и норовили приковать к себе взгляд навечно, так еще и где-то с запада пылала Андромеда.

Луны, конечно же, не было – она бы испортила весь этот великолепный вид. Да и без неё в пустыне было достаточно светло, чтобы можно было идти, не навернувшись об какую-то пустоту.

Один сплошной алый песок, с шипением выдавливающий из тебя жизненные силы. Перевалы, скаты, барханы – и ничего больше. И никого больше.

На самом деле Тель-Сабан был абсолютно скучной локацией. Настолько, что за примерно всё время хождения туда-обратно мы не видели на своем пути абсолютно ничего иного. Просто вот настолько всё остопиздело - вы бы знали. Еще на этапе создания вондера Ариадну-Пандору никто не удосужился спросить, зачем она сделала настолько пустую локацию в своем уголке. В то время вопрос этот из моих уст прозвучал раз, наверное, тридцать… не могу сказать точно – я не вел подсчетов, да и в один момент бы, полагаю, сбился и потерялся в догадках.

Но в одном я могу быть уверен точно – Пандору этими вопросами я заебал вусмерть вплоть до того, что в один момент на мои стенания просто перестали отвечать. Впрочем, её злость на меня в те моменты можно было понять.

Честно говоря, в этой суматохе я и сам потерял им счёт.

Она вообще хотела пойти сюда одна, а я навязался за ней и шел хвостом, то и дело отвлекая от мыслей, которыми так полна голова, предвкушающая скорый отвал всех электрических связей. Тогда бы уже затихло всё – и шум в голове, и какая-либо жизнь.

Я мешал ей уединиться. И признаюсь, что делал это намеренно – мне хотелось поддержать её на этом трудном пути как минимум, и отговорить от подобного решения – как максимум. В этом как раз и состоял мой небольшой план, который я не успел обдумать или как-то отладить, чтобы действовать наверняка и правильно с самого начала. Пришлось импровизировать. Вышло неплохо – но всё-таки я иногда терялся в панике, понимая, что один не справлюсь.

Моя старшая сестра поведала мне многое. Было там и что-то крайне личное, я не рискну здесь оглашать, даже если бы она лично дала добро, и просто мысли обо всём, что беспокоило в предыдущие дни.

Мы во многом тогда сошлись во мнениях – как минимум в понимании, что в один прекрасный момент столь любимая семьей Вайлет самурайская логика духа «если ты в чем-то провалился, то искупи свой позор кровью» ни к чему хорошему не приведет.

Достаточно медленно, хоть и зачастую в правильном направлении, её уверенность в собственной правоте шаталась. Я пытался как можно более аккуратно навязать ей мысль, что даже наиболее непростительные поступки возможно искупить так или иначе словом и делом, только если они созидательные, а не направлены на чью-то деструкцию.

Дни проходили за днем, темы разговоров сменяли друг друга одна за одной. Временами от сестры было слышны полные раскаяния за содеянное слова. И, конечно, сожаление – за то, что она сделала тогда, и то, что делает сейчас, по факту просто бросая семью. В эти моменты мне только и оставалось, что подбадривать её и уверять, что так оно на самом деле и есть. Иногда получалось. Иногда – не слишком.

В это же время не забывали размышлять и о том, что произошло со мной. Фактически, мы пришли к одинаковым с Пандорой выводам – пришлось признать, что и я поступил не лучше. Был ли прок от того, что человек, считающий себя бесполезным искренне, со всей широтой души, неуклюже пытался поддерживать родного человека – то был вопрос десятый. Потому что тогда было важно не то, справлюсь ли я с психологической поддержкой, а просто мое наличие здесь.

Тогда казалось иначе. Я пытался найти оправдание своему поведению и поступкам, которые совершил незадолго до ухода в пустыню, и даже смог выстроить более-менее четкую схему, что позволила бы меня оправдать в чьих-то глазах. Была с этим, правда, одна беда – у меня на самом деле не было никакого нормального повода поступать именно таким образом.

Я просто был трусом, который не смог принять собственный крах, и потому решил сбежать с позором. Полагаю, что больше никаких оправданий для себя я слышать не желал.

Так или иначе, желание повернуть обратно, к маяку, росло с каждым днем. Тогда я еще не знал, что мы уже две недели как отсутствуем дома.

И уж тем более я был удивлен, однажды услышав где-то за холмом рёв мотора.