Рассказ «Живность»⁠⁠

Часть 1

Мои первые дебаты состоялись во втором классе. Валентина Викторовна, наша учительница, решила, что довольно с нас бесполезных споров и криков. Пусть уж если они и будут, то будут осмысленными.

— Так! — сказала она. — Правый ряд — вам достается город. Левый ряд — село.

Задача состояла в том, чтобы переспорить друг друга в вопросе: «Где лучше жить?». На ребят с правого ряда было страшно смотреть. Улыбки, которые возникли после слов учителя: «А сейчас мы поиграем в игру!», протухли так же быстро, как рыба на солнце. На левом же все сияли! Я в том числе. А как иначе? Жили мы, все до единого, в самом что ни на есть селе. О городе знали мало и далеко не все.

В восемь лет ты еще не думаешь о будущем. Том далеком, где работа, карьера, семья, дети и вот это вот все. А если и случается помечтать о профессии космонавта или актера, то мысли эти как точки в пространстве — не соединены с другими, где возникают вопросы: «А как?» или «А много ли у меня шансов?». Зато ты много думаешь о времени после уроков. О том, как бы его лучше провести. Можно прогуляться вдоль речки, можно порыбачить. Можно сгонять «за село»: собрать гусиный лук — если это март, и маки — если май. В сентябре поспевали финики: лох узколистный.

— Туалет дома, а не на улице! — единственное, что смогли найти наши оппоненты. Большинство из нас «туалеты дома, а не на улице» видели только в школе. Небольшой закуток, вечно пахнущий хлоркой и мочой, с незакрывающейся дверью и рядом дырок в полу. Без перегородок. Так что аргумент — все равно что балл в нашу сторону.

— В селе коровки, поросята! — не жалели мы наших соперников. Игра есть игра, ничего личного.

Коровок мы любили особенно. Почти каждое пятое семейство в нашем селе владело парочкой голов. Кто-то больше, кто-то меньше. У нас они тоже были.

— Зооорька! — кричала мама, когда звала одну из наших коров. Другую звали Майка.

— Зорька! — это уже выводила соседка, зовя свою. Да, креативом местные жители не отличались.

Коров любить было легче, чем, скажем, тех же свиней. Сложно и больно давать существу имя, холить его и лелеять, смотреть как оно растет и, в каком-то смысле, радуется жизни, чтобы потом на ужин мама приготовила его, твоего друга, с картошкой, посыпанной свежим лучком. Конечно, не так больно, как самому животному, но даже ее, душевную, мы старались избегать.

Другое дело коровки. И пусть в конце их ждала все та же участь, присыпанная луком, мысль о том, что Майка или Зорька проживут долгих лет 10, а то и 15, успокаивала. Не делай добра и не получишь зла. Коровы об этой фразе не знали. Пользы от них и вправду было завались. Даже коровьи лепешки, которые они производили из сена и свежей травы параллельно с литрами молока, шли в дело. С десяток домов на краю села были построены из, как говорится, говна и палок. Можно сказать, коровы являлись ходячими градообразующими предприятиями. В прямом и переносном смысле.

В один год весна выдалась особенно дождливой. Поля кишели клевером и люцерной, сочной и влажной травой. Помню, мне казалось, она была такой вкусной на вид.

— Вася! Вася! — бежал ко мне брат одним таким майским вечером. Вообще, мое полное имя Василиса, но в семье меня так называли редко. Бывало, мамка, когда собиралась меня отругать, говорила строго и официально: «Василиса, подойди». А так, обычно: «Васька да Васька». Как кошку нашу. Тоже Василису. Говорю же, креативом не отличались.

— Ну чего? — спросила я у Кольки. — Чего орешь?

Брату тогда было лет пять, а мне уже целых восемь.

— Васька… — выдохнул брат и согнулся пополам, как после долгого забега. Хотя, может, для его маленького тельца путь от хлева до крыльца и вправду был длинным: — Там у Зорьки в боку дырка.

— Дурак, что ли? — я покрутила пальцем у виска. — Какая дырка?

Колька поднял на меня голову. Посмотрел своими глазами. Круглыми, испуганными.

«Не врет», — подумала я тогда. Колька, он в целом врать совсем не умел. Даже в шутку.

— Дырка! В боку! А Зорьке даже ничего.

И тут он заплакал.

— Васька… Ей же больно… — его аж затрясло.

Я Колькиных слез не выносила. Не позволяла им литься в одиночку.

— Покажи. — выдавила я сквозь комок в горле.

«Вдруг Зорька умрет», — этих слов я брату не сказала, не выпустила наружу.

Мы побежали. Вдоль вспаханных грядок, вдоль засеянных клумб. Пригнулись под вишней, чтобы не огибать ее, раскидистую. Маленькие зеленые сережки уже начинали набухать будущими плодами. Вышли через заднюю калитку к реке. Там, между ней и двором, находился «коровий дом». Дерево, из которого он был сколочен, давно уже посерело, потрескалось, а местами покрылось желто-зеленым налетом. Ворота тоже покосились. С трудом открыв их, мы с Колькой вошли внутрь.

— Вот! — показал пальцем брат. — Дырка.

Он закрыл глаза ладошками. Захныкал. Я же разинула рот.

— Зоря… — позвала я тихо. Корова посмотрела на нас. Махнула своими рыжими ресницами.

Куры у нас тоже водились. Пару раз мне случалось видеть, как папа рубил их топором. Бац, и все. Голова оставалась лежать на пеньке, а несчастное тельце начинало отплясывать танец, разбрызгивая кровь по собственным перьям. Помню, я задавалась вопросом: «Успевает ли курица увидеть себя обезглавленную?».

Теперь же, глядя на Зорьку, я думала, что еще секунда, и она тоже упадет наземь, как и все те куриные тушки. Казалось, это просто временно. Что это лишь прощальный жест. Я обняла брата. Отвернула его от ужасной картины и тоже заплакала.

— Чего ревете? — спросил нас отец. Он бесшумно вошел в хлев через оставленные нами открытыми ворота. Появился позади моей спины.

— Дыыырка, — выплакивали мы. Хорошо, что в этом слове есть буква Ы. Тогда наши искривленные от рыданий рты только и могли, что выводить протяжное ЫЫЫ.

Я повернулась к отцу. Думала, сейчас он как начнет ругаться и злиться. Не на нас, конечно. На ситуацию. А он вдруг взял и рассмеялся.

— Так это же я сделал. Специально.

То была прелюдия к будущим разъяснениям, но мы об этом не знали. От услышанного Колька сначала замер, проглотил стоявший на очереди всхлип, а потом под моими ладонями пронесся холодок. Они лежали на Колькиных руках, чуть ниже плеч, которые волной начали покрываться гусиной кожей. Колька задрожал.

— Ну ты чего, Коль? — отец подошел к нам поближе. — Ей не больно совсем. Ей от этого даже лучше.

Колька завыл, а я уже перестала плакать. Папа — он большой и умный. Он не может ошибаться, не может врать. Вернее, может, но к тому моменту такого ни разу не происходило.

— Коля, ну Коля… — я пыталась успокоить брата. Гладила его по темно-русым волосам. Оставалась пара месяцев до того, как они выгорели бы на солнце в цвет поспевшего пшеничного колоса: — Слышишь, что папа сказал?

Казалось, слова папины прошли через призму, через лабиринт или преобразователь, превратившись в Колькиных ушах в издевательский смех. Так они расстроили брата. Или сначала запутали, а уже потом ему стало от этого плохо.

Конечно, это не могло длиться вечно. Конечно, спустя минут пять Колька успокоился и уже вытирал последние слезинки изрядно намокшим концом своей полосатой майки. А когда папа припомнил ему недавнюю газовую атаку после маминого горохового супа, Колька и вовсе рассмеялся.

— Вот, — говорил отец. — И у Зорьки нашей тоже живот пучит. Для этого и нужна дырка в рубце. Чтобы там внутри у нее молочко спокойно вырабатывалось, понимаешь?

Колька кивал. Глаза его светились — от счастья, от радости, от еще не высохших слез. Удивительно, как быстро дети могут забывать про бушующий вокруг них огонь. Огонь из ужаса и страха, который не оставляет ожогов ни на коже, ни где-либо еще.

Да, мы любили коров. Из молока мама делала сыр, ряженку. Творог. Вернее, сметанку, а уже то, что после нее оставалось, мы называли творогом. Было забавно, как после, за завтраком, мама щедро поливала жирной сметаной сухой, как пенопласт, творог.

«И к чему столько возни», — думала я тогда, глядя на желтоватую густую каплю, которую мама с большим трудом пыталась отцепить от ложки.

Всю продукцию, которой нас снабжали Зорька и Майка, мы потребляли сами. Я, мама, папа и Колька. Еще и Василисе перепадало частенько. Другие семьи, те, у которых хозяйство было побольше, делились молоком за деньги в местном магазине. Он назывался «Продукты. Соки. Воды». Утром, вместе с еще горячим хлебом, который привозили из районного центра — тоже села, но побольше нашего — молоко можно было купить в пластиковых полторашках без этикеток, которые успевали к третьему или четвертому использованию полностью смыться. В июле и августе рядом с бутылками могли стоять корзинки с клубникой. А зимой — банки с маринованными огурцами и сливовым вареньем.

Но иногда, раз в две недели или чуть реже, на прилавке можно было увидеть завернутую в газетные листы тушку курицы или гуся. Это приносила одна бабуля, живущая недалеко от нас, через дорогу. Баба Вера. На улице ее встретить было большой редкостью. А про то, что тушки эти приносила именно она, я узнала от родителей.

— Пенсия у нее хороша. Все-таки ветеран труда. Зачем она их носит на продажу? — спрашивала у отца мама. Голос ее звучал возмущенно, хоть и с вкраплениями легкого смешка.

— Не знаю, — папа не отрывался от телевизора. Показывали футбол.

— И у сына ее тоже пенсия по инвалидности. Не понимаю. Тем более что курицы-несушки.

— Да уж, — закивал отец.

Мама посмотрела на него недовольно. Потом подсела поближе на диване, так что ей ничего не помешало поднести свои губы к его правому уху. Она думала, я не услышу, но в это время по телевизору как раз включилась реклама. Что-то тихое, спокойное, кажется — это был ролик про духи. Dior или Kenzo, я не помню. После ликования болельщиков и громкого голоса диктора музыка из рекламы звучала тишиной.

— Еще эти собаки. Куда она их девает, а? Две недели назад забрала щенка у Зубаревых. А вчера я видела, сама видела, она нового несла к себе. Что она с ними делает, скажи мне, а?

Может, реклама не так привлекала отца, а может, мамины слова показались ему важными и достойными внимания, но он, наконец, отлепил глаза от экрана и оглянулся. Поймал мои, круглые и неморгающие.

— А ты чего? — спросил он меня. — Уши греешь?

— Нет, — пропищала я и убежала.

Спохватился папа поздно. Все, что мне нужно, я уже успела услышать. И в тот вечер, засыпая, только о сказанном мамой и думала. Как выглядит этот сын? Куда деваются щенки? Неужели, бабулька их ест? Почему-то, кроме как поедающей собак старушки, на ум ничего больше не приходило. Мне страшно сильно хотелось узнать, что же происходит за высоким забором этой бабульки. И чем ужаснее рисовались кошмары в моей голове, тем пуще я желала докопаться до истины.

Следующим днем я приступила к своему маленькому расследованию. Расследование. От этого слова меня так и порывало подпрыгнуть. Так, скача и подплясывая, я подкралась к дому Бабы Веры. Забор вокруг него был сколочен из старого шифера. Как и наш сарай, он тоже покрылся зелено-желтым налетом. Я положила на его шершавую поверхность руку и начала обходить забор по кругу. Ладонь волнами танцевала по углублениям и выпуклостям.

— Море волнуется раз, море волнуется два… — забор казался сплошным и целым, и мне нужно было хоть как-то себя развлечь. Когда я дошла до кустов жидавижника, росших плотно к забору, мне пришлось остановиться. Не хотелось убирать руку, прерывать начатый мною ритуал под названием «Обогни, но не отпусти». И хоть кусты раскинулись совсем широко, я начала продвигаться сквозь их колкие пахучие ветки.

— Ого! — там, за ними, виднелась дыра.

Лист шифера заканчивался неровным концом в сантиметрах тридцати от земли. Край его местами выпирал острыми осколками, и я сразу подумала о том, что нужно с ними быть поосторожнее. Не хотелось порвать сшитое мамой платье.

Напрочь позабыв про свою игру, я раздвинула ветки руками и присела на корточки. Заглянула в дыру. На секунду успела представить себя Алисой в стране чудес. И хоть чудеса, которые я ждала увидеть, ясно вырисовывались мне мрачными кадрами, я чувствовала себя именно так — девочкой, открывающей себе дверь в новый мир.

Который оказался не таким уж и интересным. Почти все пространство от забора до крыльца старухиного дома занимали бесконечные грядки. Аккуратные, вспаханные, местами виднелись листочки рассады. Сам дом тоже выглядел ухоженным. Окрашенный в синюю краску с белыми подрамниками на окнах. Еще там была скамейка, недалеко от входа, и клумбы с уже распустившимися ранними цветами.

А вот чего там не было, так это будки. Я постаралась обвести глазами все те места, куда еще могла достать, не высовываясь в дыру, но даже подобия собачьего жилища я не нашла.

«Может, будка стоит за домом?» — подумала я и сама же поругалась на эти мысли.

Не то, чтобы мне было страшно. Скорее, не хотелось неприятностей в лице злой мамы и расстроенного отца. Возможно, я бы ушла тогда, и на этом мое расследование закончилось бы. Но все случилось иначе. В ту самую секунду, когда я сдвигала ветки обратно, закрывая проход, из него, из этой дыры, послышался тихий скулеж. Щенячий и очень жалобный.

Я замерла.

«Будка. За домом», — на сей раз мысли звучали утвердительно.

После этого уйти не было возможности. Любопытство притянуло меня обратно к земле, заставило побороть страх, который почти вернулся, стоило только посмотреть на острые концы шифера. Пришлось мне лезть в дырку.

Я так боялась порвать платье, что полность легла на покрытую дерном землю и принялась ползти, помогая себе локтями. Заняло это не больше секунд тридцати, но за это время любопытство пару раз успело покинуть меня и вновь вернуться. Признаюсь, двигаться с ним было гораздо легче.

Оказавшись за забором во весь свой рост, я снова услышала щенячий плач. Это заставило меня вскочить на ноги еще до того, как он прекратился. Но я успела заметить. Уловить направление, откуда он доносился.

Это не была будка. Ни за домом, ни где-либо еще. Не стоило пытаться искать щенка и в доме. Его там не было. Так же, как и на дереве, крыльце или в сарае.

Любопытство и страх. Иногда они отлично уживаются вместе! Вот и сейчас, дрожа всем телом, я все еще стояла на месте, медленно опуская взгляд вниз. На землю. Уши знали, где нужно искать, хоть разум и отказывался верить им. Но когда глаза заметили шевеление вспаханной почвы, ему пришлось согласиться — что-то там есть.

И это что-то было живым.