РКМП⁠⁠

Читаю тут книгу "Двинулись земли низы. Том 1. Двадцатые" Вадима Нестеров @vad.nes,

https://author.today/reader/99947/793543

Пробирает

Почти все мои герои были искренними служителями Революции, готовыми отдать все, включая жизнь, во имя торжества коммунизма. Причем не обещавшими пожертвовать, а именно что жертвовавшими в реальности – разница принципиальна.

Автор, пишущий о реальном человеке, должен его понимать. Не разделять
его убеждения – это как раз вовсе не обязательно – но обязательно
понимать, как он думал и почему поступал так, а не иначе. Иначе весь
твой труд бессмысленен, без этого понимания невозможно написать ничего путного.

Я и сейчас не могу сказать, что я понимаю мотивацию своих героев на сто
процентов – нам, живущим в сытом и безопасном мире, осознать их жизнь во всей полноте, наверное, невозможно. Но признаюсь честно – Василий
Емельянов как никто другой помог мне в этом понимании.

По прочтении его мемуаров многое стало яснее. А поскольку мои читатели
не глупее меня, я не буду играть в испорченный телефон, а просто
процитирую несколько отрывков из его страшного в своей обыденности
рассказа о детстве. Без каких-либо комментариев – как говорили древние
римляне, разумному достаточно:

Из единственного богатства, которым обладал дед – кучи детей - вымерло
восемь, четверо перебрались в Баку. Прибыли в разгар забастовочной
борьбы рабочих нефтяных промыслов. Шел 1905 год. Жить было трудно. На
девяносто три копейки в день, которые отец получал, нужно было
прокормить и одеть восемь человек, оплатить жилье.

За всю свою трудовую жизнь отец смог купить всего один костюм-тройку:
пиджак, брюки и жилет. Это было еще перед его женитьбой. На свадьбу
полагалось надевать сапоги и тройку. Все остальные годы штаны и рубахи
ему шила мать. Тогда все жены рабочих были портнихами. Шить самим было
много дешевле.

Отец часто приходил с работы весь в нефти, с красными воспаленными
глазами. В доме, сложенном из тесаных камней известняка, уложенного на
глине, не было ни водопровода, ни канализации, ни освещения. Стояла
плита, отапливаемая нефтью, на ней готовили пищу, и она же служила
средством обогрева. На плите мать нагревала воду. Скорчившись в
оцинкованном тазу, экономя каждую кружку воды, отец старался отмыть
нефть. У него слипались пропитанные нефтью волосы. Водой удалить нефть
из бороды и волос головы было невозможно, и он отмывал их керосином.

Потом, отдышавшись, он подходил ко мне и, заглядывая в мои книги и
тетради, с надеждой и тоской произносил:
– Может быть, все же выучишься на писаря. Все-таки у писаря чистая
работа, не то, что у нас – плотников.

Жизнь была монотонно однообразной, и дни протекали медленно. Мне и
сейчас представляется, что тогда – в 1913 и 1914 годах дни были намного
длиннее.

Время мучительно долго тянулось до обеда, а от обеда до ужина. Обеды же
и ужины были удивительно короткими.

В те годы я, кажется, никогда не был сытым. Поэтому, вероятно, и
запомнилось это деление дня на два периода – до обеда и после обеда.
Обед и ужин в нашей семье всегда состояли из одного блюда – супа или щей. Когда вся семья собиралась за столом, мать ставила на середину стола большое эмалированное блюдо, и все сидящие деревянными ложками вычерпывали его содержимое.

Нож был один. Его клали на стол для того, чтобы резать хлеб.

Впервые я получил отдельную тарелку в студенческой столовой Московской горной академии в 1921 году. До этого мне тарелкой, ножом и вилкой пользоваться не приходилось – их у нас попросту не было, а, кроме того, они и не нужны были. Такие блюда, где требовались нож и вилка, у нас в семье не готовились. В Красной Армии я ел или из солдатского котелка или из бачка – один бачок на десять человек.

На всю семью было одно полотенце. Оно висело у умывальника.

Во всех рабочих семьях пользовались самым дешевым мылом – обычно
кусочком, обмылком, который оставался после стирки белья. Теперь такое
мыло называется «хозяйственным».

Мыло, упакованное в цветную бумагу, называлось тогда у нас «личным» или
«духовым», оно было недоступно по цене. Такое мыло попадало в руки очень редко. В нашей семье только тетки иногда получали в качестве подарка на день рождения по куску такого мыла.

Зубных щеток и порошка для чистки зубов и в заводе не было – зубы никто
вообще не чистил.

Я не помню, чтобы до революции у меня или других членов семьи были
когда-нибудь покупные носки или чулки. Их всегда вязала мать, она же их
и штопала. Покупные были дороги. А когда носки или чулки нельзя было
больше чинить, мы их распускали и сматывали нитки в клубок. Смотанная
старая пряжа использовалась для вязки новых чулок.

Отец вообще не носил ни чулок, ни носков – он пользовался портянками.

– Да разве носков-то напасешься, – можно было слышать от него, когда
мать предлагала связать носки для него.

Для того чтобы удлинить срок носки обуви, отец шурупами привертывал к
каблукам и на подошву железные пластинки, которые он нарубал из старых
бочарных обручей. Ботинки становились тяжелыми и при хождении издавали
железный лязг.

Так как не все пластины хорошо закреплялись, то некоторые хлюпали и
звенели, что напоминало мне звон кандалов, который я слышал как-то,
когда по улице гнали арестантов.

В первые же месяцы после революции я сменил свою обувь на солдатскую,
вступив добровольцем в ряды Красной гвардии, и больше уже никогда не
носил обуви с «кандальным звоном».

Голодные дни 1920 года. В семье 8 человек детей – двое совсем
маленькие. Самому младшему – Косте – три года. Хлеба дают по маленькому
ломтику на день. Сколько в нем – в этом кусочке? Говорили, что одна
восьмая фунта /(56 грамм – ВН)/. Может быть, и так. К хлебу добавить
нечего. Взрослые, правда, могли еще где-то в столовой получить немного
супа, но домой, кроме хлеба, принести нечего. Получаемый мною хлеб я не
ел, приносил брату Косте.

Все взрослые старались растянуть полученный кусочек хлеба на целый
день. Резали его на небольшие дольки и прятали.

Костя тоже прятал свои дольки, он не съедал все сразу.

До сего времени передо мной стоит образ мальчика с удивительно
серьезными глазами на бледном, без кровники, лице. Он целыми днями сидел на деревянной лошади-качалке, которую соорудил ему отец и, обняв обоими ручонками шею лошади, тихо раскачивался.

Я не помню, чтобы он чего-то просил или плакал. Дети рабочих учились
терпению с пеленок.

Из детей – двоих спасти не удалось. Сначала умерла Нина, а затем Костя.

В нашей семье не было привычки плакать и причитать. Но я видел, как
мать уголок фартука украдкой прикладывала к глазам.

Похоронив детей, отец долго ходил сумрачным.

Обычно, вернувшись с работы, умывшись и расчесав волосы, он или
рассказывал о том, что у него интересного было на работе, или же просил
почитать газету.

Теперь он замолк. Молча ходил по комнате, смотрел по сторонам, и мне
казалось, что он ищет что-то.

Иногда он сурово произносил: «Не уберег. Силы не хватило» – и уходил из
дома.

Как и Алексей Блохин, Василий Емельянов не удержал свою птицу удачи.
Жизнь с ее непоколебимым реализмом равнодушно столкнула выскочек обратно
в натоптанную колею. Мечта об образовании рухнула, в 15 лет Васе
пришлось бросить и реальное училище, и бесплатную стипендию, и
отправиться работать на нефтепромыслы – в одиночку отец никак не мог
вытянуть младших детей, и ситуация в семье становилась все хуже и хуже.

Но вскоре после этого случилось событие, которое крест-накрест
перечеркнуло планы миллионов людей – в феврале 1917 года в России
произошла революция. А в октябре – еще одна.

Тогда, в 1917 году, сразу же после Октябрьской революции, 16-летний
Василий Емельянов стал бойцом отряда Красной Гвардии в Азербайджане.

И меня этот выбор после прочитанного совсем не удивляет.