Принцип дуальности. 5
Рядом сидел знакомец. Плыл интерьер в мути. Глаза хотели выжать галлоны слёз. В душе – прорвало от избытка жалости и бездонной жажды смысла. Я оплакивал всех мёртвых, но больше одного несчастного Фрика. Глупого и неповзрослевшего. Я бросил всех и плюнул на всё, с удовольствием растоптав привычный ритм жизни, сделав из него посмешище. И с наслаждением продолжал топтать, прыгая в своём монологе то к этой безалаберной и постыдной экзекуции, то к чему-то постороннему.
- Он был. Он был ещё совсем дурак. Или наоборот. Он стал мудрецом. Я не знаю. Ты знаком с задачей, когда монета. А она строго посередине и ты не знаешь, чему она принадлежит? Знаком?
- Я отведу тебя домой.
Знакомец – простейший. Одноклеточный.
- Ты простейший. Одноклеточный. Я знаю, что ты сейчас сделаешь. И в этом ты – не монета. В тебе нет интереса, раз ты такой. И значит – ты не имеешь право на развитие. Всё сублимируется в дерьмо. Разве ты не видишь?
И бар качается перед глазами. Живой оркестр исполняет какофонию. Меня рвёт беззвучно на зрителей за столиками. Правда, они этого не видят, потому как рвёт меня только в моём искажённом воображении. Внутри – бочка, в которую помещается весь алкоголь, что я сменил на горчичники из своего бумажника. А из своего ли. Из всех ваших. Чужих. Родных.
За кем я?
- А грызня? Достаточно лишь каждому – простора для любимых дел, еды, воды и тепла, - я перебирал пальцы, мягкие и податливые, - а драка, будто царь горы помирает и амбиций, будто сможете оплодотворить всех женщин мира. Да кто вы. Кто мы?
- Мы просто везём тебя домой.
- Но я не сказал вам адреса. Постойте.
Два знакомца. Мои чувства в состоянии пропойцы не так отравлены ядом. Я редко схожу в зелёные дебри и объятия треклятого змея, поэтому я всё понимаю, но так стараюсь не понимать, что ухожу в актёры, которые применили допинг. Я понимаю этих знакомцев. Они несут меня и не бросят. Я могу говорить что угодно – в этом вся прелесть мимолётного пьянства. На время я свободен. Главное – обеспечить себя окружением и чтобы алкоголь был недешёвым.
Шашечки лезут жёлтым в сетчатку глаз. В кошелёк. В карман. Мгновение – и шашечки далеко, в другом конце двора. Мгновение – и я внутри дома. Куда меня привела моя память? Я не слышу знакомого родного запаха Глупышки. Смутно понимаю, что не хотел бы, чтобы она меня видела таким ничтожным червяком.
Последняя мысль. Я поднимаю руку, чтобы меня выслушали:
- В этом и есть смысл – они достойны развития. Эти простейшие. А остальные, что посередине двух областей извечно – достойны лишь избавить этот мир от себя. Выживает сильнейший.
Меня баюкает цикличный тик знакомых с детства часов.
Размеренное пробуждение утром было нарушено кислотным отвратным ощущением во рту. Хотелось пережевать зубы и выплюнуть их вместе с толстым языком. Меня были рады видеть. Мне укоризненно качали головой под аккомпанемент цикличного тика часов. Я протянул своему детскому мимолётному прошлому шоколадку и сел пить чай, ощущая себя крошечным и всем нужным. Окружённым теплом и состраданием.
- Бабушкин сынок, - хлипко отозвался из кухни мой друг шизофреник.
- Скучаешь по нему... – Бабушка понимала.
Полные чашки крепкого чая, запах старины.
- Скучаю, - отвечаю я этому полному любви ко мне голосу. Но скучал я не только по нему. Вернее причина была более объёмного характера. И алкоголизм, к сожалению, ни от чего не вылечивает. Вылечивает интенсивная терапия и размеренный ритм пробежки по жизненным позициям, а не алкогольная бурда, что просто размазывает пальцем по запотевшему стеклу ясные черты проблем.
- Только я, да я... – прокричал друг из кухни.
- Домой поедешь? Или, может, ещё останешься?
Следовало б остаться, глупый ты кретин. Следовало. Раз уж ты пустил под откос размеренное дыхание этим жалким динамитом из пустых деструктивных дней, так почему бы и не присовокупить ещё один. Остаться, провести его здесь. Тебя же просят! Но вместо этого я почему-то собираюсь. Почему-то сбегаю. Торопливо целую в щёчку и сбегаю, как последняя сявка. Вместо того, чтобы остаться, задавать вопросы и слушать то, что всегда хотел неспеша послушать. Но вместо этого, как обычно, отложил на потом, сетуя на свои никчёмные дела.
Я приваливаюсь лбом к стеклу дребезжащего автобуса. Холодно и воняет гарью. Чёрный дым в голове. Я вижу, как этот дым ползёт по моим извилинам и въедается внутрь, не пропуская ни одну борозду. И я чувствую, что что-то случилось. Руки ищут телефон. Я открываю сообщения. И меня озаряет странным потрясением.
Глупышка беременна.
Вот так просто. Без обиняков. Она носит внутри маленькую жизнь.
Включается внутри телевизор, и оттуда произносят идиотским голосом: «в первом триместре беременности плод имеет размер с кунжутную семечку».
Во мне одновременно борются безграничное удивление, слепой восторг, апатия, желание жить, сомнение и мысли о еде.
Не будь знака Фрика – я бы исключил восторг. Теперь я такая же цепочка жизни.
Не будь Глупышка той, что я знаю – я бы исключил сомнение.
Не будь у меня друга, что вечно ошивается на кухне – я бы исключил удивление.
Не будь я самим собой – я бы исключил апатию.
Не живи я в обрюзгшей квартире с немытыми окнами – я бы не думал о еде.
Но я улыбаюсь, между половинами, где стояли два дуэлянта, один из которых трусливо велел слать всё к чертям, требовать анализа ДНК, в крайнем случае, отдавать часть доходов, а второй просто и с достоинством улыбался – победил второй. Я видел это ясно и чётко. Вызов принят. И будь, что будет.
Спасибо, Фрик за это. Баланс жизней восстановлен.
- Таких как я – миллиарды, - шепчу я, горячей ладонью прожигая на заиндевевшем окне след своей пятерни.
Никому эта затея не нравилась. Ни моему придурку с кухни (он напоминал мне этого вшивого дуэлянта номер один), ни продюсеру, который вконец отвернулся от меня, потому как я отвернулся от него, ни Глупышке, что с недоверием смотрела на меня по ночам, когда я отстукивал очередной штамп о смерти. Ни даже мне. Но как раз именно это – врождённое упрямство и нежелание делать так, как положено и убедили меня делать именно то, что перечило всем.
Я готовился стать отцом. Взвалить на себя ответственность за приход в мир ещё одного экземпляра человека, в тайне надеясь, что он будет точной копией меня, только получше. Аналитики из бюрократического центра левого полушария твердили об обратном – чтобы он был не копией, ибо в таком случае – я буду первым злом для этого человека. Как-никак, по моей вине его пригласили на этот банкет, где до шведского стола надо было пробивать путь локтями, до картин на стенах надо было идти по головам, а для того, чтобы эти картины писать – необходимо было что-то из себя представлять, пробивать путь локтями и бродить по головам.
Но эти заморочки были всего лишь заморочками в сотых долях всех мыслей. Мозг был занят другим. Поиском, анализом, выживанием, мойкой окон и фотографией.
Вспышка тискала комнату мимолётным объятием, охватывая еле видный животик Глупышки, стоящей боком на фоне однотонной шторы. Я просил её не вертеться, чтобы ежедневные фотографии при быстрой перемотке вперёд затем показали весь процесс становления живота-пуза как можно более чётко.
- Ты сегодня не пойдёшь на свои тёмные делишки. Я сказала.
- Не такие уж они и тёмные. На них просто падает мало света.
- Мне всё равно, что ты там бормочешь. Пообещай мне, что не пойдёшь.
- Я лучше расскажу тебе славную историю.
- Я знаю все твои истории.
- Я сочиняю их каждый день по сто штук в разных вариациях с разными концовками.
- Не уходи.
- Помнится, ты вообще хотела быть одной. И забрать его у меня.
- Тогда ты был далеко и рядом. Сейчас ты рядом и рядом. Это будет форменным предательством. Пусть не его, но меня, понимаешь ты меня? Не ходи.
Глупышка понимала. Но старалась поверить в сказку. Стала мягкой. Это было мило. Но эшелон моих личных мыслей тянул тот же экспресс, что и в прошлом. Вернее, до того, как появилось сплетение генов в её чреве. Я глянул на Глупышку и рассмеялся, потому как, услышав она такую формулировку о нашем детёныше – в данный момент она бы принялась активно обижаться, под влиянием бури гормональных цунами.
Оплата квартиры, транспортных и расходов еды, прогулок, раутов со знакомыми. В прошлом (опять же – до появления человека из половины Глупышки и меня) к этому прибавлялось залихватское сорение деньгами, откладывание на сберегательный счёт на чёрный день, бесчисленные взятки по заочному обучению. Всё это пожирало денежные знаки с быстротой броуновского движения разъярённых молекул.
Впрочем – любая задача на азарт – есть самое интересное в жизни.
У нас тесное и установившееся счастье. Я по-прежнему ей не верю. Я не верю маленькому счастью. Оно призрачно. В этом беда мозга – он не может принимать хорошее и бесится с жиру. Толстые бляшки жира по бокам мозга лениво посылают всё к скептицизму.
Она по-прежнему смотрит на меня с неудовольствием пополам с удовольствием. Она поёт песенки на еле слышной частоте, варит кофе и готовит постылые ужины. Пытается оправдаться и уверить меня в том, что я придумываю всё. И от этого я не верю ей ещё больше.
- Он был. Он был ещё совсем дурак. Или наоборот. Он стал мудрецом. Я не знаю. Ты знаком с задачей, когда монета. А она строго посередине и ты не знаешь, чему она принадлежит? Знаком?
- Я отведу тебя домой.
Знакомец – простейший. Одноклеточный.
- Ты простейший. Одноклеточный. Я знаю, что ты сейчас сделаешь. И в этом ты – не монета. В тебе нет интереса, раз ты такой. И значит – ты не имеешь право на развитие. Всё сублимируется в дерьмо. Разве ты не видишь?
И бар качается перед глазами. Живой оркестр исполняет какофонию. Меня рвёт беззвучно на зрителей за столиками. Правда, они этого не видят, потому как рвёт меня только в моём искажённом воображении. Внутри – бочка, в которую помещается весь алкоголь, что я сменил на горчичники из своего бумажника. А из своего ли. Из всех ваших. Чужих. Родных.
За кем я?
- А грызня? Достаточно лишь каждому – простора для любимых дел, еды, воды и тепла, - я перебирал пальцы, мягкие и податливые, - а драка, будто царь горы помирает и амбиций, будто сможете оплодотворить всех женщин мира. Да кто вы. Кто мы?
- Мы просто везём тебя домой.
- Но я не сказал вам адреса. Постойте.
Два знакомца. Мои чувства в состоянии пропойцы не так отравлены ядом. Я редко схожу в зелёные дебри и объятия треклятого змея, поэтому я всё понимаю, но так стараюсь не понимать, что ухожу в актёры, которые применили допинг. Я понимаю этих знакомцев. Они несут меня и не бросят. Я могу говорить что угодно – в этом вся прелесть мимолётного пьянства. На время я свободен. Главное – обеспечить себя окружением и чтобы алкоголь был недешёвым.
Шашечки лезут жёлтым в сетчатку глаз. В кошелёк. В карман. Мгновение – и шашечки далеко, в другом конце двора. Мгновение – и я внутри дома. Куда меня привела моя память? Я не слышу знакомого родного запаха Глупышки. Смутно понимаю, что не хотел бы, чтобы она меня видела таким ничтожным червяком.
Последняя мысль. Я поднимаю руку, чтобы меня выслушали:
- В этом и есть смысл – они достойны развития. Эти простейшие. А остальные, что посередине двух областей извечно – достойны лишь избавить этот мир от себя. Выживает сильнейший.
Меня баюкает цикличный тик знакомых с детства часов.
Размеренное пробуждение утром было нарушено кислотным отвратным ощущением во рту. Хотелось пережевать зубы и выплюнуть их вместе с толстым языком. Меня были рады видеть. Мне укоризненно качали головой под аккомпанемент цикличного тика часов. Я протянул своему детскому мимолётному прошлому шоколадку и сел пить чай, ощущая себя крошечным и всем нужным. Окружённым теплом и состраданием.
- Бабушкин сынок, - хлипко отозвался из кухни мой друг шизофреник.
- Скучаешь по нему... – Бабушка понимала.
Полные чашки крепкого чая, запах старины.
- Скучаю, - отвечаю я этому полному любви ко мне голосу. Но скучал я не только по нему. Вернее причина была более объёмного характера. И алкоголизм, к сожалению, ни от чего не вылечивает. Вылечивает интенсивная терапия и размеренный ритм пробежки по жизненным позициям, а не алкогольная бурда, что просто размазывает пальцем по запотевшему стеклу ясные черты проблем.
- Только я, да я... – прокричал друг из кухни.
- Домой поедешь? Или, может, ещё останешься?
Следовало б остаться, глупый ты кретин. Следовало. Раз уж ты пустил под откос размеренное дыхание этим жалким динамитом из пустых деструктивных дней, так почему бы и не присовокупить ещё один. Остаться, провести его здесь. Тебя же просят! Но вместо этого я почему-то собираюсь. Почему-то сбегаю. Торопливо целую в щёчку и сбегаю, как последняя сявка. Вместо того, чтобы остаться, задавать вопросы и слушать то, что всегда хотел неспеша послушать. Но вместо этого, как обычно, отложил на потом, сетуя на свои никчёмные дела.
Я приваливаюсь лбом к стеклу дребезжащего автобуса. Холодно и воняет гарью. Чёрный дым в голове. Я вижу, как этот дым ползёт по моим извилинам и въедается внутрь, не пропуская ни одну борозду. И я чувствую, что что-то случилось. Руки ищут телефон. Я открываю сообщения. И меня озаряет странным потрясением.
Глупышка беременна.
Вот так просто. Без обиняков. Она носит внутри маленькую жизнь.
Включается внутри телевизор, и оттуда произносят идиотским голосом: «в первом триместре беременности плод имеет размер с кунжутную семечку».
Во мне одновременно борются безграничное удивление, слепой восторг, апатия, желание жить, сомнение и мысли о еде.
Не будь знака Фрика – я бы исключил восторг. Теперь я такая же цепочка жизни.
Не будь Глупышка той, что я знаю – я бы исключил сомнение.
Не будь у меня друга, что вечно ошивается на кухне – я бы исключил удивление.
Не будь я самим собой – я бы исключил апатию.
Не живи я в обрюзгшей квартире с немытыми окнами – я бы не думал о еде.
Но я улыбаюсь, между половинами, где стояли два дуэлянта, один из которых трусливо велел слать всё к чертям, требовать анализа ДНК, в крайнем случае, отдавать часть доходов, а второй просто и с достоинством улыбался – победил второй. Я видел это ясно и чётко. Вызов принят. И будь, что будет.
Спасибо, Фрик за это. Баланс жизней восстановлен.
- Таких как я – миллиарды, - шепчу я, горячей ладонью прожигая на заиндевевшем окне след своей пятерни.
Никому эта затея не нравилась. Ни моему придурку с кухни (он напоминал мне этого вшивого дуэлянта номер один), ни продюсеру, который вконец отвернулся от меня, потому как я отвернулся от него, ни Глупышке, что с недоверием смотрела на меня по ночам, когда я отстукивал очередной штамп о смерти. Ни даже мне. Но как раз именно это – врождённое упрямство и нежелание делать так, как положено и убедили меня делать именно то, что перечило всем.
Я готовился стать отцом. Взвалить на себя ответственность за приход в мир ещё одного экземпляра человека, в тайне надеясь, что он будет точной копией меня, только получше. Аналитики из бюрократического центра левого полушария твердили об обратном – чтобы он был не копией, ибо в таком случае – я буду первым злом для этого человека. Как-никак, по моей вине его пригласили на этот банкет, где до шведского стола надо было пробивать путь локтями, до картин на стенах надо было идти по головам, а для того, чтобы эти картины писать – необходимо было что-то из себя представлять, пробивать путь локтями и бродить по головам.
Но эти заморочки были всего лишь заморочками в сотых долях всех мыслей. Мозг был занят другим. Поиском, анализом, выживанием, мойкой окон и фотографией.
Вспышка тискала комнату мимолётным объятием, охватывая еле видный животик Глупышки, стоящей боком на фоне однотонной шторы. Я просил её не вертеться, чтобы ежедневные фотографии при быстрой перемотке вперёд затем показали весь процесс становления живота-пуза как можно более чётко.
- Ты сегодня не пойдёшь на свои тёмные делишки. Я сказала.
- Не такие уж они и тёмные. На них просто падает мало света.
- Мне всё равно, что ты там бормочешь. Пообещай мне, что не пойдёшь.
- Я лучше расскажу тебе славную историю.
- Я знаю все твои истории.
- Я сочиняю их каждый день по сто штук в разных вариациях с разными концовками.
- Не уходи.
- Помнится, ты вообще хотела быть одной. И забрать его у меня.
- Тогда ты был далеко и рядом. Сейчас ты рядом и рядом. Это будет форменным предательством. Пусть не его, но меня, понимаешь ты меня? Не ходи.
Глупышка понимала. Но старалась поверить в сказку. Стала мягкой. Это было мило. Но эшелон моих личных мыслей тянул тот же экспресс, что и в прошлом. Вернее, до того, как появилось сплетение генов в её чреве. Я глянул на Глупышку и рассмеялся, потому как, услышав она такую формулировку о нашем детёныше – в данный момент она бы принялась активно обижаться, под влиянием бури гормональных цунами.
Оплата квартиры, транспортных и расходов еды, прогулок, раутов со знакомыми. В прошлом (опять же – до появления человека из половины Глупышки и меня) к этому прибавлялось залихватское сорение деньгами, откладывание на сберегательный счёт на чёрный день, бесчисленные взятки по заочному обучению. Всё это пожирало денежные знаки с быстротой броуновского движения разъярённых молекул.
Впрочем – любая задача на азарт – есть самое интересное в жизни.
У нас тесное и установившееся счастье. Я по-прежнему ей не верю. Я не верю маленькому счастью. Оно призрачно. В этом беда мозга – он не может принимать хорошее и бесится с жиру. Толстые бляшки жира по бокам мозга лениво посылают всё к скептицизму.
Она по-прежнему смотрит на меня с неудовольствием пополам с удовольствием. Она поёт песенки на еле слышной частоте, варит кофе и готовит постылые ужины. Пытается оправдаться и уверить меня в том, что я придумываю всё. И от этого я не верю ей ещё больше.