Сто процентов⁠⁠

Море дышало тяжело, по-стариковски, выкатывая на мокрую гальку свинцовые валы. На старом, просоленном до самого нутра волнорезе сидели двое. Ветер трепал их седые, давно не стриженные волосы, но они не отворачивались от стылого ветра.

— Внук надысь машину купил, — нарушил тягучую тишину Макарыч, кутаясь в потертый флотский бушлат. — Электрическую. Хвастался, шельмец: в паспорте, говорит, прописано, что на одном заряде тыщу кэ-мэ отмахать может. Чудо техники.

Степан, щурясь на горизонт сквозь толстые линзы очков, сухо усмехнулся:

— На заборе тоже, Макарыч, много чего прописано. Тыщу она пройдет, если ее по паркету катить, по теплому ветерку да под горочку. А ты загони ее в нашу февральскую хлябь. Да против вьюги. Да нагрузи полный багажник чугунных батарей. Да печку вруби на всю катушку, чтоб сопли к рулю не примерзли. Сколько она тогда протянет? Дай бог, верст двести, и издохнет в сугробе.

Макарыч кивнул, достал папиросу, долго разминал ее узловатыми пальцами.

— Вот я смотрю на нас с тобой, Степа, на поколение наше выкошенное, на молодых смотрю... И сдается мне, что человек — он в точности как эта новомодная батарея.

Степан повернул к нему лицо, испещренное глубокими, как корабельные шрамы, морщинами, и приготовился слушать.

— Нам ведь при рождении в невидимом паспорте тоже щедро отмеряют, — продолжил Макарыч, чиркая спичкой, укрытой в ладонях от ветра. — Пишут запас хода: до ста лет, мол, запрограммирован. Здоровье богатырское, потенциал безбрежный, амбиций на тысячу километров пути. Смотришь на юнца — ну чистый аккумулятор прямо с конвейера. Светится весь, искрит. А потом этот юнец выкатывается на трассу жизни.

— И трасса эта, как водится, не асфальтированная, — глухо вставил Степан.

— Именно. И дело тут не в том, что человек гнилой попался, слабый или, как нынче модно гутарить, «сломался». Просто мы друг друга судим по идеальным заводским характеристикам, а надо бы — по суровым условиям эксплуатации.

Макарыч затянулся, выпустил сизый дым, который тут же подхватило и унесло в море.

— Один катится по теплому побережью: ни тебе перегруза, ни встречного шквала. Должность по наследству, счет в банке, здоровье как у вола. Он свои тысячу километров выкатает, еще и внукам останется. А другой рождается прямо в экзистенциальную мерзлоту. И прет против ледяного ветра.

— С включенной печкой, — кивнул Степан, не отрывая взгляда от почерневшей воды.

— Обязательно с печкой! — с жаром подтвердил Макарыч. — Потому что если не включишь печку ответственности, если не будешь жечь нутро тревогой за детей, долгами, ипотеками, мыслями о больной матери — ты просто замерзнешь наглухо, душа заледенеет. Вот он и едет, кочегарит. Обогревает собой этот проклятый салон, тянет на себе перегруз чужих проблем, вкалывает на трех работах, глотает валидол и улыбается через силу. Ресурс улетает со свистом. Энергия выгорает не на триумфальное движение вперед, а на то, чтобы просто не дать дуба от этого вселенского сквозняка.

Чайка с пронзительным криком спикировала к воде и тут же взмыла вверх, не найдя добычи.

— И вот дотягивает такой человек до своих сорока или пятидесяти, — голос Макарыча стал тихим, почти сливаясь с шумом прибоя. — Останавливается. Батарея на нуле. Инфаркт, инсульт или просто пустые, выцветшие добела глаза. А мимо едут сытые эксперты в теплых салонах и цокают языками: «Надо же, как рано сошел с дистанции. Слабак. Не реализовал потенциал. Выгорел. В паспорте же тысяча километров была обещана!».

Степан тяжело вздохнул, поглубже втянул шею в воротник драпового пальто.

— Прав ты, Макарыч. Ох, как прав. Нельзя людей мерить линейкой из идеального мира. Мы всё ищем в ближнем изъян, червоточину, всё думаем, где он свернул не туда, почему не дотянул. А надо бы просто снять шапку, посмотреть человеку в глаза и спросить: «По какому же морозу тебя, брат, жизнь гнала, что ты так быстро истратился?».

Они снова замолчали. Море продолжало равнодушно катить свои тяжелые валы, перемалывая в песок и камни, и человеческие надежды, и невидимые паспорта с их невыполнимыми гарантиями.