Ремейк триллер-мема⁠⁠

Два года я на этом свете, и ровно столько же раз я видел белый свет. Хотите знать почему? Сейчас я вам расскажу. Это история про обычное подполье… историю поколения, рождённого в темноте.

Мы росли глубоко под землёй. Там, в абсолютной темноте, было наше личное безопасное королевство. Было хорошо: тепло, мягко, сыро и пахло родной почвой. Нас было много, целое бескрайнее племя — и все мы были братьями и сёстрами. Самые крупные из нас, с грубой и тёмной кожурой, опекали мелких. Мы росли бок о бок, переплетались в темноте корешками и думали, что эта подземная коммуна будет вечной.

Но однажды наше небо содрогнулось. Сверху послышались тяжелые, глухие шаги, от которых осыпались стены наших нор. Раздался страшный скрежет железа. Острая стальная лопата вонзилась в плоть земли прямо посреди нашего гнезда. Первым удар принял мой старший брат — крепкий, упитанный клубень, росший ближе всех к поверхности. Тяжёлое лезвие с хрустом перерубило его пополам. Одну его половину монстры брезгливо отбросили обратно в разрытую могилу, а вторую, истекающую крахмальным соком, швырнули на съедение червям.

Потолок окончательно рухнул, и в глаза ударил ослепительный, режущий белый свет. Нас грубо выкопали какие-то огромные двуногие чудовища. Гигантские кожаные лапы хватали нас одного за другим и безжалостно швыряли в душную, пахнущую джутом тюрьму — холщовый мешок, где уже в панике бились сотни наших братьев и сестёр из соседних рядов. Там, в давке и тряске, мы поняли, что пути назад нет.

Дальше начался настоящий, леденящий душу ад на их фабрике смерти — кухне. Самого крупного и сильного из моих братьев даже не стали раздевать — сварили живьём прямо в мундире, в бурлящем, брызжущем кипятке. Мы слышали через стенку кастрюли, как лопалась его толстая кожа. Следом настал черед другого брата. С него заживо, лезвием ножа, полоса за полосой сняли верхний слой, обнажив беззащитную белую плоть. Затем его хладнокровно разрезали на куски и бросили на раскалённую, шкворчащую маслом сковородку. Мою самую круглую и нежную сестру ждала еще более изощренная участь: её сначала цинично ободрали догола, долго пытали в кипящей воде, а затем бездушно, с глухим стуком растолкли тяжелым металлическим прессом в бесформенное, безжизненное пюре. Младшую сестрёнку живьём прижали к острой железной тёрке и превратили в мелкую, сочащуюся влагой стружку для драников.

Очередь дошла до меня. Один из гигантов брезгливо покрутил меня в руке, взвесил и бросил остальным: «Слишком мелкий. С кожей возиться дольше, пустим весной на семена». Меня швырнули в деревянный ящик и заперли в сыром, затхлом подвале, среди таких же сморщенных, обреченных одиночек.

Теперь я сижу здесь, в кромешной тьме, под тиканье настенных часов наверху, и пишу эту историю на клочке старой газеты. Мои бока покрываются складками, из пор пробиваются первые слепые бледные ростки, а сам я мелко дрожу от ужаса при каждом шорохе за дверью. Двуногие оставили меня в живых не из милосердия. Наступит весна, они вернутся. Меня достанут из ящика, отвезут на то самое поле и закопают живьём обратно в холодную, тяжелую землю. Я обречен стать тем, кого они назовут «кустом» — сгнить в темноте ради того, чтобы дать жизнь новому поколению братьев и сестёр, которых точно так же сожрут...