Про реанимацию кардиологии⁠⁠

Прошло уже чуть больше месяца, как я провёл два дня в реанимации по кардиологическому диагнозу. Только сейчас собрался написать об этом пост потому, что почти весь месяц проторчал на больничном — причём, не столько по кардиологии, сколько из-за того, что словил мощнейшую ОРВИ сразу после выписки. А потом ещё одну. Вот, до сих пор покашливаю, и уши заложены — внутрибольничные инфекции — зло. Хотя, тут сложно сказать, где именно и кто на меня накашлял.

Зато точно могу сказать, как всё началось.
В перенесённый выходной, в понедельник, четвёртого ноября, утро моё началось с давления что-то вроде 190/110. При этом, самочувствие было вполне сносное, слегка шумело в ушах и кружилось в голове. Ну и некая лёгкая ватность, чугунность головы имела место, такая, которую замечаешь, только когда принятые таблетки таки сбивают давление. Ну, нас высоким давлением не испугать, я с детства гипертоник, потому две таблетки моксонидина внутрь, две каптоприла — под язык, покой, приглушённый свет, спокойно полежать (автор настоятельно НЕ рекомендует брать пример, у каждого организм реагирует по-разному, обязательно сначала консультируйтесь с врачом касательно таблеток и дозировок, я именно так и поступаю). Уже через час давление опустилось до 140, ещё через час — до 120+, можно вести обычный образ жизни на выходном. Вечером, что-то около восьми часов, когда я сидел и красил очередную сборную модель, появилась острая боль ровно посередине груди. Чётко лоцирована, не отдавала ни вправо, ни влево, только иногда несильно стреляло вверх, под челюсть. Не давящая, не тянущая, а именно острая, как будто штык воткнули. Наверное, такая боль и называется «кинжальная». Поелозив в кресле и поняв, что проходить сама собой боль не намерена, я решил таки вызывать «скорую». Такую боль я ещё никогда не испытывал, не имею ни малейшего понятия, с чем она может быть связана, на ранее попадавшиеся невралгические боли не похоже по ощущениям, потому лучше довериться профессионалам. Вдобавок, вот уже пару месяцев на тот момент я время от времени ходил к кардиологу, проходил различные исследования (поводом послужил криз в конце лета, когда два дня давление не сбивалось таблетками ниже 160, сильно болели голова и глаза), по которым возникали кое-какие вопросики к моим коронарным артериям.

Короткая справка, буквально на тридцать секунд: из сердца торчат большие сосуды: вены и артерии, по которым кровь приходит в предсердия и желудочки сердца, а потом из них нагнетается в большой и малый круги кровообращения организма; но кроме того, к сердцу ещё подходят так называемые коронарные (потому что когда-то кому-то показалось, что они в виде венца или короны над сердцем) артерии, их две основных штуки, которые потом делятся на то ли четыре, то ли пять, извините, я не настоящий сварщик, медики поправят насчёт анатомии, и вот по ним кровь доставляет питательные вещества непосредственно к сердечной мышце, закупорка именно этих артерий провоцирует коронарную недостаточность и потом — инфаркт.

Потому я принял решение вызывать скорую, ибо медикам будет виднее, что это такое со мной. Тем более, что у меня от работы оформлен шикарный полис ДМС, по которому приезжают всегда очень приятные и вежливые экипажи на хороших, исправных машинах. А вот по ОМС в последнее время чаще какие-то упыри приезжают, например, когда я отравился колхицином, приехавшая мадам смотрела на меня, как на говно, разговаривала, цедя слова, и вообще, относилась, как к алкашу-симулятну. Мне не приторные улыбки нужны, а нормальное отношение, пусть врач будет хмур, но пусть делает свою работу, а не самоутверждается за счёт пациента. Что характерно, лет семь назад и на муниципальных скорых приезжали чудесные приветливые люди, а вот в последние годы что-то пошло не так. При этом, я больной вежливый, бахилы не требую, с врачами не спорю, предписания выполняю, а они мне вот это вот через губу: «Ну чё, в больницу, конечно, не захотите ехать? Чё вы вообще от скорой-то хотите, зачем вызывали?» Дрова хочу чтоб накололи мне, блин. Авторы-врачи с пикабу, почему так, а?

Скорая приехала быстро, молодой парень-врач и аналогичная по возрасту медсестра. Очень вежливые, приятные в общении, видно, что заинтересованы в пациенте. Осмотрели, выслушали, взяли кровь на сахар — удивились, показали мне, я тоже удивился: 17 это что-то капец как много. Посоветовались частично на словах, частично взглядами, и в итоге, врач вынес вердикт: скорее всего, это всё-таки невралгия. Но на фоне наличия диабета, некомпенсированного сахара, гипертонии и всего вот этого вот, лучше съездить в больницу. Там более тщательно проверят мою тушку на предмет проблем и, если не найдут ничего серьёзного, отпустят на следующий день. Ну максимум, на второй. И на словах доктора, всё так действительно легко выходило, что поездка в реанимацию казалась лёгкой прогулкой по путёвке в санаторий. И нет, я сейчас ни в чём врача не виню, наоборот, очень хорошо, что он, осторожно подбирая слова, таки убедил меня сдаться в больницу. Сам я не очень хотел потому, что чудовищнейше храплю, например. Настолько, что в своё время из Боткинских бараков меня выгнали на третий день, хотя по регламенту держат не менее двух недель. Но я уже говорил, что я — пациент послушный, потому сказали — надо, значит надо. Собрали по-быстрому с женой рюкзак, ужасно суетясь, потому что ну мы вот бегаем в поисках носков-трусов, а врачи-то вот, сидят, ждут, даже от чая отказались. К белью присоединились тапки, зарядка, читалка, запас капель от насморка, таблетница на всякий случай, ещё что-то по-мелочи. Забылись кружка, чай и кипятильник, но, к счастью, они и не понадобились.

По пути на улицу, врач предупредил, что на территории больницы передвижение будет в кресле-каталке, а само помещение в реанимацию проходит по ОМС, плюшки ДМС подключаются уже при выходе в обычную палату. Но, если у меня всё будет нормально, при переводе на отделение в обычную палату я смогу подписать заявление об отказе, чтобы меня отпустили домой. Должны взять на коронографию сразу при поступлении, и тогда завтра и отпустят. Этот план и приняли за рабочий.
Внизу нас ждал комфортабельный микроавтобус коммерческой «скорой», вроде бы, что-то из «Мерседесов», меня привязали ремнями на сидячем месте, врач сел в кабину к водителю, медсестра — напротив меня, мы поехали. По пути я позвонил непосредственному начальнику и сообщил, что волноваться не о чем, просто меня везут в реанимацию. Начальник сильно удивился и обещал пока не волноваться.
Ехали недолго, класть меня решили в Госпиталь ветеранов войн, он находится буквально в 10 минутах езды от моего дома. Почему именно туда — понятия не имею. Из «скорой» меня действительно перегрузили на кресло-каталку (почему-то досталась немного некомплектная, без подставок для ног, пришлось их поджимать), и мне было весьма неловко, что меня, кабаняку такого (178/110) везёт врач, раза в полтора легче меня. Я, пожалуй, мог бы его вскинуть на плечо и принести, куда надо, но велели сидеть и ехать — я сидел и ехал, смущённо сгорбившись над рюкзаком, лежавшим на коленях. Привезли в помещение, отделанное голубеньким кафелем (в больнице везде кафель) и разгороженное белыми матерчатыми ширмами на ячейки с кушетками, пересадили на кушетку. «Мой» врач передал информацию врачам, дежурившим на приёме, те посмотрели на меня и посовещались, в итоге, придя к выводу, что, конечно, надо делать коронарку, но кто сейчас пойдёт на четвёртый, говорить об этом, сейчас никто уже, время девять, уже завтра, наверное. В итоге, в любом случае, надо оформлять на помещение в реанимацию. Сказали, чтобы я передал жене, что меня кладут во вторую реанимацию, и завтра с двух можно будет узнать в диспетчерской состояние. Дождались, пока я напишу это жене в телегу, после чего специальная медсестра отобрала у меня телефон, паспорт со СНИЛСом внутри и нательный крест, записала всё это в список ценных вещей, получила мою подпись, и запаковала в пакет. Отдельно уехали куда-то на хранение моя куртка и рюкзак, и тут мне пришло понимание, что ничего из собранного дома мне не пригодится, во всяком случае, сегодня. Чуть позже пришли два весёлых мужичка-санитара, погрузили меня на каталку, такую, советскую ещё, с коричневой оббивкой из дерматина: «Щас прокатим на капоте, хыхы». И действительно покатили. Обязательно всегда поворачивая головой вперёд, например, после выезда задом из лифта. Везли быстро, с ветерком, перебрасываясь чуть циничными и слегка грубоватыми шутками, не особо заботясь о моей нежной душевной организации, впрочем, сильно и не жестя, так, для настроения. Было очень страшно с непривычки, что где-нибудь на повороте мои ямщики таки ёбнут, простите, углом каталки об какой-нибудь другой угол, а я так и полечу дальше башкой вперёд. Но нет, вы в руках профессионалов, доехали без эксцессов.

На этаже реанимации меня вывезли из лифта в коридор, потом в первое помещение, следом во второе такое же. Помещения были в плане почти квадратными, разгорожены занавесками на закуточки, в которых стояли кровати-из-сериалов-про-врачей, такие, с кнопочками для подъёма изголовья. В головах каждой кровати стоял и попискивал монитор, от которого пучок проводов тянулся к пациенту. Помещение номер один и помещение номер два в принципе были похожи, но в первое выходил коридор от лифта, а во втором стоял пост медсестры. За спиной у медсестры был проход ещё куда-то, я не уверен, но судя по тому, что я слышал, там были ординаторская, сестринская и ещё один реанимационный зал.

Мои бравые извозчики немного шуточно попрепирались с дамами-аборигенами насчёт того, куда класть свежего постояльца — мест не было, все десять закутков были заняты, потому меня было решено оставить на той каталке, на которой меня привезли, и положить под отдельно стоящий монитор в углу. Придя с медсёстрами к консенсусу, санитары вернули своё внимание мне: «А теперь раздеваемся». Я был вполне себе дееспособен, но, видимо, по привычке санитары прям норовили помочь мне стянуть берцы, стащить носки и выпутаться из штанин моих карго. Далее — футболка и... И да, и трусы. Весьма неловкий, конечно, момент, и, наверное, можно было бы всё это как-то поизящнее придумать для тех, кто прибывает в сознании, но... Но, по всей видимости, тут подход такой, что большинство приезжает всё-таки без, и в тяжёлом состоянии, тут уж не до стеснений. В какой-то момент мне дали покрывало, коим я мог прикрыть наготу, лёжа на каталке, но почти сразу одна из медсестёр отобрала его и взамен выдала свежезаправленное в пододеяльник одеяло. И попросила встать, чтобы она заправила каталку. И вот тут — миг осознания серьёзности. Ты стоишь, наг и бос, прижимая к груди одеяло, вокруг тебя деловито снуют медсёстры, в коридор сворачивают санитары, неся остатки твоей одежды на хранение, а рядом лежат кроме тебя ещё десять людей, из которых в сознании четыре или пять, и ты тут не чай с печеньками пить приехал. Тут уже не до смущения и даже, простигосподи, не до каких-либо околоэротических переживаний, и обнажённость под одеялом — уже не шаловливая интрига, а жизненно важная необходимость.
Застелив твою постель простынёй и уложив подушку в свежей наволочке (только не вдыхайте воздух, ложась на неё и не рассматривайте саму подушку), тебе выдают бутылку с водой и утку.

Вот такую, её можно повесить на край кровати за ручку, где она будет висеть пустая, в ожидании наполнения вами, либо не пустая, в ожидании опустошения санитарками.
Акт использования утки получается весьма публичным. Можно, конечно, попробовать провернуть сие действие под одеялом, что у меня с успехом и получалось, но персонал рекомендует таки поворачиваться на бок. Ситуация усугубляется ещё и тем, что, конечно, местные метр-д-отели в виде старшей сестры, пытаются распределять больных раздельно. женщин в первое помещение, мужчин во второе, но во-первых, не всегда получается, где есть свободное место, туда и положат, а во-вторых, помещения ничем не разделяются, кроме небольшого намёка на стенку. А уж моё нетрадиционное место располагалось так, что я был как на выставке, доступен к обзору со всех мест. Остальные друг от друга худо-бедно закрывались занавесочками, которые, кстати, доходили от изголовья примерно до паха. Так что даже на стандартном месте ты хоть и не видишь, что остальным может быть видна твоя утка в работе, но, фактически, укрытия нет. Дамам, я полагаю, в этом плане приходится ещё сложнее.
А вот если приспичивает по более серьёзной причине, тем, кто в сознании и дееспособен, приносят этакий стул с горшком под сидушкой, я его не видел, всё со слов медсестёр. Ну, а тем, кто не может вставать или без сознания, просто положены памперсы и более внимательный уход со стороны персонала.

И вот тут я хотел бы задержаться отдельно. Неспроста ранее медсестёр называли сёстрами милосердия. Есть, конечно, и исключения, но почти все сёстры на нашем отделении были такие, что можно к ним применить сей термин. Кто-то мог быть уставшим с суток и быть чуть-чуть грубее, но в целом, всё равно чувствовалась искренняя забота о пациентах. Номером четыре в нашем отделении был древний кавказский дед, маленький и сухонький в своих простынях, редко приходящий в сознание, время от времени он что-то бормотал в беспамятстве на своём языке с вкраплениями русского, а медсёстры ухаживали за ним, уговаривая подышать кислородом, попить воды или поесть. И вот это вот всё на: «миленький, ну давай подышим» ужасно трогательно и полно заботы. Молодые девчонки, отрабатывающие сёстрами параллельно с учёбой в ВУЗе, конечно, менее участливы, но, будем надеяться, к ним это придёт позже.

Я упомянул бутылку воды. Я сперва думал, что это какая-то закрытая новая бутылка, но нет. Это какая-то уже успевшая опустеть бутылка в пол-литра, которую вновь наливают из специального эмалированного чайника, не хочу ничего думать о том, чья она была до меня. Закрытая бутылка стоит в изголовье, больной из неё может пить самостоятельно, если может (а если не может — его поят сёстры), и когда вода там кончается, санитарки наливают её заново.
И вот тут ещё один повод для тоски. Большинство санитарок сначала наполняли бутылки по две, а потом выносили утки, тоже по две. Как-то так вышло, что моя бутылка была уникальной по форме, потому я мог контролировать её возврат на место (да и не перепутал её никто), а вот утки одинаковы, и почему-то не очень хочется получить обратно чужую. Взяв утку с кровати, санитарка сообщает объём удоя старшей сестре, та записывает всё, и содержимое утки сливается куда-то в общее, а сама утка иногда споласкивается каким-то раствором, иногда нет. И вот ты лежишь в поту, без возможности помыть руки после каждого, ммм, отправления нужд, и вынужден хватать этими руками питьевую бутылку... Так тут ещё и опасность того, что придётся трогать чужую утку, буэээ!
И вот одна пожилая санитарка круглых таких габаритов как-то раз решила сэкономить на ходках, и потащила в одной руке две утки, в другой — две бутылки с водой на пополнение. Это был ужас, я не хочу думать, как она жонглировала этим всем за углом коридора, я просто проконтролировал, что бутылки у неё при возвращении были в той же руке, что и при уходе, и сделал вид, что мне этого хватает.

Извините, уважаемые читатели, что я так подробно на этом всём остановился, но это, пожалуй, самый травмирующий опыт моего пребывания в реанимации.

Третий по травмированию, пожалуй, скука и капли (второй — сама операция). Через полчаса после моего укоренения под дополнительным монитором, пришёл доктор с каким-то лёгким вариантом обхода (настоящий обход делается утром). Я аккуратно и вежливо спросил его, какова вероятность того, что меня таки сегодня повезут на коронографию, получил ответ, что по плану таки завтра. Очень грустно, учитывая, что у меня хронический отёк слизистой и непереносимость скуки, а капли и телефон у меня отжали при поступлении. И нет, адепты «проста патирпи месяцок без капиль» могут идти мимо, я несколько раз пытался слезть с сосудосуживающих, как-то раз больше полугода не капался, итог — просто научился дышать ртом и постоянно гундосил. Ни пихтовые или персиковые масла, ни промывания, ни любая прочая терапия не помогли, просто все устроены немного по-разному, и у некоторых — например, у меня — отёк действительно хронический, привыкания действительно почему-то не вырабатывается, слизистая не «сжигается», просто без капель нос заложен, а с каплями — нет.

На жалобу о скуке и просьбе принести книжку, дежурная сестра сразу принесла какой-то бульварный детектив, что-то про картины и послевоенный Псков, пришлось читать за неименеем другого. Возможно скорости выполнения просьбы помог шантаж: я обещал захрапеть всё отделение, если усну, а пока я буду читать, могу бороться со сном. А вот с каплями было сложнее. Сначала мне принесли какой-то маленький красный флакончик каких-то незнакомых мне капель, которые «ну для всего, и для глаз, и для носа». Капли не помогли совсем. Спустя ещё пару часов жалобных всхлюпов, та же дежурная медсестра сказала, что принесёт «народной средство — болтушку». Как она сказала потом, там чуть-чуть адреналина и фурацилин, смесь была в шприце, и велено было утром «передать Даше, чтоб выкинула», очевидно, чтобы у врачей на обходе было меньше вопросов. Болтушка помогала лучше, хотя и не так, как обычные капли, на ощупь была жирная, как будто замешанная на масле, из шприца закапываться было не очень удобно, но тут ведь как, дарёному шприцу в канюлю не смотрят.

Ко мне в течение вечера приезжали аппарат УЗИ с одной милой женщиной и аппарат рентгеноскопии с другой, первый имел целый букет датчиков на проводах, второй — выдвижную штангу с рентгеновской пушкой. Под кушетку, очевидно, помещалась чувствительная пластина, не с плёнкой, как во времена моего детства, а вполне электронная.
Совсем забыл. Помимо выдачи утки и воды, свежепривезённого пациента подключают к монитору, а именно — налепляют три датчика в стратегически расположенных точках груди и вешают манжету манометра на руку. Датчики выглядят как матерчатые тарелочки размером с пятак с металлической пумпочкой в середине. К пумпочке крепится миниатюрный «крокодил», которым заканчивается каждый из трёх проводов, идущих от монитора. Снизу кружок покрыт клеевым составом, как пластырь, а в середине находится комочек проводящего геля, противный и липкий, как сопли. И вот из-за ночного пота постоянно эти датчики отклеивались, и тогда мониторы начинали пищать.

И не помогало ни обратное прилепление датчиков, ни полное их отлепление, ничего! Этот писк очень мешал сну. Когда я задал вопрос дежурной сестре, отчего оно пищит, та ответила, что когда пациенту плохо, оно пищит по-другому, а как настроить этот писк — неизвестно, мол, что немцы подарили, тем и пользуемся, инструкции не сохранилось. Ох уж эти немцы.
Кроме проводов, мониторящих пульс, кардиограмму и температуру, к пациенту ещё подходит шланг манжеты тонометра, который раз в сколько-то минут (задаётся с центрального пульта) меряет давление. Мой, например, измерял мне раз в сутки почему-то. И отсюда мы делаем вывод, что когда нам в сериалах показывают измерение давления в реальном времени — это немножко не правда (ну или далеко не всегда правда), мне даже на операции давление мерили дискретно, раз в сколько-то минут классическим нагнетанием воздуха в манжету. Я в принципе не в курсе, как давление можно мерить не дискретно, если кто-то знает — пожалуйста, расскажите.

Ну и в итоге, наг и бос, отринув гордость свою, лежишь ты на кушетке, опутан проводами, если повезёт — на стандартной кровати с возможностью кнопочного регулирования угла наклона ея частей, если нет, как я — то наклон изголовья регулируется вежливой просьбой к медсестре. Я попросил поднять голову чуть повыше, ибо насморк. Под конец всех дневных злоключений, лежал я, читал книжку, и явилась ко мне очередная медсестра с капельницей. Видя, что ноги мои торчат за нижний край кушетки аж сантиметров на двадцать, возопила она, мол, высоко слишком сижу лежу, вот и сползаю вниз, и захотела опустить моё изголовье на пару делений ниже. Коварная, злая женщина! Хорошо, что когда она ушла, я смог попросить другую медсестру вернуть всё обратно.

Где-то около полуночи капельница опустела, дежурная сестра извинилась, что больше нет поводов держать свет включённым, и погасила его. Я отложил бесполезную во тьме книжку на тумбочку, прикрыв на всякий случай ею шприц с болтушкой, и стал таращиться в темноту, пока сон таки не сморил меня, на горе прочим пациентам.

За сим, беру паузу, как-то неожиданно многабуков получилось. О том, как прошёл второй день с операцией постараюсь написать позже. В качестве спойлера сообщу, что операция была относительно простая — стентирование, на отделение меня перевели на третий день, откуда я и сбежал домой, подписав соответствующие бумаги у завотделения.