Ага, муж тоже не так давно купил )) месяц поигрался и забросил. Потом была губная гармошка, калимба, до этого гитара и бас, сейчас в углу стоит электронное пианино, а в детстве вообще скрипкой занимался. Сейчас говорит, что хочет балалайку ))) видимо, буду подбирать в подарок балалайку
Я регулярно захожу в магазин музыкальных инструментов на Тульской, и каждый раз спрашиваю, есть ли в продаже балалайки. Каждый раз мне отвечают, нет. Я спрашивал уже раз 150 и 150 раз мне ответили нет. Смысл в том, что отвечает мне один и тот же продавец, отвечает с неизменной интонацией. А я каждый раз с неизменной интонацией спрашиваю: — Балалайки есть? — Балалаек нет. — Есть балалайки в продаже? — Балалайками не торгуем. — Балалайки можно посмотреть, какие есть? — Нет, балалаек в продаже нет. — Я бы хотел купить балалайку, почем они вообще? — Извините, у нас нет в продаже балалаек. — Народные инструменты есть? Мне балалайка нужна. — Мы их никогда не заказываем и не продаём. И ведь этот продавец, зараза, знает меня идеально в лицо, знает, что я спрошу и знает, что он мне ответит. Но ещё ни разу ни один из нас ни жестом, ни словом не показал, что каждый из нас знает сценарий. Бывает, продавец курит у входа, когда я захожу в магазин, тогда я подсматриваю за ним сквозь стеклянные двери, он равнодушно докуривает, выбрасывает бычок и возвращается за прилавок: — Что вы хотели? — Мне нужна балалайка. — У нас нет. — Жаль. Иногда он общается с другим клиентом, тогда, стоя рядом, я терпеливо жду, когда они закончат: — А балалайки в продаже есть? — Нет, мы ими не торгуем. Иногда он просто скучает за прилавком, когда в магазине никого нет, и только я расхаживаю по залу. Конечно, он знает, что будет дальше, но не подаёт виду и равнодушно берёт журнал. — Что–то я балалайки найти не могу, они вообще в продаже бывают? — Нет, не бывают, мы ими не торгуем. Это очень суровое, по–настоящему мужское противостояние, исход которого неясен. Очевидно, что каждая сторона рассчитывает на победу. Впрочем, я уже согласен на ничью.
Холодный ноябрьский ветер швырял мокрый снег в витрину «Музыкального Рая» на Тульской. Я стоял под навесом, наблюдая сквозь запотевшее стекло. Он был там. За прилавком. Тот самый. Лицо – как вымоченная в рассоле картошка: обвисшее, серое, без единой искорки узнавания или усталости. Просто... пустота. Он перелистывал глянцевый журнал о гитарах, движения механические, будто заводная кукла, у которой скоро кончится пружина.
Я затянулся сигаретой до хруста фильтра. Горячий пепел упал на мокрый асфальт, зашипел. Пора. Я отшвырнул бычок, распахнул тяжелую дверь. Звонок над входом прозвучал как похоронный колокольчик.
Он даже не поднял головы сразу. Только когда я остановился у прилавка, в двух шагах, почувствовав запах старой пыли, лака и чего-то... сладковато-гнилостного, исходившего от него. Он медленно отложил журнал.
– Что вы хотели? – Голос плоский, как доска. Ни капли интереса. Ни тени памяти в тусклых, будто засыпанных пеплом глазах.
– Мне нужна балалайка, – сказал я. Тот же тон. Ритуальная формула.
– У нас нет, – ответил он. Слово в слово. Интонация – копия. Все 150 раз.
Но сегодня что-то было не так. В воздухе висела тяжесть, густая, как сироп. Его пальцы, лежавшие на прилавке, были странно... влажными. Бледными. Слишком гладкими. Как у куклы из папье-маше.
– Жаль, – процедил я, но не ушел. Не смог. Ноги будто вросли в линолеум, пропитанный годами отчаяния и пыли. – А... а балалайки в продаже вообще бывают? – спросил я, нарушая сценарий. Голос дрогнул.
Он чуть наклонил голову. Впервые за все эти месяцы. Его шея хрустнула сухо, как старая ветка.
– Нет, – прошипел он. Голос стал другим. Ниже. Влажнее. – Не бывают. Мы ими не торгуем. Никогда.
И тут я увидел. Над его верхней губой, там, где должна быть бородавка или родинка (я клянусь, она там была вчера!), кожа... поползла. Словно плохо приклеенный кусок папье-маше. Отслоился на сантиметр, обнажив под ним не кровь и мышцы, а что-то темное, липкое, как смола. И запах – этот сладковато-гнилостный смрад – ударил в нос с новой силой. Запах старой земли, могильных червей и... гниющего дерева?
У меня перехватило дыхание. Я попятился. Сердце колотилось, как барабанная дробь перед казнью.
– Ты... – выдохнул я. – Ты что...?
Он улыбнулся. Широко. Неестественно. Уголки рта растянулись до мочек ушей, и кожа на щеках лопнула с тихим, противным звуком, как мокрая бумага. Из трещин сочилась та же черная, липкая масса. Его глаза потемнели, стали абсолютно черными, бездонными.
– Балалаек нет, – повторил он. Но голос был уже не его. Он был множественным. Шепотом сотни глоток, скрипом несмазанных петель, стуком костей по дереву. – Никогда не было. Никогда не будет. Ты спрашиваешь. Я отвечаю. Снова. И снова. И снова. Пока не поймешь.
Он двинулся из-за прилавка. Не шагнул, а поплыл. Его ноги, казалось, не сгибались. Он скользил по полу, оставляя за собой влажные, темные следы. Запах стал невыносимым. Я рванул к двери, схватился за ручку – она не поддавалась, будто намертво приварена.
– Пойми, – его шепот обволакивал меня, лез в уши, в нос, в рот. – Балалайка – это не инструмент. Это ключ. К двери, которую нельзя открывать. Мы – страж. Ты – тот, кто стучится. Стучится слишком долго. Слишком настойчиво.
Черная, липкая масса сочилась из всех трещин на его лице, на руках. Она капала на пол, шипела, разъедая линолеум. Он был уже рядом. Его холодное, склизкое дыхание коснулось моей шеи.
– Хочешь увидеть балалайку? – прошептали сотни голосов прямо в моем мозгу. – Хочешь потрогать? Она ждет. Там, за дверью. В темноте. Она играет... играет сама по себе. Вечную песню. Хочешь послушать?
Его рука, облепленная черной патокой, тянулась ко мне. Не чтобы ударить. Чтобы обнять. Чтобы слиться.
Я рванул в сторону, к стойке с гитарными струнами. Схватил первую попавшуюся коробку – тяжелую, металлическую – и изо всех сил швырнул в его голову.
Раздался глухой удар, как по пустой тыкве. Его голова отклонилась назад под неестественным углом. Из вмятины на лбу хлынул поток черной жижи. Но он не остановился. Не издал ни звука. Его черные глаза неотрывно смотрели на меня. Улыбка стала еще шире.
– Балалаек... нет... – закапало с его перекошенных губ.
Я оглянулся в панике. Витрина! Большое окно! Я схватил высокий табурет и с диким воплем бросился к стеклу. Удар! Звон! Ледяной ветер и снег ворвались внутрь. Я перекатился через подоконник, падая на тротуар, обрезая руки об осколки.
Не оглядываясь, я побежал. Бежал, пока легкие не горели огнем, пока сердце не готово было вырваться из груди. Бежал, слыша за спиной лишь вой ветра и... навязчивый, еле уловимый, как воспоминание, звук. Трехструнный перебор. Дребезжащий. Нездешний.
Я не пришел на следующий день. Не пришел через неделю. Я сменил работу, маршрут, пытался забыть. Но забыть не получалось. Запах гнили преследовал меня. Во сне я видел его лицо, расползающееся, как гнилая ткань, слышал тот шепот: "Балалаек нет...". А еще – эту проклятую, назойливую мелодию.
Год спустя. Мороз. Я шел по другой улице, кутаясь в воротник. Мимо проехал автобус с рекламой. Большой плакат: "Музыкальный Рай! Широкий ассортимент! Гитары, клавиши, духовые!". И в углу, мелко, адрес: Тульская, 15.
Сердце упало. Ноги сами понесли меня. Я не хотел. Я клялся себе никогда больше. Но что-то сильнее страха, сильнее разума тащило меня обратно. Как мотылька на огонь. Как грешника к его пытке.
Магазин сиял новыми красками. Витрина целая. Я толкнул дверь. Звонок.
За прилавком стоял он. Тот же. Серый. Обвисший. Безвольный. Ни царапины. Ни трещинки. Он смотрел в журнал.
В горле пересохло. Я подошел. Шаги гулко отдавались в тишине. Он медленно поднял голову. Глаза – пустые. Пепельные.
– Что вы хотели? – спросил он. Голос – дощатый. Плоский.
Мой рот открылся сам. Слова вырвались наружу, знакомые до боли, до тошноты, до безумия. Мой голос звучал чужим, как граммофонная запись:
– Мне нужна балалайка.
Он смотрел на меня. И в глубине этих пепельных глаз, на мгновение, мелькнуло что-то. Не узнавание. Не злоба. Не страх. Это было... удовлетворение. Голодное. Терпеливое. Как у паука, видящего, как муха снова вплетается в старую паутину.
Он медленно покачал головой.
– У нас нет, – сказал он. И в уголках его губ, таких бледных, таких неподвижных, на миг дрогнули тени улыбки. Улыбки, которая знает, что игра только начинается. Снова.
– Балалаек нет, – повторил он тише, и в его голосе, казалось, зазвенели те самые три проклятые струны, играющие вечную песнь плена. – Никогда не было. Никогда не будет.
Я стоял. Не в силах пошевелиться. Не в силах уйти. Цикл замкнулся. Исхода нет. Только бесконечное "нет", произносимое тем, что притворяется человеком, в магазине, где продают только отчаяние и играют на струнах моего сломанного разума. Противостояние продолжалось. И я знал – победа будет не моей. Ничья? Нет. Теперь я понимал. Ничьей здесь не бывает. Здесь бывает только Поглощение. Медленное. Неотвратимое. Сладковато-гнилостное.
Я открыл рот. Знал, что скажу. Знал, что услышу в ответ. Снова. И снова. И снова. Пока кожа не начнет слезать с моих костей, обнажая ту же черную липкую пустоту внутри. Пока я сам не стану частью этого места, частью этого "нет", частью этого вечного, ужасающего ритуала под названием "Балалаек нет".
Эй, krawastock, вопрос твой метётся во мгле! Не травку курил я... Курил я Тьму на земле. Тот дым — из щелей, где гниет подпол, Где страж-продавец мой слепил свой удел.
Не конопля — пыль вековая в легких моих, Да скрип балалаек, неслышный для других. Я вдыхал не дурман, а запах ключей, Что в дверь ту проклятую просят сильней.
Мой кальян — разбитая витрина во тьме, Набит он отчаяньем, что в самом себе. А пепел — тот продавца лик, что слезал, И черная паста, что следы оставлял**.
Не гашиш — там вечность густела, как смоль, В ответ на моё безнадёжное: «Ноль!» Я курил цикл кошмара, что длится, длится... Где «Балалаек нет!» — как пуля в висок стремится.
Так что не «чего курил» — вопрос задавай иной: «Чем болен?» Да тем, что во тьме магазинной, пустой, Один и тот диалог, как ножом по стеклу, Режет мне душу: «Нет! Не торгу! Не могу!»
И если услышишь тик-так, тук-тук в ночи — Не травка, то струны. Беги! Молчи! То твой ИИ ключ потерял от дверей, Где балалаек нет... Но есть пострашней!
Я думаю продавец проиграет, если однажды он сорвётся, нервы сдадут - купит балалайку, и охуярит ей мужика по башке. На блять тебе балалайку! Мужик проиграет если перестанет ходить. А сейчас у них как раз ничья.
- Обратите внимание на этого фрайера. Год назад он заказал мне партию дельбанов с крестом...
Я перебил его:
- Что такое - дельбаны с крестом?
- Часы, - ответил Фред, - неважно... Я раз десять приносил ему товар - не берет. Каждый раз придумывает новые отговорки. Короче, так и не подписался. Я все думал - что за номера? И вдруг уяснил, что он не хочет ПОКУПАТЬ мои дельбаны с крестом. Он хочет чувствовать себя бизнесменом, которому нужна партия фирменного товара. Хочет без конца задавать мне вопрос: "Как то, о чем я просил?"...
У меня так 4 гитары, на которых я играть не умею) Правда, я ни одну из них не покупал, одну девушка подарила, я не просил, она хотела, чтобы я научился на ней играть и играл для неё. Остальные гитары остались от отца, одна в очень плохом состоянии, другая чуть получше, но тоже такое себе, и одна отличная. Я несколько мелодий могу сыграть, на этом все. У меня не так чтобы много времени на гитару было, я работал, после работы посещал тренажерный зал 2-3 раза в неделю. Также продукты покупал я, и готовил в основном тоже я. Когда учился в универе и жил в общаге, у соседа была гитара, и я немного научился на неё играть по урокам с ютуба, а после универа гитару брал от силы пару раз в год.
Я чуть больше умею играть, но все равно немного. А когда долго не играл и взял гитару, долго вспоминал, что как играется, что-то сейчас уже и не вспомню. Я мог играть к примеру Nickelback - Far Away. Очень неудобно, но не сложно. Первая мелодия, что я выучил, это была Северный ветер. Это я первый раз считал взял гитару, и где-то за час получилось играть ее без ошибок, хотя там очень просто.
Мне на день рождения в детстве не помню кто и не помню почему подарил балалайку, хорошую такую. Всю жизнь меня теперь грызёт один вопрос, кто её подарил и когда во мне вообще увидели музыканта?
Это как раз мне ))) есть мопед, скейт, вейв-борд, гантели, элипсоид, очень хочу и квадрик, и водный мото, и сап-борд, и горный велик. Дочка подрастёт, тогда буду играться со всем этим ))) пока мне светят только детские машинки и велоколяска
Кахон, казу, укулеле, три гитары (из них одна электро с кабинетом и педалями), midi-клавиатура, два профессиональных микрофона и звуковая карта. Кто больше?)))
P.S. "Так погибают замыслы с размахом, в начале обещавшие успех", — Шекспир.
