Шэрруум. Империя костей (очередное рабочее название)⁠⁠

Глава 1. Мертвых - в Бездну

Глава 2. Мечты во тьме

Глава 3. Гора не терпит лени

– Услышьте, кто может слышать! Слушайте, кто здесь! Передайте всем!

Лорды-правители города Триврата установили. От сего дня долговая отработка для всех, не относящихся к высшему сословию, вместо одного поколения, как было раньше, переходит на два поколения назад и на два поколения вперёд. Это значит, что сейчас вы отрабатываете долг не только деда, но и прадеда и пра-прадеда.

Дальше! Если вы не успеваете в срок отработать долг, то обязательство переходит на вашего сына или дочь, а также их детей.

Дальше! Долговая отработка переходит не на одного из детей, а разделяется поровну на всех отпрысков. Сиречь, больше детей, быстрее отработка, меньше сумма.

Дальше! В случае самовольного оставления места долговой отработки, сиречь побега, работник будет казнён на месте без суда. Всем жителям Триврата, честно отработавшим долг, гарантируется свобода и верительная грамота, се подтверждающая.

Услышьте и передайте остальным!

***

Муравейник пришёл в норму только через три дня. Восстановили, как могли, палаточный городок. Вновь наладили работу в выработках. Каждое утро встречали лекаря. Только Али так и не выходила из шатра Старшего, будто боялась, что погромщики вернутся в любой момент.

По утрам лагерь принимал бочку с водой. Сперва её доставляли в дом над входом в Муравейник, затем откидывали мощную створку в полу и спускали вниз, старателям.

В детстве Арк любил смотреть, как спускали бочку. Сейчас – наравне с другими мужчинами поддерживал её снизу, упираясь всем телом, чтобы та не покатилась по сходням. Тягачи через створку травили помалу верёвки.

Этот ежеутренний ритуал, казалось, будет вечен. И шахтёры, неумытые спросонок, зевающие, в тот момент были для него самыми близкими. И чистыми. Именно по утрам, считал Арк, люди чище всего, потому что ещё не успели запачкаться.

– Так, подставляйте чашки-ведра! – громыхал Окс на весь Муравейник. – Гора не терпит лени.

Как Старший старателей он всем разливал поровну, и обычно Али помогала ему. Люди выстраивались длинной цепочкой кто с чем, чтобы получить свою порцию, затем разбегались по лагерю, как муравьи, а после шли работать. Мылись каждый вечер. Под умывальню выделили закуток в дальнем от входа в Муравейник углу, где имелись сливы для воды. Там вечно стоял запах сырости, но не было ни плесени, ни смрада нечистот. В какие глубины вели дыры в полу, не ведали даже старожилы Шахты.

– Эй, мыло у кого осталось?

– Не дам, Тэл, всяко бесполезно! Как тогда зайчика поймал, так теперь не отмоешься.

– Ой, пошла ты! Дерьмо отмоется, совесть – нет, – беззлобно отвечал головной Тэл. – А ты и так никому не даёшь.

– Может, я себя для мужа берегу?

– А как же я, ну?

– Х-ха! Тебя, Имп, я люблю как брата.

Вокруг захохотали. Мылись все вместе – смеялись, бранились, но плескаться себе не позволяли, так как вода в Триврате всегда считалась ценностью. И если в самом Городе-в-горе добыть пресную воду для питья было проще, то здесь, под горой, она ценилась в двойне.

– И что? Лорды не стесняются, вон. Ну, полюбила бы разок и брата.

Опять смех.

– Ага, а приплод ваш уродливый потом куда? – вставил кто-то.

– Дык сюда ж, в Шахту, ну! Все свои.

– Ты ещё Боргорона сюда притащи.

От упоминания городского чудовища многие притихли. Но задора не убавили, просто припомнили, как монстр расправился с предыдущим Старшим старателей несколько лет назад.

– Не видать его, кстати. Слухи-то, слухи. Кажись, за три седмицы и не забрал никого больше.

– Да и слава горе. Вон, ни стража, ни маги не справились за столько лет!

– Да то ж разве маги. Вот я…

– Эх, Тэл, с твоими кривыми пальцами только узлы и вязать.

– Сама ты косточкой делана!

И пошло по новой. Правда, никто не обратил внимания, что при упоминании Боргорона Арк отвернулся и вперился в щербатую стену.

После раздачи воды старатели отправлялись в выработку. Дружной толпой, кто в штанах, кто в набедренных повязках, они шли мимо Гнезда. Брали по пути инструмент, воду, а некоторые накидывали наплечники. Рубах на работу не надевали: лишняя стирка, а новая одежда добывалась редко.

– Эй, давай сегодня опять кто больше камней набьёт?

– Нет вечности для гор… Отстань! Я после твоих «кто больше» рук не чую.

– Хочешь, я с тобой потягаюсь?

– Иди в Бездну, Тэл. Поставишь куклу, а сам в сторонке сядешь. Мне потом только Ума и поможет. Эй, Ума?

Рослая молодая женщина с короткими тёмными волосами, крепкой спиной и широкими плечами обернулась на ходу:

– Конечно, дружок. Тебе вечером плечи размять?

– Э, нет, Ума. Твоими нежными ручками только камни крошить.

– Ну, Окс, вон, не жалуется.

Арк шёл будто бы со всеми вместе, но в стороне. Вдруг его окликнул Имп:

– Арк? Ты сегодня опять, ну, вниз?

– М-м, там привычней, – пробурчал юноша в ответ.

– Ну-у, ладно. А давай с нами? У тебя ручищи какие! Сыграем, ну, в «Кто больше»?

– Да отстань ты от парня, Имп. Нравится ему среди костяков кайлом махать, и пусть, – встрял в разговор мужчина впереди.

– Пра-льно, – поддержала Ума. – Ты, Имп, тоже руку то береги, она тебе вечером нужна будет.

– Чего это?

– Будешь сидеть и меня, ну, вспоминать! – передразнила она.

Со всех сторон раздался дружный смех.

Старатели били камень от зари до заката. Дышали пылякой, потели, сбивали ладони в кровь, кололи скалу в надежде отыскать жилу пожирней. Хозяин давал прибавку тому, кто откроет новое месторождение. Случалось, впрочем, такое редко, однако и награда того стоила.

Каждый лелеял мечту накопить денег и потому работал добросовестно, зная, как щедро может одарить Шахта. Или же стать могилой. А мечта была-то у всех одна: выкупить свой договор и уйти прочь свободным человеком.

Жители Триврата тонули в долговой отработке поколениями. Хозяин – принимал всех, от безродных пропойц до беглых рабов. Он платил откупную городу, хотя деталей никто не знал, но взамен предлагал чистую монету за грязную работу. Предлагал договор: ты задыхаешься в Шахте при жизни и останешься после своей смерти. Если же выкупишь договор, то уйдёшь свободным от всех долгов перед городом и Шахтой.

Замкнутый круг со слабой надеждой на хороший исход. Но многим было достаточно и этого.

Старатели не видели живого света, но время суток чуяли инстинктивно. Привыкли, научились. Не сговариваясь, понимали, что солнце перевалило зенит, и можно немного передохнуть, поесть. Или – пришло время собираться обратно в лагерь, потому что светило клонится к закату. Они вместе просыпались, бок о бок работали и как один ложились спать.

Нижняя выработка, в отличие от верхней, была просторнее. Она представляла собой неровную полость, вытянутую и уходящую вглубь.  Напоминала извилистую пещеру с выступающими стенами, углами и участками, что лежали то выше, то ниже. «Неравномерная по простиранию и падению, то есть по ширине и глубине», – как сказал бы опытный шахтёр. Здесь вполне возможно было ненадолго затеряться от живых глаз.

Арк рубил и колол породу день напролёт. Слева и справа скелеты махали кирками, а некоторые собирали битые камни и стружку, складывали в тележки и везли в дальний угол, где был выход в слепой ствол. Там стружку выгружали. Две дежурные куклы сбрасывали всю эту отработку в непроглядную тьму подземного мира. И вновь – насколько глубоко шёл тот ствол, не ведал никто. А лезть вниз и проверять – дураков не нашлось.

Шахта работала, как цельный механизм, где каждый элемент знал, что ему делать и как двигаться. Живые распределялись изо дня в день, сменяли друг друга, вдобавок кто-то оставался дежурить в лагере, кашеварить или наводить порядок. Окс распределял работы, следил, чтобы никто не заболел, а если всё-таки иной старатель захворал, Старший выделял на его место другого.

Мёртвые работали иначе. Почти две сотни костяков делились на десятки, звенья, каждым из которых командовал свой головной. Они направляли работу и отдавали приказы. Сами при этом ладони инструментом не рвали, ведь главный инструмент мага – его руки. И пусть головные не были настоящими магами, но колдовали ровно также. Они сплетали узлы.

Вдобавок, один из них всегда оставался над входом в Муравейник. Жители Шахты называли это «стоять на ветру» – то есть весь день плести один и тот же узел и обеспечивать подачу свежего воздуха во все подземные залы и выработки через специальные воздуховоды.

– Эй, кто хочет сыграть? – голос вдруг прервал рабочий шум.

Мёртвые двигались ритмично, в одном темпе, стук их кирок сливался в один мерный гимн труду. Стук да стук, стык да стык, тц и тц. Куклам разговоры были не нужны.

Работая бок о бок с безмолвными костяками, Арк терял счёт времени. Неосознанно подстраивался под них, также бил киркой и через раз дышал. Монотонный стук убаюкивал его, и он словно впадал в транс. Разум уходил вглубь самого себя, блуждал в мрачных закоулках черепа. Бывало, миновало полдня или даже весь день, а он ни на миг не останавливался. Конечно, тело потом расплачивалось дикой болью. Но со временем Арк привык к подобному ритму и не желал ничего менять.

– Что на этот раз, Тэл? Опять в «Птицу и лисицу»?

– Да.

Несмотря на вечно хмурый взгляд, все знали, что головной Тэл не дурак пошутить и повеселиться. Он был худ, небрит, а длинные волосы схватывал на затылке шнурком. Головной прохаживался вдоль шеренги скелетов, но ближе двух шагов всё же не подходил. Некоторые куклы имели немалый рост и размах кирок, а глаз на затылках не имели. Того и гляди, снесут полбашки, и пикнуть не успеешь.

– Ой, иди ты в щель! Твоё звено, вон, сегодня забой рубит. А мои отработку убирают. Отвлекусь, и всё – ушуршат в ствол.

– Просто признай, что твои пальцы растут из задницы, – не унимался Тэл. В слове «пальцы» головные всегда ставили ударение на последний слог.

Все живые внизу обязательно прикрывали рот и нос, потому лиц было не разглядеть, плюс в воздухе висела каменная пыль. Однако каждый понимал, что Тэл улыбался.

– Да ты обманщик! Я тебе ворону загадал, а ты мне – муравья. Как я муравья должен показать, а?

Неожиданно кто-то воскликнул:

– Старшой!

Крик вывел Арка из транса, он завертел головой. Все разом подтянулись, задвигались, стали что-то делать и внимательно поглядывали на свои звенья.

Окс встал на свободном пятачке, окинул взглядом всю выработку и спросил:

– Где Гор?

– А вон, спину ровняет за валунами!

Кто-то хохотнул, но его тут же одёрнули. Окс двинулся в указанную сторону: к приметной стене и трём большим камням. Через несколько мгновений он уже тянул за ухо Гора из его лежбища, свирепо пуча глаза. Молодой мужчина махал руками, визжал и пытался встать на цыпочки, чтобы его ухо не осталось в кулаке Старшего.

– В щель тебя, Гор! Деланный ты косточкой сын Бездны! Борго!

Головной Гор лепетал, поскуливал и крепко держался за ухо поверх огромного кулака Окса.

– Всю седмицу будешь рубить породу наверху рядом со мной! Всю. Следующую. Седмицу. – Он отпустил головного и подтолкнул ногой пониже спины. – Мы там пылякой дышим, а этот – дрыхнет!

Старший постоял немного, тяжело вздыхал, пытался успокоиться. Наконец, собрался с мыслями и позвал погромче:

– А-арк!

Благо, тот успел опомниться, чтобы не пропустить этот крик. Однако, спешить на зов не стал. Осторожно опустил кайло, прислонил к стене. Неторопливо размял руки, смахнул пот с коротко стриженной головы. Затем спокойно и неторопливо приблизился к Старшему, хмуро посмотрел тому в глаза.

Он ничего не сказал, и Окс тоже сперва промолчал. Но затем кашлянул и сказал, не глядя на него:

– Мне надо в город, а ты пойдешь со мной. Сейчас. Обмойся. Вода осталась. И прилично оденься. Лицо умой, – буркнул напоследок Старший.

Всё. Мужчина отвернулся и двинулся к Тэлу.

Как бы он ни кипел внутри, но ослушаться не мог. Уже у выхода обернулся и нашёл глазами Эла и Кло. Как все куклы, те били породу, делая чёткие выверенные неживые движения. Не зная, куда смотреть, ни один живой не смог бы отличить этих двоих от остальных.

Вообще все куклы были разными. У некоторых кости треснули, у других не хватало фаланг или рёбер, или кусков черепа. Приметная пара давным-давно лишилась нижних челюстей, иные хромали и кривились от прижизненных болезней. Запылённые, мёртвые не потели и не мылись. Лишь совсем свежие приходили чистыми и отбеленными, чтобы очень быстро стать такими же, как остальные.

Напоследок он увидел ещё одну куклу. Та слегка хромала, толкая тележку со стружкой. Примерно его роста с остатками некогда чёрных волос на черепе, которые она всегда заплетала в две косы. Арку не нужно было представлять её лицо при жизни – он прекрасно его помнил.

Глядя на скелет своей матери, Арк уже давно не плакал.