Приют неприкаянных душ (5)⁠⁠

Женя с Матвеем заехали в первый же супермаркет, встретившийся им в Заринске, где они накупили кучу продуктов, которые могли бы порадовать старика. В дом престарелых они вошли с доверху набитыми пакетами, откуда высовывалась связка бананов, упаковка печенья и вакуумные подложки с колбасой. Около входа стояла обычная ученическая парта, за которой сидела пожилая женщина в синтетическом ярком халате и ела суп из пластиковой мисочки.

- Нам бы Богушова Андрея Петровича проведать, – широко улыбнувшись «парадной» улыбкой, сказал женщине Матвей.

Женя ждала, что тетка вынет какой-нибудь журнал посещений, но она оглушительно заорала:

- Галяяяяя!! Тут к Богушову пришли, проводи!

Из коридорчика сзади выглянула женщина хорошо за 50 в таком же нейлоновом ярко-бирюзовом халате и сразу начала ругаться:

- Да достали вы меня! Какого хера я вообще должна хозяйку считать? Не пошли бы вы все в конскую жопу! Ирка, значит, с хахалем ебется, а я за нее работай? Вот! Выкусите!

Галя показала им всем кукиш, и Матвей сделал усилие, чтоб не засмеяться, а Женя растерялась; она всегда терялась при виде грубости. Галя двинулась по вестибюлю, продолжая поливать отборной бранью какую-то Ирку, которая сделала выбор в пользу личной жизни и безудержного секса.

- Че стоите-то, как ослы? Топайте за мной! – крикнула она Жене с Матвеем, обернувшись. – Вот еще принес черт остолопов каких-то!

Злая на весь мир Галя в бирюзовом халате повела их по широким коридорам интерната. Видно было, что заведение хоть и не находилось в запустении, но администрация не особенно старалась выбить деньги из бюджета города. Стены, покрашенные в приятный светло-зеленый цвет, носили тем не менее какую-то печать казенщины и той безликости, которая вообще свойственна подобным заведениям. Масляная краска неровно легла, линолеум кое-где пятнали заплатки, прибитые гвоздиками с большими золотистыми шляпками. На столе в холле немного облез шпон, а кресла около телевизора вытерлись и засалились. Навстречу Жене и Матвею проковыляла с ходунками маленькая старушка с совершенно белыми волосами, на груди ее прямо к халату был приколот какой-то орден. Она одарила пришедших любопытным взглядом и, проходя мимо, все вытягивала и вытягивала шею, как черепаха.

Обозленная Галя наконец толкнула дверь одной из комнат и буркнула:

- Вот ваш драгоценный Андрей Петрович, пажалте!

Развела руками и немного наклонилась, изображая, видимо, что-то лакейское, и удалилась, фыркнув через плечо.

В небольшой комнатенке стояли две кровати и две тумбочки; один из стариков, который сидел, нашаривая босой ногой тапок, с интересом наклонил голову.

- Людочка, это ты? – он приставил ладонь к большому уху, из которого торчал седой пучок волос.

Второй старик, накрытый одеялом, повернул голову и с раздражением произнес:

- Это не Людочка, Иваныч. Очередная комиссия из проверяющих. Щас будут тумбочку твою шмонать, смотреть, не заныкал ли ты булку. Тараканы-то по всей богадельне ведь от твоей булки, да?

Старик с волосатыми ушами суетливо подорвался, подтянул штаны и зашаркал со всей скоростью, на которую был способен, вон из комнаты. Лежащий рассмеялся:

- Ну заходите, чего на пороге стоите. Иваныча я выжил на время, а то не дал бы поговорить. Я Андрей Петрович.

Они зашли в комнатку, и Женя покрутила головой, примериваясь, куда бы сесть.

- Да вон на кровать Иваныча садитесь, он не обидчивый.

Когда они устроились на волнующемся, неустойчивом матрасе, Женя спросила:

- Вы знали Амалию Марковну Зельдович?

- Опа! – Богушов приподнялся на локте. – Давненько я не слышал имя этой старой стервы.

- Вы были в плохих отношениях? – насторожился Матвей.

- Да нет, – Богушов сел в кровати, подложив под спину подушку.– Мы вроде как любовь изображали. Просто это факт – сукой она была первостатейной. А вы с какой надобностью-то пожаловали? Зачем вам Амалька?

Женя выдала старику заранее заготовленную речь о реабилитации детей с умственной отсталостью, умолчав о том, что тестировала методику 38-15. По ее словам выходило, что она была просто коррекционным педагогом, у которой сфера интересов была такая же, как у Зельдович.

- Амалия ведь занималась этим. У меня есть некоторые ее наработки, но, кажется, они неполные…

Богушов фыркнул:

- Да ничего вы уже сейчас не найдете. Сколько лет прошло, как она пропала. Вы ведь знаете, что Амалия пропала еще в девяностые?

Женя кивнула:

- Но вы расскажите, пожалуйста, о ней… Вы ведь работали вместе? Что-то знаете о ее методах работы с детьми?

- Знаю, но очень немного. Амалька была крайне скрытной и мне рассказывала ровно столько, сколько это нужно было для ее дела.

Матвей чуть подался вперед:

- Расскажите с самого начала. Как познакомились, какую роль вы сыграли в ее исследованиях…

- Да рассказать то можно, – протянул Богушов. – Мне, как видите, спешить некуда. По осени шейку бедра сломал, так и не срастается толком нихера. Сдохнуть бы, блядь, и то куда как веселее. Ну да ладно… В общем, с Амалией Зельдович я познакомился в октябре 1997 года. До этого я был довольно неплохим нейрохирургом в Москве, и несмотря на всю эту срань, что в стране творилась, лично у меня дела шли хорошо.Работал в Бурденко, куда деньги государство худо-бедно вкладывало, в отличие от окраинных больничек. Несколько месяцев провел на стажировке в США и к своим 50 годам стал хорошим спецом. Я был одним из первых, кто развивал краниофациальную хирургию, и на подношениях от пациентов имел куда как больше, чем в зарплатном листочке. У меня такие люди оперировались, которые к президенту без стука входили!

Старик почему-то рассердился и ударил кулачком по одеялу.

- Голову несколько вскружило, да. Денег полны карманы, в ночных клубах я – король. Все малолетние бляди – мои. Жена видела все, знала, а молчала. Конечно, подружки ее и родня последний хер без соли доедают, а она тут из новой девяточки вылезает и не знает, куда очередную коробку с обувью пристроить – все шкафы забиты. Ну и ездить мы начали, мир посмотрели. Терять все это ей, с зарплатой преподавателя русской филологии, нахуй тогда никому не нужной, не хотелось. Да и прямо сказать – я особенно не напрягал ее. Шмар домой не водил, приличия всегда соблюдал. В выходные мы то в театр, то в по магазинам, то в кабак, чинно, под ручку. Да, так вот и жили. Неплохо, так мне казалось, получше, чем другие. Дочка в МГИМО поступила.

Однажды позвонила мне бывшая одноклассница, позвала на встречу выпускников нашей школы. Ну а я что, очень рад понтануться – хирург высокого уровня, бабки есть, все в жизни в шоколаде. На эти встречи ведь только за тем и ходят, самолюбие потешить. Встречу назначили в дешевом кафе, я скривился, конечно, но что делать, народ обнищал, спасибо, хоть не около грибочка на детской площадке собрались.

Ну, сам вечер и описывать нечего. Один из наших парней в нужное время у кормушки оказался, и когда вся эта катавасия с приватизацией началась, урвал кое-что от медленно подыхающего заводика. Остальные – серая масса, которая себя в новом времени не нашла и найти не могла. Нам всем под полтинник, карьеры, у кого они были, рухнули, как и советский колосс, а остальные и вовсе почти перестали трепыхаться. Красавица класса, Света, превратилась в такое… Я когда ее увидел, то первым делом подумал – а я-то? Неужели же и я так выгляжу? Серая, пришибленная, с жеваным лицом, фиолетовые мешки под глазами. Мааатерь божья… В общем, кое-как досидел я до конца вечера, давился плохим кофе и минералкой. Даже пить не стал. Предложил Свете подвезти ее до дома, она мне в школе нравилась. Да она и была хорошей девчонкой – из-за внешности не выпендривалась, списывать давала. Она и сейчас была такая…Уютная. Только потухшая какая-то. Она согласилась, но когда мы пошли к машине, ее окликнула девушка:

- Мама!

Я оглянулся и увидел… даже не знаю, как назвать. Самого настоящего ангела. Я знаю, это пошло звучит, но других слов тут было не подобрать. Огромные, в пол-лица, глаза, русая толстенная коса, и лицо… Как будто она тебе одним взглядом все сразу обещала – нежность, любовь, верность. Есть такие женщины, знаете ли… От них сияние исходит.

Женя, которой надоела тщеславная болтовня старика, дернулась и открыла рот, чтобы перевести разговор на Зельдович, но Матвей, угадав ее намерение, больно сжал ей ладонь. А Богушов продолжал вещать:

- Света познакомила меня с дочерью, которая пришла вместе со своим парнем встретить мать, чтоб та не ходила поздно ночью одна. Меня этот прыщавый недомерок сразу взбесил… Это ж надо, своими потными ручонками онаниста тянуться к такому алмазу. Я довез их до дома, по дороге узнав, что Оля, так ее звали, работает в каком-то мерзейшем спортивном баре официанткой. На следующий день я приехал в этот бар, сделал щедрый заказ и дал девочке преогромные по тем временам чаевые. Видели б вы ее глаза… Будто ребенок Деда Мороза увидел. Она все подарки так принимала – с наивным восторгом.

Старик мечтательно улыбнулся.

- Я узнал, в каком положении находится их семья. Муж Светы стал инвалидом в довольно молодом возрасте из-за врачебной ошибки – вовремя не распознали инсульт, работать не мог вообще. Еле-еле передвигался по квартире с костылем, сидел целыми днями у телевизора да орал матом на жену и детей. Оля считала, что это были последствия инсульта, ведь папа был таким добрым до всего этого, и продолжала любить отца. Светлая девочка! Еще была старшая сестра, превратившаяся в овощ после укуса клеща. Подцепила в небольшом турпоходе, а сделать прививку и тем более принести клеща на анализ она и не подумала. В общем, все эти немочи висели каменным грузом на шее Оли и ее матери, которые крутились как могли. Им приходилось подгадывать смены, чтобы кто-то из них всегда был дома – за отцом и сестрой требовался постоянный уход. Я бывал у них в квартире… Эту вонь лежачего больного не спутаешь ни с чем. А я-то ведь тоже повидал. Но к этому прилагались еще все элементы полнейшей, абсолютной, безнадежной нищеты.

В общем, Олю я недолго обхаживал, деньги, которые я давал ей на содержание семьи, были им так необходимы, что она поступилась принципами. Хотя я видел, что ей тяжело. А Светка, дура стоеросовая, думала поначалу, что я к ним из-за нее хожу! Это ж надо!

Старик рассмеялся неприятным хриплым смехом.

- Кто б на нее позарился, кобылу потертую. Я показал Оле, что такое человеческая жизнь – приодел, свозил на горнолыжный курорт, да и просто-напросто накормил человеческими продуктами, а не бумажными сосисками и маргарином Рама. Жене я сказал, что развожусь. Все шмары до Оли это было одно, но с ней я так не мог поступить. Дело у нас близилось к свадьбе, я сделал ей красивое предложение в хорошем ресторане, с музыкантом, который сыграл на скрипке, с тысячей и одной розой… У нее было растерянное лицо, когда она сказала «да». Но счастливым женихом я проходил недолго, очень скоро все разладилось. Она вернула мне все дорогие подарки и сказала, что так больше не может продолжаться. Что она меня не любит и никогда не любила, и все произошедшее было страшным недоразумением. Я ответил, что мне все равно, пусть не любит, вполне достаточно, чтобы она была рядом. Но на все равно ушла. Так вот и началась та история с Амалией.

Я начал пить. Пил с размахом, с упоением и жалел себя. Но брать отпуска, отгулы и больничные в клинике больше было невозможно, и я вернулся к работе. Один мой пациент выдал серьезное ухудшение после операции, обширное кровоизлияние на третьи сутки, и благополучно помер. Вины моей не было никакой, вполне стандартное осложнение для такого рода манипуляций на мозге, но ассистент мой учуял запах вчерашнего застолья и не преминул доложить об этом начальству. Так как с завотделением у нас давно были конфликты, он эту историю раскрутил, довел до скандала и вынудил меня написать заявление. Хорошо, хоть без статьи обошлось… Так вот, после увольнения меня ничего не сдерживало, и я пошел куролесить по-крупному, да и деньги у меня еще были. Поначалу я пил коньяки и хорошие вина, потом перешел на водку и что подешевле, а после уж хлестал все, на что хватало моих стремительно таявших накоплений, тем более что развод нехило прошелся по этим самым накоплениям. Вот тут-то меня и нашла Амалия Зельдович.

Она просто приехала ко мне домой и вошла, даже не позвонив – я забыл запереть дверь. В этот день я уже успел набраться до положения риз и был в совершенно, как она потом сказала, невменяемом состоянии. Она привезла нарколога, который поставил капельницу, после чего я отключился и проспал пару суток. Когда проснулся, то увидел Амалию, которая сидела в кресле напротив и листала мой журнал Ланцет на английском языке. Кресло она, кстати, сама перетащила на середину комнаты. В общем, она мне предложила работу, причем работу за очень хорошие деньги. И для этого мне нужно было переехать в этот Зажопинск, то есть Заринск. Я спросил, что это расчудесная работа в таком медвежьем углу, и Амалия сказала, что работать придется с детьми.

Женя внимательно слушала Богушова, сцепив пальцы, и не заметила, как впилась ногтями себе в ладонь.

- Работать требовались с совсем маленькими детьми – самому старшему было 6 лет. И честно сказать, то, что она озвучила, мне показалось крайне интересным. Это была хоть и странная, но очень сложная задача, которая была по плечу только действительно опытному и одаренному нейрохирургу.

- Это были операции на мозге детей с умственной отсталостью? – спросила Женя.

- Что? Умственная отсталость? О, нет. Ну, то есть, может, она у них и была, я не специалист в этом, но это было сложно понять. У таких детей не так просто определить уровень развития.

- У каких? Каких детей? – выдохнула она, подавшись вперед.

- Слепоглухонемых.

- Что? – синхронно воскликнули Матвей и Женя.

- Я оперировал детей с патологиями органов зрения и слуха.

- У нее и в этом направлении были исследования… – удивилась Женя. – Но она же не специалист по физиологии... Почему она вообще сунулась в это дело…

- Амалия собирала по всей России детей, рано потерявших зрение и слух. Желательно, чтобы именно все одновременно – и зрение, и слух. Но, как вы сами понимаете, это не так часто бывает. Поэтому полностью слепых и глухих детей было всего двое. Еще пятеро – глухие, но частично зрячие, и трое были слепыми и имели некоторую степень тугоухости. Тащила их Амалия из интернатов с разных концов страны, обещая занятия по особенной методике с зарубежными специалистами, а стремительно нищавшие ПНИ были рады от них избавиться.

- Она в самом деле привлекала зарубежных сурдологов и тифлопедагогов? – удивилась Амалия.

- Нет, конечно, – криво усмехнулся Богушов. – Никого не было, кроме меня.

-  И вы лечили их оперативным путем?

- Нет, – совершенно спокойно ответил Богушов. – Я их не лечил. Амалия не ставила передо мной такой задачи.

Женя с Матвеем переглянулись.

- Я их не лечил, – повторил старик. – Я их калечил.

- Что?! – выдохнула Женя.

- Калечил, делал совершенно беспомощными инвалидами. Амалии было нужно, чтобы ребенок оставался в живых, но был парализован ниже шеи. И те, у кого еще оставались остатки слуха или зрения, должны были их лишиться.

- Это какое-то безумие, – Женя прижала холодные ладони к пылающим щекам. – Вы хотите сказать, что детей, которые и так не могли в полной мере воспринимать этот мир, вы запирали в полнейшей темноте и безмолвии?

- Именно так. Я должен был максимально снизить сигналы из внешнего мира, поступающие в мозг ребенка. Полностью убрать не только слух и зрение, но и тактильные ощущения, и возможность двигаться.

- И зачем ей была нужна вся эта дичь? – встрял Матвей.

- Не знаю, – развел длинными руками Богушов. – Ей богу, не знаю. Амалия была крайне скрытной во всем, что касалось ее исследований. Мне она давала только ту информацию, которая была необходима для операций, которые я проводил. То есть у меня была только медкарта ребенка и арендованная операционная в местной больнице; всю самую современную аппаратуру Амалия закупила по моему запросу. Тогда это было возможно. Главврачу прикрыли глазки толстыми  пачками купюр, и он резко перестал видеть все нарушения. А мне было интересно, смогу я это сделать или нет. Я всю жизнь учился восстанавливать организм, улучшать его функции. А здесь мне предстояло выполнить намного более ювелирную работу – создать такую травму спинного и головного мозга, чтобы пациент ослеп, оглох, потерял способность двигаться ниже шеи, но при этом не умер и не потерял способность дышать. Это оказалось невероятно сложно, и на первых порах у меня были проколы. Но Амалия в меня верила, и мой первый успех мы отметили в ресторане, а потом как-то так вышло, что мы переместились в койку. Амалия была не особо привлекательной, я бы даже сказал, вполне некрасивой, но в моем тогдашнем состоянии она оказалась спасительным кругом. У нее было похожее прагматично-циничное отношение к людям и жизни, как у меня, и мы в некотором роде ощутили родство душ. Это была очень странная связь. Я ее побаивался, ни капли не любил, немного презирал, но при всем этом испытывал страсть.

- Почему побаивались? – спросил Матвей.

- Из-за этой ее странноватой дружбы с братками. Я случайно узнал, что у какого-то бандюка была больная дочь, которую Амалия пообещала вылечить, думаю, из-за этого она и заручилась его поддержкой, в том числе и финансовой.

- Неужели вы ничего не знаете о судьбе этих несчастных детей? – глухим голосом произнесла Амалия.

- Нет. Я наблюдал пациентов в послеоперационный период, и, когда их состояние стабилизировалось, Амалия забирала детей в свой Заринский интернат.

- Сколько из них выжило?

- Четверо.

- Четверо из десяти?

- Угу, – довольно кивнул Богушов. – Поверьте, это очень хороший результат для такой сложной задачи.

- Но…Неужели вам неинтересно было, зачем она просила вас творить такие ужасные вещи?

- Конечно, интересно. Я был уверен, что это как то связано с лечением умственно-отсталых детей в интернате, она как-то раз оговорилась. Но как были связаны мои пациенты с ее дебилами – не постигаю.

- Вы так спокойно нам об этом рассказываете… Это ведь подсудное дело, – заметил Матвей.

- А то как же, – с готовностью согласился старик. – Конечно, подсудное. Только сроки давности все вышли. Да и машине правосудия я вряд ли буду интересен.

Он снова рассмеялся своим неприятным невеселым смехом.

- Вы сказали, что у вас уже спрашивали про Амалию Зельдович. Кто именно? – спросил Матвей.

- Первый раз – менты, это когда она пропала. Разумеется, я сказал, что ничего не знаю – тогда я был уверен, что дружки из братвы ее и прирезали, и мне не хотелось бы, чтоб прирезали еще и меня. Через несколько месяцев после ее исчезновения еще приходил какие-то люди, говорили, что они родители ее пациентов. Что их дети стали странно себя вести, и очень просили поделиться любой информацией о ней, умоляли, можно сказать. Их я тем более послал нахрен и сказал, что у нас с Амалией был просто безудержный трах.

Женя даже привстала с неудобного волнующегося матраса:

- Родители детей, которых она лечила?!

Старик пожал плечами:

- Ну, они так представились. А как уж там было на самом деле, не знаю.

- А кто, кто приходил? Может, вы помните имена, хоть какие-то данные…

- Да ни черта я не помню, – скривился Богушов. – Оно мне зачем?

- А вы сами… - Матвей потер подбородок пальцем. – Вы сами что думаете про ее исчезновение?

Старик задумался на пару секунд.

- Сначала я, как и все, думал, что все дело в братках. Что она слишком много на себя взяла, пообещав вылечить ту девчонку, дочку этого нового русского. Но потом до меня дошли слухи, что этот авторитет, чья дочка болела, сам помогает в поисках. Да и вроде как девчонка та выздоровела… Но это, что называется, радио обс – одна баба сказала. И сейчас я думаю, что наворотила она таких дел с этим всем, что… Что-то произошло, чего она сама не ожидала. Последнее время перед исчезновением она была какая-то странная, сама не своя. Растерянная, задумчивая. Что-то все писала в блокноте, прикидывала, размышляла.

- Понятно… – Женя хотела поблагодарить за информацию, но не смогла.

У нее не было ни одного доброго слова для этого престарелого упыря.

- Послушайте… – начала она и запнулась. – Как вы вообще смогли..? Чудовищно, бесчеловечно. Это же настоящий ад – быть запертым в полнейшем безмолвии без единой весточки из внешнего мира. Так ведь еще и дети… Дети, которым вдвойне не повезло. Не повезло стать ненужными, не повезло ослепнуть и оглохнуть.

Богушов усмехнулся, обнажив пластиковые зубы.

- Со мной жизнь тоже не особенно-то хорошо обошлась, дамочка. Я должен кого-то жалеть? А меня кто пожалеет?

Женя сжала челюсти и выбежала из комнатки, опасаясь, что не выдержит и ударит немощного, неходячего человека. Около входа на скамеечке сидел давешний старик с пучками волос из ушей, и он проследил за ними подозрительным долгим взглядом.

Матвей догнал Женю на улице, которая от злости перешла на скорый широкий шаг.

- Да погоди ты, куда несешься-то! – рассмеялся он.

- Какая же он сволочь! – она от бессилия сжала кулачки. – И еще так говорит, будто опыты над мушками дрозофиллами проводил, а не детей калечил! Его посадить надо до конца его дней и ключ от камеры выкинуть!

- Он и так достаточно наказан, тебе не кажется? Одинокий, больной, никому не нужный старик. Он и нам-то это все рассказал от дикой скуки и тоски…

Матвей тренькнул брелоком машины, и Женя открыла дверцу с пассажирской стороны.

- Ну, так-то да…

Она сидела, задыхаясь от волнения и злости, и вдруг смутное чувство тронуло ее, родив неясную, плохо оформленную мысль. Женя даже поерзала от нетерпения, пытаясь уловить мысль за кончик.

- Подожди-ка… – пробормотала она. – Слепые и глухие дети!

Она, бешено покопавшись в сумочке, вытащила телефон и ткнула в кнопку вызова.

- Нестор! – без приветствия прокричала она. – Я вас очень прошу, выньте из брошюрки Амалии рекламный буклет! Там ванная типа джакузи! Что написано на ее боку? Что? А, да-да, я отослала методику в академию РАН! Они сказали, рассмотрят, это не быстро! Как? Как вы сказали? Discharged mind? Отлично, спасибо!

Пальцы Жени забегали по экрану телефона. Вдруг лицо ее просияло, и она подпрыгнула на месте.

- Вот! Discharged mind! Это не джакузи, это камера сенсорной депривации!

Матвей заглянул в телефон:

- И это значит..?

- Амалия сначала пыталась убрать все внешние раздражители с помощью такой камеры! В камерах сенсорной депривации отличная звукоизоляция, защита от запахов и полная темнота.Человек будто парит в невесомости, находясь в соленой, подогретой до 36,6 градусов воде.

- Но у нее ничего не вышло, и она начала калечить детей?

- Очевидно, так, – Женя кинула телефон в сумочку. – Эти несчастные дети наверняка были связаны с ее методикой 38-15, нам только нужно выяснить, каким образом.

- Давай уложим наши знания в коробочки, как ты любишь.

Женя уложила руки на бедрах, подобралась.

- Итак, было две группы детей. Первая – это дети с умственной отсталостью, которых Зельдович пыталась вылечить. Вторая – слепоглухонемые дети, которые после манипуляций Богушова погружались в совершенную пустоту и тьму. Они как-то связаны. Пока это все.

- Нам нужно найти кого-то из родителей, которые приходили к Богушову.

- И как же? Мы не знаем ни одного имени!

***

Они пытались вызнать что-то у заведующей Заринского интерната, которая второй раз встретила их менее любезно и отказалась что-либо обсуждать:

- Прошло почти тридцать лет, чего вы от меня хотите? – вспылила она.

Женя позвонила Елене, которая сказала, что ничего не знает о второй группе детей, лечение которых пошло не по плану.

- Ладно, попробую по своим каналам… – пробурчал Матвей.

Он обратился к однокурснику, чей отец занимал когда-то довольно высокое положение в МВД, и попросил о помощи. Через несколько дней тот прислал коротенькое письмо, в котором обозначил все, что удалось найти.

- Заявление о пропаже Амалии Зельдович подавал ее муж, – сообщил Матвей Жене по телефону. – Но потом заявление было подано спустя пару месяцев в другом городе неким Хаевым Виктором Петровичем, который не являлся пропавшей родственником. Попытки установить местонахождение Виктора Петровича оказались не то чтобы сильно успешными – по московской прописке живет его дальний родственник, который знать не знает где Виктор Петрович обретается. Сказал, что живет где-то в области, а где и какой, черт его ведает. Он ежемесячно переводит Хаеву арендную плату, которая сильно ниже рыночной, и на этом все.

- Вот блин… – расстроено пробормотала Женя.

- Но это еще не все. Хаев Виктор Петрович регулярно собирает штрафы за нарушение ПДД и получает он их чаще всего, совершая выезд с одной второстепенной дороги на трассу, который спроектировал не самый умный дорожный инженер. В общем, дорога та с трассы ведет в Куменки – деревню, которая лет тридцать как числится заброшенной. Такая вот петрушка.

- Мы едем в Куменки, – решительно сказал Женя и тут же смутилась. «Мы»? Матвей ведь не обязан ее возить и участвовать в ее делах.

Но он легко согласился.

- Едем.

Приют неприкаянных душ (6)