Сытый тлен⁠⁠

В глухой, непролазной чащобе жил волк. Шерсть его была черна, как вороново крыло, и скрывала старые шрамы — следы жестоких схваток, превративших его в лесного цербера. Но глаза его горели мудрым, пронзительным светом: они были зелены, словно молодая трава, упрямо тянущаяся к небу сквозь камни.

Его жизнью была боль. Блохи грызли его по ночам, не давая сомкнуть глаз, и он выл на луну, проклиная свою участь. Днем его гнал вперед голод. Желудок требовал жертвы, и волк, словно механизм на тугих шарнирах, бросался в атаку на любого врага, каким бы неприступным тот ни казался.

Однажды ветер принес новый, незнакомый запах. Волк пошел по следу и вышел к землям, где не ступала лапа его предков. Там, на зеленом холме у дома, мирно паслось стадо овец. Хищник подошел вплотную, но овцы даже не подняли голов. Они продолжали заведенно щипать траву.

Вскипев от ярости, волк повалил одну, растерзал её в клочья, не оставив ни грамма плоти. Но стадо не шелохнулось. Остальные овцы жевали свою траву, будто их сородича никогда и не было. Волк заглянул в их глаза и отшатнулся. Там был лишь тлен. Пустота. Атрофия воли.

Его скрутило от отвращения. Он не смог удержать это внутри. Волка вырвало — черное, бесформенное месиво из мертвой, безвкусной плоти упало на траву. Ближайшая овца тут же подошла и начала жадно заглатывать то, что осталось от её брата. За ней потянулись остальные. Давясь и толкаясь, они доели всё до капли, сплюнули сухие комки шерсти и… продолжили мирно щипать траву.

Морда волка скривилась. Рык отвращения вырвался из глотки, пытаясь докричаться до их сущности, но стадо молчало.

Волк мгновенно состарился. Шерсть его стала ещё чернее, будто впитав мрак этого места, а старые раны закровоточили с новой силой. Только глаза его остались прежними — зелеными и горящими.

Он развернулся и побрел обратно в свою чащобу — страдать от блох, голодать и выть на луну. Лучше боль живого существа, чем такая сытость.