Синдром Алисы⁠⁠

Мне всегда казалось, что обычные вещи становятся жуткими только в определённом контексте. Например, детский смех, который доносится из пустой комнаты, или тиканье часов в заброшенном здании. Но я никогда не думал, что обычная работа архивариуса в Институте исторического наследия может превратить мою жизнь в нескончаемый кошмар. Всё началось с того дня, когда я получил задание разобрать архивы закрытой в девяностые психиатрической лечебницы, которую местные называли просто «Шестёркой» — по номеру корпуса, который возвышался над остальными зданиями комплекса. Мне поручили систематизировать медицинские карты пациентов и истории болезни с 1970 по 1985 годы, составить каталог и отчёт применяемых методиках лечения.

Стопки пожелтевших папок громоздились на металлических стеллажах подвала нашего института, куда их перевезли после ликвидации лечебницы. Запах плесени и старой бумаги заполнял всё пространство, оседая на одежде и волосах. Я проводил в этом хранилище по десять часов в день, методично просматривая каждую историю болезни, делая заметки и фотографируя наиболее интересные случаи. Директор института, Валерий Павлович, недвусмысленно намекнул, что результаты этой работы могут стать основой для моей кандидатской диссертации, а возможно, и для серьёзной монографии о развитии психиатрии в позднем СССР.

В тот день, когда я наткнулся на историю болезни пациентки И.А. Терновской, за окном лил проливной дождь. Капли барабанили по стеклу подвального окна, создавая монотонный успокаивающий шум. Уставший от бесконечных описаний шизофрении и маниакально-депрессивных психозов, я уже собирался закончить на сегодня, когда мой взгляд зацепился за необычный диагноз: «Синдром Алисы (неклассифицированное расстройство восприятия)».

Папка была толще остальных и содержала не только стандартные медицинские записи, но и личный дневник лечащего врача — Михаила Сергеевича Бондарева, а также несколько тетрадей самой пациентки. Я открыл первую страницу истории болезни и погрузился в чтение.

«Терновская Ирина Алексеевна, 1953 г.р. Поступила 17 марта 1978 года с жалобами на прогрессирующие нарушения восприятия размеров окружающих предметов и собственного тела. Пациентка утверждает, что временами ощущает себя аномально большой или маленькой относительно окружения. Предварительный диагноз: микропсия/макропсия (синдром Алисы), возможно на фоне органического поражения мозга. Требуется исключить эпилепсию височной доли».

Я перелистнул страницу. Далее следовали результаты первичного обследования, которые не выявили никаких органических причин расстройства. МРТ в те годы было недоступно, а энцефалограмма показывала лишь незначительные отклонения от нормы. Тем не менее, лечение назначили серьёзное — нейролептики, транквилизаторы и курс электросудорожной терапии.

То, что привлекло моё внимание, были не сухие медицинские данные, а записи из личного дневника доктора Бондарева. Он вёл их параллельно с официальной историей болезни, нарушая, по сути, все протоколы. Первая запись датировалась 20 марта 1978 года.

«Пациентка Терновская представляет исключительный интерес. Её восприятие окружающей реальности нарушено фундаментальным образом, однако сознание остаётся ясным. Она полностью отдаёт себе отчёт в болезненности своих ощущений, что нетипично для психотических состояний. Сегодня во время нашей беседы она внезапно побледнела и начала судорожно хвататься за край стола, утверждая, что комната «расширяется во все стороны», а она сама «сжимается до размеров напёрстка». Приступ длился около трёх минут, после чего восприятие нормализовалось. Примечательно, что во время приступа все её жизненные показатели оставались в норме. Это не похоже на обычный приступ паники или истерию».

Я продолжил чтение, перелистывая страницы дневника. С каждой записью доктор Бондарев всё больше отходил от формального медицинского языка, его заметки становились всё более личными и тревожными. К апрелю он уже писал:

«Не могу отделаться от ощущения, что в случае Терновской мы имеем дело с чем-то, выходящим за рамки известных психиатрических синдромов. Сегодня она рассказала, что во время одного из «эпизодов» видела, как стены палаты становятся прозрачными, а за ними открывается «другое пространство». Она описывала его как «место, где действуют другие законы геометрии», и утверждала, что «оттуда что-то наблюдает за нами». Я бы списал это на бред, если бы не два факта: во-первых, она полностью критична к своим видениям в межприступный период, а во-вторых, медсестра Тамара, дежурившая вчера в отделении, сообщила, что видела, как Терновская во время приступа буквально «исчезла» из поля зрения на несколько секунд, хотя физически не покидала постели. Тамара опытная медсестра, не склонная к фантазиям. Это заставляет меня задуматься…»

Меня охватило нехорошее предчувствие. История становилась всё более странной, выходя далеко за рамки обычного медицинского случая. Я отложил дневник доктора и взял первую тетрадь пациентки. На обложке аккуратным почерком было написано: «И. Терновская. Мои наблюдения».

«17 апреля 1978 г. Доктор Бондарев предложил мне вести записи. Говорит, это может помочь в лечении. Не знаю, что писать. Мои приступы участились, теперь они случаются почти каждый день. Я всё ещё надеюсь, что это какая-то болезнь, которую можно вылечить. Но иногда мне кажется, что я просто вижу то, что другие не могут увидеть.

Во время приступов я чувствую, как пространство вокруг меня теряет стабильность. Сначала предметы начинают плыть, как будто смотришь на них сквозь воду. Потом меняются пропорции. Я могу ощущать себя великаншей, для которой потолок палаты находится на уровне пояса, а могу превратиться в крошечное существо, для которого кровать становится бескрайней равниной. Но самое страшное начинается, когда стены истончаются и становятся прозрачными.

За ними… Я не знаю, как это описать. Это не похоже ни на что в нашем мире. Там нет верха и низа, там углы, которые не могут существовать в трёхмерном пространстве. И там есть что-то живое, но совсем не похожее на нас. Оно замечает меня, когда я заглядываю туда. Я чувствую его внимание, хотя не могу увидеть глаза или что-то, напоминающее лицо. Просто знаю, что оно смотрит. И, кажется, интересуется».

Следующие записи становились всё более тревожными. Терновская описывала, как во время одного из приступов ей удалось не просто увидеть то, что находится за «истончившимися» стенами реальности, но и частично переместиться туда. Она писала об ощущении невероятной свободы и одновременно смертельного ужаса, о том, как её сознание растворялось в этом чуждом пространстве, и о том, как что-то «коснулось» её, оставив след, который она ощущала даже после возвращения.

«20 мая 1978 г. Сегодня я сказала доктору Бондареву, что это уже не приступы. Это… двери. Они открываются всё шире. То, что находится по ту сторону, хочет войти сюда, в наш мир. Оно использует меня как проводника. Я чувствую его присутствие даже между приступами, оно становится частью меня. Доктор увеличил дозу лекарств, но они больше не помогают. Завтра меня ждёт очередной сеанс электросудорожной терапии. Доктор говорит, это должно помочь, но я знаю, что это только разрушит границы ещё сильнее. После каждого сеанса дверь открывается шире».

За окном грянул гром, заставив меня вздрогнуть. Я посмотрел на часы — было уже почти восемь вечера. Институт должен был опустеть, остались только охранники на входе. Я подумал, что стоит закончить на сегодня, собрать материалы и продолжить завтра, но какое-то болезненное любопытство не позволяло оторваться от этой истории.

Я вернулся к дневнику доктора Бондарева. Записи мая и июня 1978 года становились всё более хаотичными. Он описывал странные явления, которые начали происходить вокруг Терновской — перепады температуры в палате, необъяснимые звуки, предметы, меняющие положение. Медперсонал отказывался дежурить в её отделении, ссылаясь на плохое самочувствие и необъяснимую тревогу.

Запись от 18 июня поразила меня больше всего:

«Сегодня я видел это сам. Терновская лежала на кушетке во время нашей сессии, мы обсуждали её последний приступ. Внезапно она замерла на полуслове, её зрачки расширились, и я почувствовал, как температура в кабинете резко упала. Стёкла в шкафах задрожали, как будто от сильного землетрясения. А потом я увидел… искажение. Иначе не могу это назвать. Пространство вокруг Терновской как будто сложилось само в себя, образуя геометрическую фигуру, которая не может существовать в нашем мире. Это длилось всего несколько секунд, но я чётко видел, как её тело частично «ушло» куда-то, оставаясь при этом на кушетке. А потом она закричала, и всё вернулось в норму.

Я врач, учёный. Я не верю в паранормальные явления. Но то, что происходит с Терновской, невозможно объяснить известными науке патологическими процессами. Это что-то иное, для чего у нас нет ни терминов, ни концепций».

Последняя запись в дневнике доктора была датирована 30 июня 1978 года:

«Она исчезла. Просто исчезла из палаты, которая была заперта и под наблюдением. Охрана утверждает, что никто не входил и не выходил. Я должен найти её. Я понимаю, что она там, за гранью. И я, кажется, знаю, как туда попасть. Её записи, описания… Я начинаю видеть то же, что видела она. Это заразно? Или это всегда было здесь, просто мы не замечали? Стены становятся тоньше. Я должен найти её, пока не стало слишком поздно.»

На этом записи обрывались. В истории болезни значилось лишь сухое примечание, сделанное другим почерком: «Пациентка выписана 1 июля 1978 г. в связи с улучшением состояния. Наблюдающий врач М.С. Бондарев переведён в другое отделение».

Я отложил папку. Это была явная ложь. Пациентка не могла быть выписана, она исчезла, а доктор… что случилось с доктором Бондаревым? Я перебрал остальные документы в папке, надеясь найти какие-то дополнительные сведения, но наткнулся лишь на тонкую тетрадь, которую сначала не заметил. Она была вложена между страницами истории болезни и, судя по дате на первой странице, начата Терновской уже после её официальной «выписки».

«3 июля 1978 г. Я не знаю, кто найдёт эти записи и найдёт ли вообще. Я оставлю их там, где меня искали бы, если бы действительно искали. Доктор Бондарев пытался. Он почти нашёл меня, но не понимал, с чем имеет дело. То, что находится за гранью нашей реальности, не поддаётся описанию человеческим языком. Оно не злое и не доброе — оно просто иное и… любопытно.

Я нахожусь сейчас в странном положении. Я не полностью там, но уже и не здесь. Я существую в пограничном состоянии, в месте, которое одновременно является и той и этой реальностью. Я могу видеть обе стороны, могу перемещаться между ними, но с каждым переходом всё труднее возвращаться назад.

Доктор Бондарев сейчас там. Он нашёл способ пройти сквозь истончившуюся грань, но не смог сохранить себя. То, что от него осталось, уже не человек. Я пыталась помочь ему, но он не понимал моих указаний, не мог сориентироваться в пространстве, где верх и низ всего лишь условности.

Я записываю это, потому что чувствую, что граница между мирами становится всё тоньше. Не только для меня, а для всех. То, что начиналось как моя личная болезнь, распространяется, как круги по воде. Я вижу, как реальность истончается в разных местах, как образуются… порталы, за неимением лучшего слова. Пока они малы и нестабильны, но они растут. И через них что-то просачивается в наш мир.

Если вы читаете это, знайте: они уже здесь. Вы можете не видеть их, но они видят вас. Они изучают нас, как мы изучаем муравьёв или бактерий под микроскопом. И я боюсь, что однажды изучение перерастёт в нечто большее».

Следующие страницы содержали числа, формулы, схемы, которые я не мог понять. Казалось, Терновская пыталась математически описать те места, где граница между реальностями наиболее тонка. Среди этих записей я нашёл и адрес того самого института, в подвале которого я сейчас сидел.

Последняя запись была датирована 7 июля 1978 года:

«Я больше не могу удерживаться в этой реальности. Меня тянет туда, где нет ограничений трёхмерного пространства. Но я оставляю эти записи как предупреждение. Точки истончения проявляются как искажения восприятия — синдром Алисы был лишь первым признаком. Потом будут звуки, которые не должны существовать, цвета, которых нет в нашем спектре, углы в зданиях, противоречащие геометрии.

Я не знаю, можно ли остановить этот процесс. Возможно, это естественная эволюция пространства-времени, и наша Вселенная должна соединиться с другими. Но я знаю, что мы не готовы к тому, что придёт оттуда. Не потому, что оно враждебно, нет, просто оно настолько чуждо всему, что мы считаем реальным, что сам контакт может разрушить основы нашего существования. И скоро эта грань исчезнет полностью».

На этом записи обрывались. Я закрыл тетрадь и начал собирать документы, чтобы отложить их для более тщательного изучения завтра, когда заметил что-то странное. Стены архивного помещения словно подёрнулись рябью, как поверхность воды от брошенного камня. Я моргнул, решив, что это просто усталость, но ощущение не исчезло. Более того, я почувствовал лёгкое головокружение и то самое изменение в восприятии размеров, о котором писала Терновская, — потолок внезапно показался невероятно высоким, а стеллажи вытянулись, как в кривом зеркале.

Паника накрыла меня мгновенно. Я бросил папки на стол и поспешил к выходу, но дверь подвала казалась всё дальше и дальше. Пространство вокруг искажалось, как будто кто-то наматывал его на невидимую катушку. Я закрыл глаза, глубоко вдохнул, пытаясь убедить себя, что это просто последствие долгого чтения жуткой истории в полутёмном подвале. Самовнушение, не более того.

Когда я открыл глаза, всё вернулось в норму. Я добрался до двери, вышел в коридор и поднялся на первый этаж. Охранник на входе кивнул мне:

– Засиделись сегодня, Дмитрий Александрович. Уже почти девять.

– Да, работа… – я попытался улыбнуться, но вышло, должно быть, не очень убедительно.

– Всё в порядке? Вы бледный какой-то.

– Просто устал. Завтра продолжу.

Я вышел на улицу. Дождь прекратился, но воздух был влажным и тяжёлым. Направляясь к метро, я не мог отделаться от мысли о записях Терновской. Что, если она не была сумасшедшей? Может, доктор Бондарев действительно увидел то, что не должен был видеть?

На следующий день я вернулся в институт раньше обычного, горя желанием продолжить изучение этой странной истории. Но папки с документами Терновской на столе не оказалось. Я начал искать её на стеллажах, перебирая другие истории болезни, но безуспешно. В конце концов, я обратился к заведующей архивом, пожилой женщине, которая работала здесь, кажется, со времён основания института.

– Любовь Сергеевна, вы не видели папку с историей болезни Терновской? Я работал с ней вчера, оставил на столе…

Она посмотрела на меня с недоумением:

– Какой Терновской? У нас нет истории с такой фамилией.

– Как нет? Ирина Алексеевна Терновская, 1953 года рождения. Лечилась в «Шестёрке» в 1978 году с диагнозом «синдром Алисы».

– Дмитрий Александрович, я лично составляла опись всех документов, переданных нам из лечебницы. Никакой Терновской там не было. И никакого «синдрома Алисы» в советской классификации психиатрических заболеваний не существовало.

Я ушёл, чувствуя себя крайне странно. Неужели я всё это придумал? Но образы были такими яркими, детали настолько чёткими… Я помнил каждое слово из тех записей.

Вечером, вернувшись домой, я решил проверить, существует ли вообще такое расстройство — синдром Алисы. К моему удивлению, информация нашлась легко. Это реальное состояние, также известное как синдром Тодда, при котором человек воспринимает окружающие предметы либо неоправданно большими (макропсия), либо маленькими (микропсия). Названо в честь героини книги Льюиса Кэрролла, которая то увеличивалась, то уменьшалась в размерах. Обычно синдром возникает при мигрени, эпилепсии височной доли, тяжёлого стресса или употреблении психоактивных веществ.

Но дальнейшие поиски информации о пациентке по имени Ирина Терновская или о докторе Бондарев из «Шестёрки» не дали результатов. Как будто эти люди никогда не существовали.

Я почти убедил себя, что всё это было плодом моего воображения, когда через неделю, возвращаясь с работы, заметил что-то странное. Проходя мимо обычной многоэтажки, я вдруг увидел, как одно из окон на третьем этаже словно исказилось, образуя невозможную геометрическую форму. Это длилось всего мгновение, но я чётко видел, как пространство вокруг окна сложилось само в себя, точно так, как описывал доктор Бондарев.

Я остановился, глядя на совершенно обычное теперь окно. Случайность? Игра света? Или первый признак того, что границы между реальностями действительно истончаются?

С того дня я начал замечать и другие странности — мимолётные искажения пространства, моменты, когда восприятие размеров предметов внезапно менялось, движения на периферии зрения. Каждый раз это длилось не дольше секунды, но частота таких эпизодов увеличивалась.

Я пытался найти рациональное объяснение. Может быть, у меня развивается то же расстройство, что было у Терновской? Но все медицинские обследования не выявили никаких отклонений. Может быть, это психологическая реакция на прочитанную историю? Но почему тогда я продолжаю видеть эти искажения, даже когда не думаю о ней?

Последнее, что я видел сегодня утром, выходя из дома, — собственное отражение в зеркале лифта, которое на мгновение изменилось, показывая меня в пространстве с искажённой геометрией, где углы не складывались в привычные 90 или 180 градусов. И за моей спиной было что-то — нечто, не имеющее формы в нашем понимании этого слова, но определённо живое и наблюдающее.

Я пишу это сейчас, сидя в своей квартире, глядя на стены, которые иногда кажутся мне странно тонкими, почти прозрачными. Я не знаю, действительно ли существовала Ирина Терновская, или это была лишь история, созданная моим перегруженным работой мозгом. Но я знаю, что вижу то же, что видела она. И с каждым днём граница между реальностями становится всё тоньше.

***

Эти записи были обнаружены в квартире Дмитрия Александровича Андропова после того, как он перестал появляться на работе и выходить на связь с родственниками. Квартира была не заперта, все его вещи были на своих местах, признаки борьбы отсутствовали. Тем не менее, следов пребывания Дмитрия Александровича обнаружить не удалось.