Принцип дуальности. 3⁠⁠

...как смотреть, на что ругаться, о чём думать и с какой колокольни оценивать. С этим надо что-то делать. Превращать хобби в работу и требовать за это денег. Вот что надо делать.
Ещё я понял, что осуждающие взгляды будут всегда. Поменяются обладатели глазных яблок. А взгляды останутся. И никогда не наступит того момента, когда это просто исчезнет по мановению и желанию. Это иллюзия, что нечто прекрасное произойдёт в один момент. Этого не будет никогда. Как бы ты ни был пессимистично настроен. Впереди затор, за которым ничего не видно, но всё досконально ясно. И чувство, будто меня ударили по голове толстым дном стеклянной бутылки. А таксист всё говорил. А мне не хотелось его слушать.
Пора было выходить. Отстёгивать ремень. Класть горчичник. Хлопать дверцей. Встречаться с рабочими буднями лицом к лицу. Тянуть время и делать какие-то результативные действия, оправдывающие денежное пособие в конце месяца, называемое зарплатой. Но я завис. Я не знал с чего начать. Выходить не хотелось.
- Эй.

- Это фрактал, - мой подчинённый рассматривал мой проект, который никогда не будет приведён в жизнь.
- Кривая дракона ещё скажи. Ты же подчинённый. Ты должен восхищаться работами своего начальника.
- А разве фрактал – это плохо? Это интересно...
- Вот, уже лучше. А теперь мне нужны практические выкладки. Расчёты на вентиляционные вытяжки, количество огнетушителей и всяческой дребедени.
Подчинённый взял карандаш и придвинул к себе чистый лист. Изображает, будто сейчас начнёт работать. Может и начнёт. Всё равно бессмысленно. Я угробил кучу времени на такие никому не нужные проекты. И время это мне почему то не кажется потраченным зря. Так или иначе – я бы потратил его впустую.
Я забрал чертежи у Подчинённого из-под носа.
- Ладно, студент, тут всё равно без толку всё.
- Но как же? Лучше сделать и ждать, чем не делать и рвать волосы.
- Да вы посмотрите на этого гения вероятности, - издевался я (я уже упоминал о садизме).
- Мне ничего не стоит это сделать.
- Ладно. Делай. Только я сомневаюсь в том, что когда-нибудь будет презентация. Вероятность этого чересчур мала.
- На самом деле не мала.
- Простите, молодой человек?
- На самом деле – пятьдесят процентов.
- Интересно. Выкладывай. Или нет. Подожди. Иди, купи кофе. Вот тебе деньги. Придёшь и выложишь.
Я стоял у окна и казался себе безнадёжно старым в свои очень сопливые годы. Скорее не старым, а появилось неприятное ощущение, что тебя отодвигают в сторону. Что уже не ты смотришь с ясным взором на блестящие перспективы, а кто-то пододвинул тебя вперёд, сузил твою смотровую щель на эти перспективы. И самое неприятное – что ты уже чётко понимаешь то, что когда то тебе говорили – всё пройдёт молниеносно быстро. И через это молниеносно быстро лет отодвинут от злачного обозрения перспектив ты уже будешь наверняка. Знак обречённости штампом по лбу.
Молниеносно быстро – и уже говорят о том, как было тогда. О том, что так уже не делают, как тогда. О том, что уже не пользуются тем, что было тогда. И самое ужасающее: такого уже нет. И ты относишься не к сейчас, а к тогда.
- Я взял крепкий и круасанов.
- Продолжай.
- Так вот. Любая вероятность сводится к пятидесяти процентам: будет или не будет.
- А если предлагаются три варианта случая? Максималист.
- Всё можно свести к двум случаям.
- Либо да, либо нет?
- Либо-либо! Либо состояние ясно, либо промежуточно. Либо да, либо нет!
- А центр границы двух областей? И нам предлагается установить, кому принадлежит монета, к примеру. Области условной «право» или области условной «лево»?
- Не понял. А нет, подождите. Монета строго посередине?
- Строго. Это показывают все приборы, рентгены и прочая электроника. И она строго в центре границы двух областей. Плоскость по центру одной совпадает на сто процентов с другой. Исходная вопроса: кому принадлежит? Правой или левой.
Наморщил лоб. Наверное, думает, что я знаю ответ. Мне положено его знать. Хотя я сам не знаю. Наверное, думает, что я проверяю его. Не знает, что я проверяю себя.

- И что он тебе ответил? – Глупышка стояла у плиты и готовила ужин. Вместо того, чтобы жарить картошку, в угоду мне (я попросил быстрее просто из-за вредности) она стала её парить – накрыв крышкой.
- Не скажу. Тогда ты сразу поймёшь, люблю я тебя или нет.
- Ты меня не любишь. Иногда любишь. А иногда нет.
- Тебе пора в ванную. Ватерлиния статична, а вода прибывает.
- Тогда дожаришь сам.
Я открыл черновик, нарисовал там камеру, направленную объективом на меня, тщательно откашлялся.
- Моё повествование есть докучная сказка. Рекурсия. С элементами порочного круга.
Я поправил невидимый галстук. Прислушался к шуму воды в ванной, помешал картошку и закрыл черновик. Сказать больше было нечего. Это нервирует, когда от тебя чего-то ждут, а ты не можешь из себя ничего выдавить. Опустошённый тюбик зубной пасты на краю полки вместо головы.
Я ударил по опустошённому тюбику и потребовал попробовать метод аппроксимации. Впрочем, ничего из этого не выйдет. Ответ известен заранее.
- Послезавтра ты узнаешь ответ. Стал ли ты отцом моего ребёнка или нет.
- Легче сойти с ума может? И почему это твоего? Я стану отцом своего ребёнка, в крайнем случае, нашего.
- Это будет мой ребёнок. Тебе я не доверяю.
С ней приятно обниматься. Тело реагирует, словно на наркотик (так оно и должно быть). И вселенский покой. Она меня любит. Это видно по её глупым дурацким глазам. А что она видит в моих глупых дурацких глазах, интересно.

Справа – человек. Слева – человек.
Они берут меня под руки, потому что я бормочу несусветный монолог. «Бледность немощная мысли» и в таком духе. И я продолжаю, не останавливаясь, потому что эти двое очень бережно со мной обращаются. Они будто ласково держат меня под руки и ведут неизвестно куда. По этой темноте, мимо столбов, в свете которых проносятся тощие и удлинённые хлопья белесого снега.
- С дураками дело имел! Дуракам и разглагольствовал! Всё пустое... Оставьте! – Я понимаю, что меня не оставят и поэтому я могу с полной уверенностью говорить: «Оставьте». Брось они меня – и я замолчу.
- С жиру бесятся совсем, - бормочет один.
Второй молчит, но я чувствую его согласие с первым. Я ненавижу их, но и не пытаюсь вырваться. Полностью подчиняюсь их воле. Пусть несут. Не всё ли равно, куда.
Так есть, а значит – так тому и быть.

Сегодня в сыром, пропахшем табаком клубе – корпоративный слёт поэзистов-стихоплётчиков. Добровольно-принудительное мероприятие от лица моей фирмы по доставке некрологов. Я получил приглашение, расписался, поставил завуалированный под стилизованную букву моей фамилии крестик и, медля, отправился в путь, не понимая, зачем мне это надо.
Со сцены надрывались голоса вопящих о боли души, зачитывались эпитафии, рифмы, забитые в строфы, ямбы, спондеи, трохеи, дактили, анапесты и прочее. Я был настроен скептически по причине огромного количества бытовых дел. Бытовые дела и касающиеся их действа отодвигают эмоции и бессмысленные копания в душе. А в таком состоянии – слушать чувства других, а тем более проецировать свои на их – дело безнадёжное и отклик не находящее.
Ты сидишь и думаешь над насущными, хлеб приносящими, материально-полезными делами и тебя раздражает вся эта канитель над тем, как ах, меня не понимают, ах, меня не любят, ах, меня понимают, ах, меня любят. Безусловно, это прекрасно. Безусловно, это отвратительно. Всё зависит от тонкой настройки инструмента состояния души.
Я жевал факты и сухие цифры. Переносил их на бумагу сточенным карандашом и косо посматривал на сцену и сидящих рядом. Совершенно не заботили грамотно построенные стихотворения, хотя в другое время, ссылаясь на чувственность организации внутренней каши – я бы слушал и сопереживал. Но не сейчас. Сейчас это было делом десятым. Сейчас главенствовал рационализм и практицизм – те милые творения логики, которые давали целебного пенделя к нормальной, с точки зрения обывателя, жизни.
Внезапно я услышал голос моей давней худой любви – партии Лейбористской. Она стояла у микрофона и торжественно распиналась о потерянной эклоге. В вызывающем бирюзовом платье. Весь её облик требовал цветов и шоколада. Я вспомнил то, потом это, потом ещё и ещё. И, как это бывает, захотел воссоздать прошлое. Тщетно меня уговаривали взяться за карандаш мои нескромные аналитики левого полушария. Правое полушарие пользовалось поддержкой гормонов, хлынувших водопадом на голодную до чувств душу и оно победило в этой короткой предвыборной гонке.

- ...так значит, всё ещё ваяешь своих тёмных предвестников апокалипсиса?
Мне импонирует её манера выражаться.
- Да, Лейбористская партия, а ты всё ещё ваяешь эпиграммы?
- Уже давно нет, как ты не заметил. Я пошла на повышение.
- Боже, как интересно, - скептицизма больше, - И много ты находишь муз? Где ты их сыскиваешь?
- Ты бы не задавал вопросы, не будь тебе что-то от меня нужно. Значит – притворяйся до конца, пока не получишь того, что тебе нужно.
- Не нужно лирических отступлений, моя дорогая, отвечай на музы.
- Зачем?
- Глупее вопроса не слышал.
- Слышал. Я вот глупее ответа не слышала. К чему тебе мои музы?
- Тасовка опыта, не более. Глядишь, и мне пригодится.
Она рассмеялась, передвинула кружки с кофе и махнула рукой. Живо подскочил официант, подобострастно выслушал заказ, и удалился. Лейбористская партия, проводя своим французским маникюром по поверхности столика, обратилась ко мне.
- Тасовка говоришь? Пасьянсы-марьяжи. Ну, в таком случае слушай, мой милый мальчик. Сухая теория и словарь – вот мои музы. И мотивация. Ещё и ещё раз.
- Что, так отвратительно?
- Да, вот так, - её руки сплелись под подбородком, расплелись, разошлись в стороны и соединились обратно. Я строил из себя дурака и показательно следил за её манипуляциями, зная, что её это скоро начнёт раздражать. Синдром дефицита внимания.