Скатерть-самобранка⁠⁠

Посвящается всем, кто не хочет никого убивать

1.

Демонстрация проходила в пятом павильоне ВДНХ, том самом, где раньше показывали достижения мясомолочной промышленности. Теперь там стоял длинный стол, накрытый белоснежной льняной скатертью с вышитыми по краям красными петухами и цветами василька. За столом сидела государственная комиссия в полном составе: тучные мужчины в тесных пиджаках, дамы с прическами-башнями, военные с орденскими планками. Пахло одеколоном «Шипр», мятными конфетами «Взлетная» и тревогой.

Петр Иванович Горохов, кандидат технических наук, сотрудник закрытого НИИ «Пищепроммагия», стоял возле стола, нервно теребя край своего халата. Он был маленький, сутулый, с седыми волосами, торчащими в разные стороны, словно антенны, ловящие сигналы иных миров. Перед комиссией лежал протокол испытаний и пачка сигарет «Беломорканал», которую председатель, товарищ Зарубин, нервно постукивал по столу.

— Ну-с, Петр Иванович, — прогудел Зарубин, закуривая. — Давайте вашу... как ее... скатерть-самобранку. Сказки нам рассказывать будете или дело покажете?

Горохов кивнул, вытер пот со лба и громко, словно читая молитву, произнес:

— Скатерть-самобранка, развернись! Яви нам яства земные и небесные, дабы насытить тела и души присутствующих!

Ткань дрогнула. По залу прошел легкий электрический треск, запахло озоном и свежеиспеченным хлебом. Скатерть пошла волнами, как поверхность озера, в которое бросили камень, и вдруг на ней, прямо из ниоткуда, стали появляться блюда. Сначала возник серебряный поднос с горкой черной икры, переливающейся матовым блеском. Рядом материализовалась фарфоровая супница с дымящимся борщом, в котором плавали крупные куски говядины и сметанные острова. За ними последовали жареные поросята с хрустящей кожицей, истекающие соком; заливная осетрина, подрагивающая янтарным желе; салат оливье, заправленный майонезом с желтками перепелиных яиц; пироги с визигой, грибами и мясом; блины с медом и сметаной; графины с водкой, квасом и морсом.

Комиссия замерла. Зарубин медленно стряхнул пепел, не донеся сигарету до пепельницы. Военный с орденом Ленина на груди, генерал-майор Хлебников, первым нарушил молчание:

— Это что же, товарищи... никакого подвоха? Никакой химии?

— Абсолютно органические продукты, товарищ генерал, — торопливо заговорил Горохов, заглядывая в свои записи. — Технология основана на принципе материализации архетипических образов пищи из ноосферного поля коллективного бессознательного. Скатерть считывает кулинарные матрицы, хранящиеся в памяти человечества, и преобразует их в физическую материю посредством нуль-транспортировки протонов из вакуума. Проще говоря, она берет идею еды и делает ее настоящей.

— Идею... еды... — протянул Зарубин, подцепляя ложкой икру. — А ну, попробуем.

Он отправил ложку в рот, пожевал, и лицо его расплылось в блаженной улыбке. Икра лопнула на языке соленым морским вкусом, напомнив детство, рыбалку на Волге и утренний туман над рекой. За ним потянулись остальные. Члены комиссии ели жадно, чавкая, облизывая пальцы, вытирая жирные губы белоснежными салфетками, которые тоже появлялись из скатерти по первому требованию. Водка лилась рекой. Генерал Хлебников, вгрызаясь в поросячью ножку, мычал что-то одобрительное.

Через час, когда на столе не осталось ни крошки, а посуда сама собой растворилась в воздухе, Зарубин закурил новую сигарету и, глядя на Горохова осоловевшими глазами, изрек:

— Значит, так, Петр Иванович. Поздравляю. С сегодняшнего дня вся страна переходит на скатерть-самобранку. Животноводство, птицеводство, рыболовство — все закрываем. Хватит кровь проливать. Коммунизм — это не только советская власть и электрификация, но и полное освобождение от убийства братьев наших меньших. Готовьте приказ.

2.

Мария Павловна проснулась в семь утра от звонка будильника и привычного запаха кофе, доносившегося из кухни. Она улыбнулась, потянулась и, накинув халат, прошла в столовую. Там, на дубовом столе красного дерева, уже красовалась скатерть-самобранка, которую семья получила по государственной программе «Сытая Россия» три года назад. Скатерть была точно такой же, как на ВДНХ, только с персонализированной вышивкой: инициалами владельцев и датой выдачи.

Сегодня скатерть приготовила завтрак по заказу мужа, Сергея Николаевича, ветерана труда и бывшего скотника, а ныне охранника в Музее истории мясной промышленности. Он любил плотно поесть с утра. На столе дымилась яичница из десяти яиц с колбасой «Докторская», гора бутербродов с маслом и красной рыбой, миска творога со сметаной и сахаром, свежие булочки с корицей и большой кофейник с черным, как деготь, кофе. Сергей Николаевич уже сидел за столом и, тщательно пережевывая колбасу, читал газету «Правда».

— Доброе утро, Машенька, — пробасил он. — Слыхала? На заседании Политбюро приняли решение полностью запретить охоту. Теперь ни пуха ни пера, в прямом смысле. А леса отдадут под заповедники. Говорят, медведи уже совсем обнаглели, в города заходят, жрать просят. Приходится им тоже скатерти выдавать.

— И слава Богу, Сережа, — ответила Мария Павловна, наливая себе кофе. — Хоть зверье отдохнет от человека. А то ведь раньше что творили? Кровь, кишки, шкуры... Мне мама рассказывала, как на бойне быки ревели. Я рада, что наши дети этого не увидят.

Их сын, десятиклассник Ваня, вошел на кухню, зевая и почесывая живот. Он заказал у скатерти свой любимый завтрак: гамбургер с котлетой из мраморной говядины, картошку фри и молочный коктейль. Скатерть исправно выдала требуемое, добавив от себя еще и пачку жевательной резинки «Турбо» с вкладышем-динозавром.

— Пап, а правда, что раньше людей ели? — спросил Ваня, вгрызаясь в гамбургер.

— В каком смысле — ели? — Сергей Николаевич отложил газету.

— Ну, в школе учительница говорила, что до появления скатерти был такой... голод. И люди друг друга ели. Называлось «людоедство». Это правда?

Сергей Николаевич тяжело вздохнул, отпил кофе и посмотрел в окно, где за стеклом зеленел сквер с памятником Неизвестному Теленку.

— Правда, Ваня. До скатерти люди убивали и ели не только животных, но и друг друга. Особенно в блокаду. Это было страшное время. Время страданий.

— А почему они страдали? — не унимался Ваня.

— Потому что не было у них скатерти, — просто ответил Сергей Николаевич. — Теперь-то все иначе. Теперь у нас изобилие. Ешь — не хочу.

Мария Павловна перекрестилась и прошептала: «Слава тебе, Господи, за скатерть-самобранку».

3.

Гаввах-ферма № 7 располагалась в бывшем корпусе НИИ «Мясомолпром», глубоко под землей, под фундаментом старых холодильных камер. Вход в нее был замаскирован под склад бракованных консервов «Завтрак туриста». Сюда не доходили лучи солнца, зато в изобилии текли потоки человеческого страдания — ценнейшего энергетического ресурса, который на протяжении тысячелетий питал истинных хозяев этого мира.

Начальник смены Глеб Рыжий, коренастый мужчина с багровым лицом и маслянистыми глазами, сидел в операторской, просматривая сводки за последний квартал. Цифры падали. Гаввах, измерявшийся в единицах «стоно-часов», неуклонно стремился к нулю. Еще год назад ферма выдавала стабильные двести-триста мегастоно в сутки, а теперь — жалкие двадцать-тридцать.

— Что за хуйня, Кузьмич? — обратился Рыжий к старшему оператору, сухонькому старичку в очках-велосипедах. — Почему такой недобор? Где страдания? Где боль? Где ужас бытия?

Кузьмич развел руками:

— Так ведь, Глеб Егорыч, люди перестали мучиться. Со скатертями этими проклятыми жизнь-то — малина. Жратвы навалом, работы почти нет, зверей не убивают. Даже войн нет — кому воевать, если все сыты? Вот и нету гавваха. Не из чего его качать.

Рыжий стукнул кулаком по пульту, усеянному тумблерами с надписями «Пытка 1», «Пытка 2», «Унижение», «Экзистенциальный ужас», «Страх смерти». Раньше эти тумблеры включали адские машины в подвалах: конвейеры с иглами, камеры депривации сна, комнаты с зеркалами, где человек видел свои самые постыдные поступки, залы коллективного стыда, где люди стояли голыми и слушали, как зачитывают их тайные мысли. Теперь все это работало вхолостую. Поступавшие на ферму «доноры» — осужденные преступники, бомжи, добровольцы-мазохисты — просто не могли больше страдать на нужном уровне. Их сознания, отравленные сытостью и комфортом, выдавали жалкие крохи гавваха.

— Проклятая скатерть, — прошептал Рыжий. — Кто бы мог подумать, что кусок тряпки погубит тысячелетний промысел.

Он знал, что где-то наверху, за пределами человеческого восприятия, существуют Хозяева. Лучезарные, как их называли посвященные. Именно они питались гаввахом, перерабатывая его в субстанцию вечной жизни и власти. Именно они создали когда-то первых людей как биореакторы по производству страдания. И теперь они оставались без пищи.

Рыжий тяжело вздохнул и приказал включить резервный контур. В камере № 4 заголосил очередной донор, обколотый препаратами, вызывающими видения ада. Но приборы показали лишь слабый всплеск — 0,3 стоно-часа. Жалкие крохи.

4.

Внезапно помещение операторской наполнилось холодным белым светом, не имевшим источника. Рыжий и Кузьмич упали на колени, закрывая глаза руками. Свет пульсировал и словно проникал внутрь черепа, высвечивая самые темные закоулки сознания. Затем свет сгустился в фигуру — высокое, геометрически совершенное существо, сотканное из чистого сияния, с тремя парами крыльев, вращающихся подобно лопастям турбины.

Это был Лучезарный. Один из тех, кому служила гаввах-ферма.

— Встаньте, — раздался голос, звучавший одновременно внутри головы и вовне, как звон тысячи колокольчиков. — Мы пришли, чтобы объявить о закрытии Проекта «Гаввах».

Рыжий поднялся, трясясь мелкой дрожью, и осмелился поднять глаза. Лучезарный висел в воздухе, источая волны блаженства и ужаса. От него пахло озоном, ладаном и чем-то, напоминающим свежий хлеб.

— Как же так, Владыка? — пролепетал Рыжий. — Ведь мы служили вам верой и правдой... Мы добывали гаввах...

— Гаввах больше не нужен, — перебило существо. — Мы перешли на новую диету. Скатерть-самобранка, созданная людьми, стала для нас источником энергии более высокого порядка. Когда человек насыщается без убийства, без страха, без вины, его душа излучает особый вид эманации — назовем это «благодарной сытостью». Эта энергия чище, мощнее и приятнее на вкус, чем грубые флюиды страдания. Мы подсели на нее, как люди когда-то подсели на сахар.

Кузьмич, осмелев, подал голос:

— И что же теперь будет с нами? С фермой?

— Ферма закрывается. Оборудование демонтировать. Доноров отпустить, предварительно стерев им память. Вам, персонал, предлагается выбор: либо ассимиляция в новую реальность с сохранением всех социальных благ, либо — превращение в удобрение для скатертей третьего поколения. Решайте сейчас.

Рыжий и Кузьмич переглянулись. Выбор был очевиден.

— Ассимиляция, — хором ответили они.

— Разумно, — прошелестел Лучезарный. — С сегодняшнего дня вы будете работать в Министерстве Пищевого Изобилия, в отделе контроля качества скатертей. Будете следить, чтобы ни одна скатерть не давала сбоев. От этого зависит наше общее процветание. Помните: голодный человек — потенциальный источник страданий. А страдания нам больше не нужны.

5.

Прошло пять лет. Мир изменился до неузнаваемости. По всей планете раскинулись парки и заповедники, где свободно гуляли миллиарды спасенных животных. Львы лежали рядом с ягнятами, потому что львы тоже получали свои скатерти, выдававшие им синтетическое мясо без убийства. Войны прекратились, границы стерлись, армии были распущены. Люди посвятили себя искусствам, наукам и любви. Гаввах-фермы стали музеями-мемориалами человеческой жестокости; школьники водили туда экскурсии и ужасались, глядя на ржавые орудия пыток.

Петр Иванович Горохов доживал свой век в почете и уважении, окруженный учениками. Его последним изобретением стала Скатерть Духовная, способная материализовывать не только пищу, но и нематериальные блага: покой, радость, вдохновение. Лучезарные лично поблагодарили его, присвоив звание «Спаситель Вселенной». Горохов скромно отказывался, говорил, что просто хотел накормить людей.

Сергей Николаевич и Мария Павловна стали вегетарианцами — не по необходимости, а из этических соображений. Их сын Ваня вырос, женился и завел собственную скатерть с функцией детского питания, вышитой голубыми ангелочками. По вечерам семья собиралась за столом, на котором скатерть являла очередной кулинарный шедевр, и благодарила небо за то, что им не приходится больше никого убивать.

Но самое главное происходило на невидимом уровне. Лучезарные, насытившись энергией благодарной сытости, постепенно сами становились добрее и человечнее. Они перестали быть холодными наблюдателями, питающимися муками, и начали интересоваться культурой, юмором, любовью. Однажды они даже устроили межгалактический фестиваль кулинарии, на котором скатерти-самобранки соревновались в приготовлении самых фантастических блюд. Главный приз — звездную систему Альфа Центавра — выиграла простая русская скатерть с рецептом бабушкиных щей.

Эпилог

Старая гаввах-ферма № 7 стояла пустая и темная, лишь в бывшей операторской горел свет. Там, на ржавом пульте, лежала скатерть-самобранка, оставленная кем-то из последних посетителей. Она автоматически развернулась и явила ужин: гречневую кашу с тушенкой, соленые огурцы и компот из сухофруктов. Запахло домом, уютом, чем-то давно забытым и родным.

В углу, почти невидимый в полумраке, стоял старый механический агрегат для извлечения гавваха — громадная конструкция из игл, трубок и насосов. На его ржавом боку кто-то мелом написал: «Спасибо скатерти за наше счастливое детство!»

Скатерть мигнула, и на ней, рядом с кашей, появилась еще одна строка, вышитая алыми нитками: «Приятного аппетита. И да пребудет с вами сытость».

И люди ели, не убивая. И это было хорошо. И эта скатерть-самобранка действительно всех спасла.