Последняя капля⁠⁠

Часы с кукушкой на кухне дали понять, что уже три часа ночи. Марина ворочалась, прислушиваясь к ровному дыханию Антона. В эти редкие секунды, когда он был дома и спал, она почти могла поверить, что всё в порядке. Потом её слух сконцентрировался на другом ритме. Кап-кап. Кап-кап-кап. Звук был негромким, но отдавался в ушах.

— Антон, кран течёт.

Он даже не пошевелился, лёжа лицом в подушку. Тёмное пятно от пота на футболке между лопатками. Запах дешёвого мыла и горелой резины.

— Ты слышишь меня? Он опять капает. Я с ума сойду от этого звука.

— Марин… Завтра. Я устал.

— Вчера было «завтра»! Месяц назад было «завтра»! — её шёпот стал резким, шипящим, как пар из чайника. — Ты вообще живёшь здесь? Или только ночуешь?

Он резко перевернулся. Глаза в полутьме были белыми и пустыми.

— Я зарабатываю! На нашу жизнь, на мебель в этой квартире, на бытовую технику! Я могу купить десять кранов, но у меня нет сил его менять, понятно? НЕТ СИЛ!

Тишина после его крика была страшнее, чем капли. Она стояла у кровати, сжав кулаки, и смотрела на чужого мужчину в мятом белье. Пять лет. Пять лет этого тихого ада.

***

Когда-то она любила этот звук. Кукушка в настенных часах в их первой студии, где он, ещё пахнущий не работой, а просто мужчиной, чинил всё подряд своими золотыми руками. Потом появилась ипотека на эту двушку на окраине. Он взял вторую работу. Она – внутреннюю вахту: дом, её офис, дом. Мечты о совместных поездках растворились в графиках. Общие разговоры – в её вопросах «во сколько придёшь?» и его односложных «поздно». Кран начал капать три года назад. Сначала по-доброму, едва слышно. Потом – настойчивее. Как её одиночество.

***

На следующее утро он ушёл, не завтракая. Она перекрыла воду в квартире. Ни умыться, ни чаю. Только тишина. Она сидела на кухне и поняла: он прав. Она тоже устала. Устала быть фоном, проблемой, назойливым шумом в его «настоящей» жизни.

Он вернулся под утро. Увидел её в темноте.

— Что случилось?

— Вода отключена. Чтобы не капало. Мыться нельзя.

Он молча постоял, потом плюхнулся на стул, тяжело, как мешок с цементом. Через 5 минут включил воду в квартире.

— Я всё думал сегодня… — он начал, глядя в стол. — Мы похожи на два разряженных аккумулятора, которые пытаются друг от друга подзарядиться. Но тока уже нет.

— Ты хочешь сказать, что любви нет? — голос её дрогнул.

— Хочу сказать, что от любви осталась одна долговая расписка. И мы оба – в жесточайшем минусе.

Он поднялся, дошёл до балкона, постоял. Смотрел в темноту. Она видела в зеркале его согнутую спину. Спину человека, который нёс слишком много и сейчас решил всё вывалить на обочину.

***

Через неделю он пришёл днём. Неожиданно. В его руках была не рабочая сумка, а папка из зелёного картона, потёртая на углах.

— Садись, Марина. Надо поговорить.

Сердце ёкнуло, упало куда-то в пятки. Она села.

— Я съезжаю, — сказал он ровно, как диктор. — Вернее, ты съезжаешь. Квартира моя.

Она почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Ты… выгоняешь меня? Из моего дома?

— Это не твой дом.

Он молча открыл папку и вынул оттуда не распечатки, а потрёпанную синюю папку с гербовой печатью. Положил её на стол между ними, как обвинительный акт.

— Вот договор купли-продажи. Все квитанции по ипотеке за пять лет. С моей карты. Вот выписка, где видно, что первый взнос — деньги с моего личного счёта, которые были у меня до свадьбы. Прописка твоя ничего не значит. Это не наш дом, Марина. Это моя квартира. Которую я теперь забираю.

Она не кричала. Воздух вылетел из лёгких, и крика не получилось. Только тихий, прерывистый выдох:

— Пять лет… И всё? Из-за крана?

— Не из-за крана! — впервые за вечер его голос сорвался, стал хриплым, надтреснутым. — Из-за каждой твоей фразы, которую я не слышал! Из-за каждого своего «завтра», которое никогда не наступало! Этот кран был последней соломинкой! Я не мог его починить, потому что не было сил!

В его глазах стояла не злоба. Отчаяние. Такое же, как у неё.

***

Она уезжала в субботу. Он молча носил коробки в лифт. В опустевшей квартире стоял гул. Последней она взяла свою сумочку.

— Антон.

Он стоял у окна, спиной.

— Скажи честно. Ты мог починить его в любой день?

Он обернулся. Лицо было серым, как пепел.

— Мог. Но ты видела, что я прихожу без сил. И могла вызвать сантехника, чтобы починить кран.

Она кивнула. Поняла. Щёлкнула замком. Дверь закрылась, отсекая целую жизнь.

***

Он остался один. Прошёл по пустым комнатам. Зашёл на кухню. Включил кран.

Вода хлынула ровной, мощной струёй.

И тогда он её услышал.

Не кап-кап. А тишину. Когда не стало тех самых часов с кукушкой, что висели на кухне ещё с их первой студии. Он никогда не замечал этой тишины раньше. Кукушка всегда заглушала её голос, её шаги, её немой укор. Теперь тишина заполнила собой всю квартиру.

Он сел на пол, прислонился к холодильнику и закрыл глаза ладонями.

Зачем я ждал 5 лет, чтобы остаться в тишине?

Илья Большой