Принцип дуальности. 4
- И что, ни капельки эмоций? Опыта? Переживаний?
- Нет, почему же, опыт и эти твои синонимы эмоций присутствуют. Без них никуда, но теория... Теория знает всё и помогает во всём. Знаешь, все эти возбуждающие: тактометрический период, ритмическая система, полиметрия, а ещё вот это – тоническое стихосложение... Ты чувствуешь?
- Я хочу блевать... Ты бесчеловечна, когда говоришь такие гадкие вещи о таких прекрасных вещах.
- Мы все так говорим, когда упрощаем. Не будь занудой. Люди любят циников и практиков, - уже принесли заказ – невообразимой формы мороженое. Она принялась поедать его маленькой ложечкой, разграничивая каждую фразу единождым присестом поедания.
- Знаешь, люди не меньше любят и вдохновлённых усложнителей. Во многие слоя заворачивается простое и становится таким красивым и сложным, что руки прочь от него.
- Да. Ты прав. Но это, остаётся простым, - цезура из погружения ложки в вазочку с мороженым.
- Ты всё такая же упрямая ослица.
- А ты всё такой же непроходимый романтик.
- Хочешь, я прочитаю тебе хокку одного хоккуиста, - спросила она спустя нашу паузу молчания.
- Не хочу, но давай. У меня ещё пол-чашки.
- «На срединном пути. Ворон сидит одиноко. Осенний вечер». Всё.
- Но и в этом есть что-то прекрасное.
- Ты мне надоел. Вечно защищаешь всё, что тебе под руку попадёт.
- Всё достойно защиты. Даже твоё отвратительное поведение. Твой этот бестактный подход к рождению поэзии. Пойдём, я тебя провожу.
- А тебя никто не просит защищать, между прочим.
Чуть позже, возле крыльца её старинного дома, Лейбористская партия прицепляет мне на лацкан значок клуба поэтов. Я верчу носом и критично смотрю ей в глаза.
- У тебя что, синдром дефицита внимания?
Люди, которые вас понимают, эти близнецы по душам – самые замечательные для вас люди. Неважно будет, как они выглядят и кем они являются в материальной жизни. Это будут яркие пятна на холщовой ткани окружающей действительности.
- Может, зайдёшь? Посидим, выпьем чего-нибудь. Явная эпифора, но я не вижу препятствий, почитаем секстин, - она снова смеётся.
- Н-нет. Знаешь, препятствием стало то, что мы когда-то разошлись. Я домой. Кстати, отличное хокку, - мне неловко.
- Единственное, что у меня получается без словаря и пособий, - грустно изрекает она.
Я шагаю домой. Меня ждут.
Люди никогда не меняются. Гнутся, черствеют. Но, ни черта не меняются.
Меня ждут. Я шагаю домой.
Среди ночи раздался телефонный звонок. Тревожный, потому как других звонков среди ночи у меня не бывает. Глупышка спит в позе, будто собирается рожать. Странное зрелище. Я высвобождаю из-под неё руку и иду к телефонному аппарату. Поднимаю трубку.
- Твой брат бьёт себя по щекам во сне.
Со сна невозможно ничего понять. Только если тебя самого не бьют по щекам и не кричат: «Пожар!» или что-то в этом роде. Но меня никто не бьёт, запах дыма отсутствует, а значит – я ничего не понимаю и хочу просто спать дальше. Смысл ускользает и всё забывается.
- Он громко кричит, и я беспокоюсь за него.
- Не беспокойся, всем свойственно кричать во сне.
- Но не бить себя по щекам.
- Может быть, и не бить. Но это его дело.
- Может, ты знаешь причину?
- Я не знаю причины.
- Ты уверен? Можно ведь всё исправить.
Я вру. Я знаю эту проклятую причину и молчу. Потому что всё равно это не исправить. Да и что случится. Удары себя по щекам ни к чему серьёзному не приводили. Моя совесть в пятнах грязи, но посередине проходит светлый стержень чистоты.
- Можно, - снова вру и одновременно проговариваюсь я.
- Ты вернёшься? Было бы здорово, если бы ты вернулся домой, к нам.
Нет смысла объяснять. Нет желания объяснять. Тот, кто мыслит загодя по-другому - не поймёт. Да и я не смогу объяснить, потому что тоже мыслю иначе. Но продюсер решился на шаг. Позвать меня обратно. В тайной надежде, что всё будет хорошо. Как ему хотелось: «Хорошо». Но так уже не будет. Фальшь в обёртке из фольги. Вот что будет. За этим и звонил, наверное, удары по щекам здесь выступают фоном. Вечное враньё от тех, кто не знает, что, оказывается, врёт.
- Передавай ему привет.
Можно было бы добавить ещё и ещё. Но всё было не так. Была прозрачная гелевая стенка. Барьер. Моя сонная голова, весившая сотни тонн это понимала сейчас. А значит – в прогорклом свете ночной лампы, под стук пишущей машинки, отбивающей «...году жизни умер известный...», моя голова поймёт гораздо яснее, что пути назад нет никогда. Назад будет всегда по-другому.
«Умер. Умер. Погиб при исполнении. Скоропостижно скончался. Покинул нас».
Третий час ночи. После звонка – не уснуть. Глупышка проснулась. Прошлёпала на кухню. В клетчатой рубашке. Милая, сонная. Что больно смотреть. Посмотрела на меня. Осуждающе. Принялась варить кофе.
За стеной загудел пылесос. На этот раз, под шум кофеварки, он не показался таким громоподобным и анархичным.
- Эта твоя бесплодная война с самим собой ни к чему хорошему не приведёт.
- Не твоё дело, лживая ты шлюха, - вяло проецирую я на неё своё тусклое женоненавистничество.
- Пошёл ты, знаешь ли, - вяло же отвечает она. Бьюсь об заклад, её голова сейчас тоже весит сотни тонн.
- Почему ты не спишь?
- А почему не спишь ты? И не говори, что ты работаешь.
- Не говорю. Я не вижу смысла в этой работе. На меня косятся, терпят и с радостью б выгнали оттуда.
- Слышала. Тебе кофе налить?
Мы пьём кофе. Мусор попадает в горло, скребёт по стенкам внутри. За окном гудят провода и всё бы хорошо, но я не здесь. И не здесь сейчас мои мысли. Они неведомо где. Шагают по просторам памяти и, смешивая всё, что попадётся под руку – заталкивают меня в эти обрывки прошлого, дезориентируя меня и сбивая с толку.
Я держу её руку, целую её руку и приваливаюсь к её руке. Я ищу спасения в Глупышке, замечая, что я совсем не вижу того, как она ищет спасения во мне. Когда она отвернётся, я постучу себя по голове, чтоб неповадно было.
- Завтра рано вставать. Пойдём? – она встаёт и потягивается.
- Иди, я сейчас, - затем бросаю вдогонку, - ты у меня чудо понимающее.
- Я знаю...
Она польщена. Немного. А я болван. Такая глупая и всё понимает. А может именно поэтому и понимает.
Бью себя по щекам. Не во сне – наяву. Так больнее, дружище Фрик.
Я открываю окно и поддеваю носом снег, лежащий на карнизе. Его много. Хлопья постарались на славу. Огромный псевдо-сугроб за окном. Закрываю окно, поворачиваюсь, Глупышка стоит рядом и осуждающе смотрит на меня.
- Дурак, - вытирает с моего носа растаявший снег и целует.
На столе смятый листок, на котором я вижу строчку, кривым изгибом выползшую к прогорклому свету: «...мерзкая душонка при исполнении своих обязанностей...».
Удары по щекам во сне – это был всего лишь предупредительный сигнал.
Твёрдая земля. С серёдкой из мёрзлых кристаллов льда. И обугленных застывшей грязью краёв. Осыпаются, если ударить по ним всей силой. Звон инструментов в памяти как рыли. Сейчас, когда уже позади. Впереди – скупые, жалкие в падении комья. Тело внизу. Брошено внутрь ямы. Один на один пустое тело без души и желаний и твёрдая монолитная, повидавшая всё земля.
В моих руках маленький бинокль. Я верчу его, словно это поможет мне лучше понять моего младшего брата. Я не верю, что он решился на шаг по вертикали вниз. На несколько секунд свободы. Что оставил нас с носом. Я завидую ему долю секунды. И в следующую - уже ничего не могу понять и ищу виноватых.
Понимание приходит сразу. Принцип двойственности. Мы ведь были похожи. Те же картинки и прочее. Но так ли это. Принцип ведь работает и сейчас.
Я смотрю по сторонам. День солнечный и яркий. Отличный морозный день хрустящей под ногами зимы. Мы с Фриком разлюбили зиму одновременно. Он рос быстрее, судя по этому. Обогнал меня, может, опираясь на меня, а может просто был таким от природы.
Продюсер жизни не находит места. В эти минуты мы рядом. Принцип единства. Только он не может держать слёз, а я ещё могу. Тёмная волна поглотит меня вечером, когда я останусь наедине с собой. А сейчас, держись.
Я за поминальным столом.
И проносится всё бессмысленным, как ничем не заполненные люди, обрывки газет с маленькими заголовками, пресная еда, дешёвые женщины, атавизмы жизни, хиреющие традиции.
- Знак. Знак! Зна-а-ак! – на меня уставлены лица, так или иначе причастные к фильморяду воспоминаний наших с Фриком жизней. Я кричу. Они не понимают того, что видели знак. Видели, но не поняли. Знак видел только я.
Устроил сцену. Продюсер жизни будет огорчён спустя время. Позор и так далее. Но это я. И это моё маленькое представление, которое закончится точно так же. За таким же столом. А сцены, которые я снимал шаблоном и по идеалу - впишутся в шаблонный и идеальный некролог, не принеся мне ничего, кроме ощущения, что фильм банален и никакой радости в процессе создания мне не принёс.
Я бросаю маленький бинокль о стену. Он разбивается на мелкие кусочки.
- Давай возрадуемся. Я мелок, раз так слаб. Чтоб утопить вину и горе в коньяке.
- Тебя потянуло на строфы. Не спасёт.
- Да плевать. Покинул нас. Покинул светлый человечек. Сумасшедший, каких мало. Не средний серый пиджак, каких много, не идиот, нашедший смысл жизни в ерунде.
- А кто тогда?
- Нет, почему же, опыт и эти твои синонимы эмоций присутствуют. Без них никуда, но теория... Теория знает всё и помогает во всём. Знаешь, все эти возбуждающие: тактометрический период, ритмическая система, полиметрия, а ещё вот это – тоническое стихосложение... Ты чувствуешь?
- Я хочу блевать... Ты бесчеловечна, когда говоришь такие гадкие вещи о таких прекрасных вещах.
- Мы все так говорим, когда упрощаем. Не будь занудой. Люди любят циников и практиков, - уже принесли заказ – невообразимой формы мороженое. Она принялась поедать его маленькой ложечкой, разграничивая каждую фразу единождым присестом поедания.
- Знаешь, люди не меньше любят и вдохновлённых усложнителей. Во многие слоя заворачивается простое и становится таким красивым и сложным, что руки прочь от него.
- Да. Ты прав. Но это, остаётся простым, - цезура из погружения ложки в вазочку с мороженым.
- Ты всё такая же упрямая ослица.
- А ты всё такой же непроходимый романтик.
- Хочешь, я прочитаю тебе хокку одного хоккуиста, - спросила она спустя нашу паузу молчания.
- Не хочу, но давай. У меня ещё пол-чашки.
- «На срединном пути. Ворон сидит одиноко. Осенний вечер». Всё.
- Но и в этом есть что-то прекрасное.
- Ты мне надоел. Вечно защищаешь всё, что тебе под руку попадёт.
- Всё достойно защиты. Даже твоё отвратительное поведение. Твой этот бестактный подход к рождению поэзии. Пойдём, я тебя провожу.
- А тебя никто не просит защищать, между прочим.
Чуть позже, возле крыльца её старинного дома, Лейбористская партия прицепляет мне на лацкан значок клуба поэтов. Я верчу носом и критично смотрю ей в глаза.
- У тебя что, синдром дефицита внимания?
Люди, которые вас понимают, эти близнецы по душам – самые замечательные для вас люди. Неважно будет, как они выглядят и кем они являются в материальной жизни. Это будут яркие пятна на холщовой ткани окружающей действительности.
- Может, зайдёшь? Посидим, выпьем чего-нибудь. Явная эпифора, но я не вижу препятствий, почитаем секстин, - она снова смеётся.
- Н-нет. Знаешь, препятствием стало то, что мы когда-то разошлись. Я домой. Кстати, отличное хокку, - мне неловко.
- Единственное, что у меня получается без словаря и пособий, - грустно изрекает она.
Я шагаю домой. Меня ждут.
Люди никогда не меняются. Гнутся, черствеют. Но, ни черта не меняются.
Меня ждут. Я шагаю домой.
Среди ночи раздался телефонный звонок. Тревожный, потому как других звонков среди ночи у меня не бывает. Глупышка спит в позе, будто собирается рожать. Странное зрелище. Я высвобождаю из-под неё руку и иду к телефонному аппарату. Поднимаю трубку.
- Твой брат бьёт себя по щекам во сне.
Со сна невозможно ничего понять. Только если тебя самого не бьют по щекам и не кричат: «Пожар!» или что-то в этом роде. Но меня никто не бьёт, запах дыма отсутствует, а значит – я ничего не понимаю и хочу просто спать дальше. Смысл ускользает и всё забывается.
- Он громко кричит, и я беспокоюсь за него.
- Не беспокойся, всем свойственно кричать во сне.
- Но не бить себя по щекам.
- Может быть, и не бить. Но это его дело.
- Может, ты знаешь причину?
- Я не знаю причины.
- Ты уверен? Можно ведь всё исправить.
Я вру. Я знаю эту проклятую причину и молчу. Потому что всё равно это не исправить. Да и что случится. Удары себя по щекам ни к чему серьёзному не приводили. Моя совесть в пятнах грязи, но посередине проходит светлый стержень чистоты.
- Можно, - снова вру и одновременно проговариваюсь я.
- Ты вернёшься? Было бы здорово, если бы ты вернулся домой, к нам.
Нет смысла объяснять. Нет желания объяснять. Тот, кто мыслит загодя по-другому - не поймёт. Да и я не смогу объяснить, потому что тоже мыслю иначе. Но продюсер решился на шаг. Позвать меня обратно. В тайной надежде, что всё будет хорошо. Как ему хотелось: «Хорошо». Но так уже не будет. Фальшь в обёртке из фольги. Вот что будет. За этим и звонил, наверное, удары по щекам здесь выступают фоном. Вечное враньё от тех, кто не знает, что, оказывается, врёт.
- Передавай ему привет.
Можно было бы добавить ещё и ещё. Но всё было не так. Была прозрачная гелевая стенка. Барьер. Моя сонная голова, весившая сотни тонн это понимала сейчас. А значит – в прогорклом свете ночной лампы, под стук пишущей машинки, отбивающей «...году жизни умер известный...», моя голова поймёт гораздо яснее, что пути назад нет никогда. Назад будет всегда по-другому.
«Умер. Умер. Погиб при исполнении. Скоропостижно скончался. Покинул нас».
Третий час ночи. После звонка – не уснуть. Глупышка проснулась. Прошлёпала на кухню. В клетчатой рубашке. Милая, сонная. Что больно смотреть. Посмотрела на меня. Осуждающе. Принялась варить кофе.
За стеной загудел пылесос. На этот раз, под шум кофеварки, он не показался таким громоподобным и анархичным.
- Эта твоя бесплодная война с самим собой ни к чему хорошему не приведёт.
- Не твоё дело, лживая ты шлюха, - вяло проецирую я на неё своё тусклое женоненавистничество.
- Пошёл ты, знаешь ли, - вяло же отвечает она. Бьюсь об заклад, её голова сейчас тоже весит сотни тонн.
- Почему ты не спишь?
- А почему не спишь ты? И не говори, что ты работаешь.
- Не говорю. Я не вижу смысла в этой работе. На меня косятся, терпят и с радостью б выгнали оттуда.
- Слышала. Тебе кофе налить?
Мы пьём кофе. Мусор попадает в горло, скребёт по стенкам внутри. За окном гудят провода и всё бы хорошо, но я не здесь. И не здесь сейчас мои мысли. Они неведомо где. Шагают по просторам памяти и, смешивая всё, что попадётся под руку – заталкивают меня в эти обрывки прошлого, дезориентируя меня и сбивая с толку.
Я держу её руку, целую её руку и приваливаюсь к её руке. Я ищу спасения в Глупышке, замечая, что я совсем не вижу того, как она ищет спасения во мне. Когда она отвернётся, я постучу себя по голове, чтоб неповадно было.
- Завтра рано вставать. Пойдём? – она встаёт и потягивается.
- Иди, я сейчас, - затем бросаю вдогонку, - ты у меня чудо понимающее.
- Я знаю...
Она польщена. Немного. А я болван. Такая глупая и всё понимает. А может именно поэтому и понимает.
Бью себя по щекам. Не во сне – наяву. Так больнее, дружище Фрик.
Я открываю окно и поддеваю носом снег, лежащий на карнизе. Его много. Хлопья постарались на славу. Огромный псевдо-сугроб за окном. Закрываю окно, поворачиваюсь, Глупышка стоит рядом и осуждающе смотрит на меня.
- Дурак, - вытирает с моего носа растаявший снег и целует.
На столе смятый листок, на котором я вижу строчку, кривым изгибом выползшую к прогорклому свету: «...мерзкая душонка при исполнении своих обязанностей...».
Удары по щекам во сне – это был всего лишь предупредительный сигнал.
Твёрдая земля. С серёдкой из мёрзлых кристаллов льда. И обугленных застывшей грязью краёв. Осыпаются, если ударить по ним всей силой. Звон инструментов в памяти как рыли. Сейчас, когда уже позади. Впереди – скупые, жалкие в падении комья. Тело внизу. Брошено внутрь ямы. Один на один пустое тело без души и желаний и твёрдая монолитная, повидавшая всё земля.
В моих руках маленький бинокль. Я верчу его, словно это поможет мне лучше понять моего младшего брата. Я не верю, что он решился на шаг по вертикали вниз. На несколько секунд свободы. Что оставил нас с носом. Я завидую ему долю секунды. И в следующую - уже ничего не могу понять и ищу виноватых.
Понимание приходит сразу. Принцип двойственности. Мы ведь были похожи. Те же картинки и прочее. Но так ли это. Принцип ведь работает и сейчас.
Я смотрю по сторонам. День солнечный и яркий. Отличный морозный день хрустящей под ногами зимы. Мы с Фриком разлюбили зиму одновременно. Он рос быстрее, судя по этому. Обогнал меня, может, опираясь на меня, а может просто был таким от природы.
Продюсер жизни не находит места. В эти минуты мы рядом. Принцип единства. Только он не может держать слёз, а я ещё могу. Тёмная волна поглотит меня вечером, когда я останусь наедине с собой. А сейчас, держись.
Я за поминальным столом.
И проносится всё бессмысленным, как ничем не заполненные люди, обрывки газет с маленькими заголовками, пресная еда, дешёвые женщины, атавизмы жизни, хиреющие традиции.
- Знак. Знак! Зна-а-ак! – на меня уставлены лица, так или иначе причастные к фильморяду воспоминаний наших с Фриком жизней. Я кричу. Они не понимают того, что видели знак. Видели, но не поняли. Знак видел только я.
Устроил сцену. Продюсер жизни будет огорчён спустя время. Позор и так далее. Но это я. И это моё маленькое представление, которое закончится точно так же. За таким же столом. А сцены, которые я снимал шаблоном и по идеалу - впишутся в шаблонный и идеальный некролог, не принеся мне ничего, кроме ощущения, что фильм банален и никакой радости в процессе создания мне не принёс.
Я бросаю маленький бинокль о стену. Он разбивается на мелкие кусочки.
- Давай возрадуемся. Я мелок, раз так слаб. Чтоб утопить вину и горе в коньяке.
- Тебя потянуло на строфы. Не спасёт.
- Да плевать. Покинул нас. Покинул светлый человечек. Сумасшедший, каких мало. Не средний серый пиджак, каких много, не идиот, нашедший смысл жизни в ерунде.
- А кто тогда?