Сезонный мир. Глава 1
И пришли зимние люди и принесли холодА. Спустились они с горных вершин, покрытых рыхлым, хрустящим под ногами снегом. Вышли из горных пещер, стены которых украшали чистейшие ледяные зеркала. И одежды их были сотканы из снега. И тела их были изо льда. Иногда казалось, что зимние люди — застывшие навсегда дети, которые не станут стариками. Мраморные, почти кукольные лица, глаза цвета горных озер. Порой думалось, что они доживающие свой век старцы с редкими вьющимися белыми волосами. Кожа их покрылась трещинами, будто озорной ребёнок пробежал по луже, покрытой корочкой льда. Эти зимние люди имели серый цвет глаз, какой бывает у проталин в феврале–начале марта. Или у тяжелого неба, что устало держать купол зимы и холодов. Ведь чем старше становились их тела, тем глубже и темнее были глаза этих людей. Они походили на дымчатый свет, который разглядывал людей, живущих на пороге весны. Этот небосвод был первым, но верным признаком того, что пора возвращаться домой, в ледяные дворцы с хрустальными коридорами. Их подгонял страх и предчувствие беды. На то были свои причины.
И пришли весенние люди, и наступила оттепель. Вышли они из лесов густых, как у дорогого вороного коня, и редких, словно кудри детей. Рощи те и сосновыми, и дубовыми были, какие только на планете есть. Пихты, клены, баобабы — все баюкали весенних людей в иное время года. Вышли они из стволов деревьев, будто были душой их. Впрочем, действительно были. Одеждами им служили молодые побеги или душистые хвойные иглы, мох с северной стороны или южной, чечевичные полосы или гроздья грибов. Тела их были легки и прозрачны, призрачны. Ранние февральские туманы — дыхание весенних людей, второй предвестник оттепели. Знали это зимние, собирали вещи в дорогу. На границе времен года, в безвременье, встречались эти два народа. Но не было между ними вражды. Весенние люди провожали зимних в горы. И чем больше проходило дней, тем гуще становились их наряды, зеленели глаза. Хвойной кроной, молодой травой, первыми ягодами смотрели они вслед зимним людям. Слушали капель, росли, радовались первым бутонам. Но знали весенние люди, что следует за цветением черёмухи и майскими грозами. Потому сплетали ароматы трав и вишневых деревьев в венки. Собирали бусы из звонких ландышей и серьги из кристальной росы. А воздух становился плотнее, дни - жарче... Возвращались весенние люди в свои жилища, закрывались от духоты лета до новой оттепели, нового поворота Божественной Колесницы. Не могли они больше танцевать под музыку майских гроз: молнии и солнце грозили им бедой.
И пришли летние люди, и настало Лето. Спускались они с Солнца, используя лучи его. Иные выбирали молнии, цеплялись за их извилистые лапы, сбегали вниз. Тела их были красно-бурыми, рыжими, раскаленными. Фигуры статные, высокие, будто их только что вылепил из глины гончарный мастер и отправил в печь, на землю. Носили они платья из солнечных лучей, нежно-рассветных, золото-сочных, закатно-страстных. Дети были сильными и ловкими, их короткие ершистые волосы пачкались в песке, болотной тине и сосновой смоле. Мужчины и женщины носили длинные причёски, старики заплетали косы до земли. Глаза летних людей были подобны цветам костра: от жёлтого пламени зажигающей его спички до глубокого красно-оранжевого уголька. И характер зачастую имели огненный, обжигающий. Возможно, летние люди оставляли бы ожоги на других, если б могли коснуться. Возможно, хорошо, что не могли. Они не понимали сущность весенних людей, но войн между ними не случалось. Да и какие войны могут быть в мире, где всё имеет свой черёд? Раскрываться, цвести и увядать. Еще вчера летние люди спускались по солнечным нитям на землю, завтра возвращались домой, отражаясь от озер. А перед расставанием с землёй они устраивали бал. Яркие мальвы, стрелы гладиолусов, пышные юбки астр провожали их цветочным фейерверком. К ним сходили Персеиды, чтоб кружиться в танцах, сплетать в узор огонь дня и ночи. Иногда на бал приходили и другие лица природного колеса года. Намекали на смену времен. А утром, по редким лучам, пронизывающим сырой туман, летние люди уходили на Солнце. Боялись они сказок о потерянном доме, впрочем, те были правдивы.
И пришли осенние люди, и настало время плодов. Урожайный сезон собирать мудрость, спокойствие и полноту созревших чувств. Вышли они из-под нагретой солнцем земли, отдавшей силы растениям и деревьям. Одели тела свои в опавшие листья, грибные полянки и платья из ягод рябины. Из туч сделали плащи и пончо, из облаков ветровки с капюшоном. Спрятались, укрылись от ветра шляпками подсолнуха, обулись в плетеные сапоги из кукурузы. Только бурые лица и руки остались видны. Порой из-под головных уборов показывались локоны цвета тыквенных семечек или стога соломы. Глаза их смотрели весело, но мудро, все, даже дети, вели себя не по возрасту. Было в них какое-то тайное знание, одним им ведомое. Глаза, глаза говорили о нем. Возможно, это было самое интересное в осенних людях. Глаза цвета хмурого неба или хрустально-прозрачного дня, спелых яблочных семечек, чёрной смородины, розовой поганки, печеного баклажана. Осенние люди наслаждались урожаем земли, устраивали пиры, щедро делились с соседями по сезонам. Летним доставались ягоды и грибные пироги, зимним оладушки из тыквы и рябиново-черноплодные соки. После поры листопадов, ощутив однажды утром колючий воздух приближающейся зимы, эти щедрые люди вновь уходили под землю. Потому что таков был порядок, такова была жизнь. Иное грозило бедой.
И пришёл демиург и сказал: "Значится будет так. Я сотворил Небо и Землю. И устал, сел подумать. Завернул это дело в сферу, повесил с одной стороны горящую звезду, которая могла бы её осветить. С другой — понатыкал хаотично ещё звёзд, чтоб потом жители смотрели и такие: "Ля, как красиво!". Крутанул этот шарик. Так появились День и Ночь. Сделал несколько куличиков-гор, посадил тут и там зеленушку всякую. А потом снова устал. И забабахал этих... ну как их? Человекоподобных... человекообразных... гуманоидных, во! Завёл в своем мире у природы 4 сезона, поделил так человеков на 4 группы по временам года. Назвал их сезонными лицами. Да, я большой оригинал.
И вот мои лица (весенние, летние, осенние и зимние) могут быть вне "дома" только в свой сезон. Иначе смерть. Зимние растают, весенние развеются, летние станут камнем, осенние рассыплются. Друг про друга они знают, потому что встречаются в межсезонье, на границе времен года. Иногда на пару недель, порой дней. Так они распределяют обязанности и строят гранитный город. Весной — посев, летом — уход, осенью — уборка, зимой — анализ. Ну а так, делают пусть, что хотят, но только в свои два-три месяца.
Главным у них будет Бог Равновесия, который едет на своей колеснице, запряженной коняхами крутыми. Из воды там, огня, воздуха и камня. Колеса эти крутят саму сферку, на которой человечки живут. Так меняются день и ночь, зима на лето, и наоборот. Боятся они, конечно, смерти. Не успеть в свои норки, застрять вне своего времени года.
Я все сказал. Да будет так!"
И было так. И слова его передавали из уст в уста, из года в год, из века в век. И неслась Божественная Колесница Бога Равновесия, и стучали, сотрясали мир копыта невероятной красоты коней. И гривы их были ярче солнца, мощнее ветра, сильнее земли, жестче воды. Колеса крутили сферу планеты, и на небе появлялись то одна звезда — родина летних людей, — то много. И верили люди в Бога Равновесия и боялись смерти.
Возможно, демиург был нетрезв, возможно, не в себе, возможно, под грибами. Вероятно, все вместе. Что взять с хиппи?
А город стоял, жил, процветал. Появлялись учения, школы, институты. Люди осваивали профессии и познавали свой мир, пусть у них на это было всего три месяца. Завелись хронографы. Они были из разных людей и фиксировали события мира, продолжая записи друг за другом. Открывают их как раз слова о сотворении мира, истории всех четырёх сезонных лиц. Свитки эти сложились в книгу, книги стали серией, после — собранием.
Хранились они в городской библиотеке, в архивариусной. Хронографы так преисполнились жаждой изучения планеты, что стали вести записи о четырёх видах людей, творить дикие для остальных вещи: вызывать шаровые молнии, создавать искусственные туманы, находить с помощью приборов металлы. Знания эти казались чем-то особым, могущественным, потому их прозвали магами.
Все называют волшебством, когда не могут что-то объяснить. И это в мире, где считается обычным спускаться с Солнца, плести венки из ароматов черёмухи, носить куртки с капюшонами из туч и платья, сотканные из снежинок. О, дивный, дивный, странный мир!
