Последний концерт на крыше (часть 1)⁠⁠

Автор Волченко П.Н. (на иллюстрации, конечно же, не я, а то, как представляется главный герой произведения)

Последний концерт на крыше

(Дурная кровь)

«Небеса упали вниз,
Ноги встали на карниз
И шагнули вслед за небом,»

Схватки начались внезапно: они на озере, отдыхают, яркий ясный день, солнце светит, до окончания срока еще две недели – не о чем было беспокоится, но… Разом налетел ветер, небо сгустилось перистыми еще облаками, и тут же резко и больно ударило в животе у жены, заструилась по ногам вода.

- Миша, - она схватилась за живот, согнулась, сколько могла, - Миша.

- Что? Пихается? – усмехнулся Миша, гражданский, пока еще, муж перевернулся, и с улыбкой посмотрел на нее. Хотел было потянуться и, как всегда, тронуть округлый живот, но увидел губу закушенную, темное расплывающееся пятно на тонком пляжном полотенце, постеленном на песке. – Что?

- Началось… - она не сказала это, выдохнула еле слышно.

- Подожди… Как? Тридцать восьмая же еще, как…

Она не ответила, застонала только, сжалась вся. Не думала она, что будет так больно, не знала, что все начнется вот так, разом, с пустого места и тут же такая страшная, разрывающая боль.

Миша соскочил, метнулся к машине, обратно, к вещам своим на горячем песке, трясущимися руками вырвал из кармана брюк ключи, и снова к машине. Суета, одна суета: ей казалось, что Миша медлит, казалось, что все он делает медленно, что кучу всего ненужного хватает, мечется почем зря. Он подкатил машину прямо к ней, наехал задним колесом на уголок полотенца пляжного, открыл заднюю дверь своей десятки, и, постоянно и глупо повторяя: «тсссс», поднял ее  на руки, уложил в салон.

Через секунды, когда машина, взрыкнув мотором и выбросив из под колес тугие струи желтого песка, скрылась с пляжа, у воды остались два полотенца, пакет с едой и те самые брюки, отброшенные чуть в сторону, присыпанные – под колесо попали.

По городу они пролетели: пальцы на руле побелели от напряжения, Миша смотрел на дорогу не моргая, движок рычал, проносились мимо дома, заборы, машины  - все будто стояло и только они двигались. У роддома десятка с визгом затормозила, оставив на сером асфальте черные следы жженой резины.

Миша выскочил из машины, распахнул дверцу заднего сиденья, от приемного покоя к ним уже бежала сухонька пожилая медсестра, вверху, в окнах второго этажа, мелькали лица. Миша протянул к ней руки, и, вдруг, одновременно с ее криком, грянул первый трескучий раскат грома и небо разверлось, рухнуло на прожженную землю холодным, тяжелым ливнем.

Она почти ничего не помнила: расплывчатые лица, острая разрывающая боль, что накатывала, а после медленно и нехотя отпускала, будто крючками ее изнутри вытягивали, чей то злой окрик: «Не ори! Тужься!», а еще ослепляющие всполохи и громовые раскаты, что врывались в родовую с дребезгом стекол, и снова боль… А потом все как то разом закончилось: она обессиленная в холодном поту, медперсонал, строгая высокая женщина в халате с ребенком на руках.

- Почему он молчит? – тихо спросила она. – Он же должен кричать…

Резкий шлепок и ребенок закричал, громко, отчаянно, пронзительно, лопнули лампочки, полыхнула молния, ударил раскат грома, кто-то взвизгнул в темноте.

- Голосистый. – сказала медсестра.

- Нет, это перенапряжение, наверное. От грозы. – предположил кто-то.

- Потемнело то как… - старушечий голос.

- Ребенка дайте… - тихо сказала мать.

Она не увидела, почувствовала в руках живое, скользкое, жаркое – ее родное дитя.

Снова полыхнула молния, резко прочертив холодной синевой в родильном зале, и молодая мама на мгновение увидела у себя на груди нечто страшное, сморщенное, злое, демоническое… Захотела оттолкнуть, сбросить, но… не смогла, и потому обняла, и тихо заплакала.

«Мама, не сердись»

*  *  *

«Вены жжёт дурная кровь,
Что ни капля - то любовь,
Боги, боги, где вы, где вы?»

- Где он! – рявкнул злой крик из зала. – Мать!

- Что? – она вышла из кухни, отирая руки о перекинутое через плечо полотенце, и, уставилась на сожителя. – Что тебе?

- Где твой выродок?

- Гуляет. – она пожала плечами, и спокойно пошла обратно, на кухню, туда где что-то жарко скворчало на сковороде, откуда доносился шум стиральной машинки.

- Вернется, ноги пообрываю! Сучонок!

Мать не обращала внимания на крики сожителя – привыкла. Максим не был из тех детей, какими обычно гордятся родители: склочный, неспокорный, в глазах его ярких, зеленых, вечно была какая-то бесовская искорка – весь в отца, в покойничка.

Мать на кухне поворошила деревянной лопаткой золотистый, разморенный лук, села на старенькую скрипучую табуретку, уставилась в окно. Максима там, во дворе, конечно же не было – уже не те годы, хотя и раньше, пока бегал он в коротеньких штанишках, не так часто его можно было здесь, в манеже из четырех домов увидеть. Уже тогда убегал то за дорогу, на пустырь, то уходил куда-то по обочине и вышагивал-вышагивал-вышагивал, пока не вылавливали, не находили. Пару раз в милицию обращались. Сколько же он крови попортил, сколько валокордину из-за него пришлось проглотить. А теперь то что: вернулся и то слава богу, ночь дома не переночевал – привычное дело, разве что все равно не спится.

- Мать. – в кухню вошел сожитель: здоровый, рослый, лицо обветренное, красное. Она оглянулась, посмотрела вопросительно, - Ты в шкафу ничего не находила?

- Заначка там у тебя была? – она отвернулась к окну, оперлась подбородком о ладонь.

- Да! Ты нашла? Мы с мужиками сегодня хотели… Ну это, посидеть, отметить…

- А повод?

- Ну так Димасик машину обновил, с ремонта, сегодня первый день.

- Ну да, хороший повод. – согласилась она  со вздохом.

- Так давай.

- Что?

- Заначку. Ты же нашла.

- Нет, не я.

- Так откуда тогда? А… - снова зарычал, - Вернется, я ему!

Мать молчала. Все они, после Миши, почему-то откладывали «заначки», хотя вот – положи деньги в общую кучу, бери оттуда, разве кто спросит? Нет… И все они, по первости, прятали заначки в книжном шкафу, во втором ряде книг средней полки – традиция у них что ли такая?

- Попробуй. – она ответила спокойно. За сына не боялась: раз деньги есть, то он сегодня и не вернется, дома ночевать не будет – знала наверняка, не раз уже через такое проходили. Да и сын, хоть и школьник еще, в выпускном классе, в обиду себя не даст: худой, ребра торчат, весь словно из углов сделан, но жилистый, крепкий, кулаки сбитые и ухмылка еще эта его вечная. Может быть даже было бы лучше, если бы не такой он был: не такой самостоятельный, не такой жилистый, и чтобы ухмылки этой его не было… Может тогда с ней бы и остался кто, не уходили бы сожители через месяц, два, может и замуж вышла бы по новой, и жили бы как люди…

- Попробую, я еще не то попробую! – сожитель метался у нее за спиной, кулак его, тоже обветренный, тоже красный, с синей наколкой, с громким хлопком бил о ладонь. – Вот только вернется, пускай только попробует вернуться…

- Сколько там у тебя было? – спросила не оглядываясь.

- Сколько было – все мое, не тебе считать. Не расписаны. – рявкнул в ответ.

- Сколько надо?

- Ну рублей пятьсот… Тысячу.

- В сумочки возьми. Там на продукты… - вздохнула.

Максим шел по улице: руки в карманах, ветер в лицо, полощет сквозь футболку по тощим ребрам, рваные джинсы махрились белыми нитями, стоптанные кроссовки шлепали по прожаренному солнцем асфальту. Максиму было хорошо, привольно, радостно: в кармане лежали деньги – приличные деньги, шел он к Машке, новой однокласснице, переехавшей под выпуск из города в поселок, и, судя по всему, у них сегодня всё должно сложиться удачно.

- Макс! – он остановился, легким вальяжным движением, будто в танце, развернулся на месте. Марго – прошлая его пассия, с которой гулял скорее из интереса, нежели чем по чувству: чуть полноватая, в теле, налитые груди не школьного размера, пухлые губы, простецкое, коровье выражение лица. Уж слишком нахваливали ее, говорили, что гуляет она со студентом каким-то, и что умела она не по годам. Врали.

- Марго! О королева ночи! С почтеньем вам, - и он изогнулся в вычурном до насмешливости поклоне, черные волосы его повисли неряшливыми лохмами. Разогнулся, мотнул головой, сбрасывая непослушную челку с глаз, после чего столь же грациозно развернулся и отправился дальше.

- Макс! Подожди, стой. – стук каблучков сзади, Максим, не оборачиваясь, на секунду представил, как под топиком ее сейчас бухают груди и ему, почему-то, стало противно. Он остановился и, так и не обернувшись, дождался Марго. Она, вполне по хозяйски, хватанула его руку, спросила: - Куда идешь?

- Так, прердвечерний променад, осматриваю владения. – вскинул голову и выдал экспромтом:

«Я, пред вечернею зарей,

Ищу душе своей постой,

Где сможет, бедная, забыться,

Улечься спать, душой укрыться»

- Красиво! – Марго жадно и жарко поцеловала его в щеку, так и не догадавшись о вложенном в стишок смысле. – Это ты сейчас придумал? Да? – Максим промолчал, - Слушай, Макс, а правда, куда идешь?

- К Машке. – честно ответил Максим.

- К этой, к рыжей! – едва ли не зашипела Марго.

- Да, - он повернулся к Марго и, осклабясь во всю свою блестящую улыбку, слащаво, медоносно, молвил, - к огненноволосой.

- Ты… ты! – она отцепилась от него, пальцы ее с лаковым блеском ногтей по кошачьи рвали воздух.

- Да? – он вопросительно поднял брови.

- Тварь! -  она залепила ему пощечину, звонкую, и в то же время кошачью – красно прочертились борозды ногтей.

- Заслуженно. – с улыбкой заявил Максим, порывисто охватил Марго, прижал к себе и шепнул на ухо. – Милая, ты была прекрасна. Спасибо.

Поцеловал, и, коротко бросив: «пока» легкой трусцой пустился прочь, крикнул, чуть обернувшись:

- Ты была великолепна, Марго!

Ему было весело.

Вечер: огни кинотеатра за спиной, прохлада пока еще нежная, не ночная, где-то далеко, расплываясь в синем сумраке, звучит музыка, едва-едва пробиваясь через бархат листвы темной аллеи. Рядом Маша, шаги ее слышно, тепло ее угадывается. Максим помнил эту аллею наизусть: там, если свернуть, будет закуток меж высоких, давно не стриженных кустов, а в закутке том приютилась лавочка: удобная и глубокая.

- Пойдем туда. – он махнул рукой, хоть и не различить черт в темноте, но видно по силуэту, что повернула Маша свое востроносое личико в сторону, кивнула и даже угукнула тихо.

Они свернули, тонкая асфальтовая тропка, как раз на двоих, их плечи соприкоснулись, еще один поворот за темные кусты к лавочке и…

- Максик. – басовитый голос, огоньки сигарет, силуэты – черные на черном. – Марго, а вот и твой пожаловал.

Вспыхнул фонарик, ударил по глазам ярким белым светом.

- Со шлюшкой, - чей то хрипловатый, ломающийся голос – шавка, маленький шакальчик при вожаке. – Зашибатая целка. Дашь погонять?

- Максим – руки Маши охватили его локоть.

- Марго. Ты что ли? – щурясь спросил Максим.

- Я. – с вызовом бросила она, и, с вычурным презрением, добавила, - Ка-азел.

- А эти, - он, прикрывшись рукой от яркого света кивнул в сторону силуэтов, - твои пацанчики…

- Ну-ну. – вновь бас, - Поаккуратней, я ее парень.

- Быстро ты себе барбосика нашла. – он усмехнулся, спросил у басовитого, - Как она тебе, сладенькая? А кричит как? Дура, но классная! Тебе по росту.

И усмехнулся, так усмехнулся, чтобы всех взбесить, никого равнодушным не оставить, чтобы аж вскипело все у них, кулаки зачесались и… И Максим первым вперед рванул, по огоньку сигаретки, так, что искры в стороны, и дальше, по фонарю, чтобы в сторону он, чтобы силуэты по кустам гротескными ломаными линиями.

Драка была недолгой, Максима затоптали, запинали, и даже сама Марго соизволила спуститься с лавочки на грешную землю и, со злой яростью пару раз саданула ему вбок острым носком своих лаковых туфель-лодочек.

- Не бейте его, не надо, Маргоша, скажи им… - тихо шептала Маша, Марго не ответила, подошла к своему новому басовитому парню, шепнула ему что то тихо на ухо.

- Матрешка, - сказал парень, Марго же, тем временем, развернулась и пошла прочь, в темноту, и только слышно было как громко цокают ее туфельки об асфальтовую тропинку, слышно было как стихают ее шаги, исчезают, растворяются в бархате листвы, - Ну что, матрешка, и тобой займемся.

Ее взяли в оборот слишком быстро, слишком порывисто, наверное еще бурлила кровь от потасовки с Максимом, слишком сильна была злость у них у всех, у каждого получившего от этого щуплого, хилого паренька на орехи. Затрещала ткань, послышался приглушенный ладонью отчаянный крик, и тут же: «кусается!», громкий хлопок пощечины. Максима держали двое, он не бился, он не рвался, сказал только громко, уверенно:

- Не трогайте! Ее то за что? – и тут же тяжелый удар кулака сверху и асфальтовая твердь снизу…

- Ну, кто первый? – тот же басовитый, но голос уже чуть дрогнул – боится по настоящему взрослого преступления, и, видать чтобы и себя раззадорить и остальных разгулять, добавляет наигранно весело, - Целочку откупорить.

Маша вновь пытается закричать – придавленное мычание, стон. Максим поворачивает к ней голову и видит огромные, словно коровьи глаза: ужас, отчаянье, слезы, мольба… Он никогда не был на бойне, только читал что-то, вроде бы у Толстого, про быка, с которого сняли шкуру, а из глаз его катились слезы – конвейер, и в те времена конвейер, сейчас конвейер – новые работники, испытательный срок у них. Пока они еще боятся срывать шкуру, бить кувалдой по лбам и по хребтам чужих жизней, но это только пока – они способные, их руки знают дело лучше них: уже ухватились не по возрасту крепкие пальцы за белое тело, уже мнут, большего хотят, распаляются, и тащат дальше, дальше за собою, за наглостью своей, холодный блеск глаз… Максиму захотелось закончить все это: не просто вырваться, избить всех, наказать от души руками и ногами так, чтобы потом пришлось отстирывать свои кроссовки – нет, ему захотелось, чтобы все они, вся эта шобла, разом прекратила быть. Разом, мгновенно, навсегда.

Маша убежала. Даже вещи свои толком не собрала, побежала прочь, запахиваясь на бегу в свое рванье, не оглядываясь. Максим сидел на холодном асфальте, чувствовал, как легкий ветерок приятно остужает избитое, отекающее лицо. Фонарик, выбитый из руки в начале драки, так и валялся, светил неизменным белым светом, прочерчивая на кустах, на асфальте, яркие белые освещенные линии и глубокие до абсолютной темноты, тени. Максим захотел покурить: сунул руки в карманы, достал измятую, изорванную пачку, вместо сигарет табачное крошево.

- Жаль… - он протянул руку, залез в карман одного из тех, кто минутой раньше держал его. Есть. Достал, закурил, огляделся: черными кулями на асфальте шесть тел. Неподвижные, возможно мертвые, вернее не так: Максим был уверен, что все они мертвы. Докурив сигарету, проверил: приложил руку к шее того самого, басовитого – кожа была холодной, даже пульс искать не нужно.

- Вот и все… - встал, сунул руки в карманы, и неторопливо пошел прочь, пока еще не зная куда. Была мысль: сразу дойти до полиции, во всем признаться, написать чистосердечное, но ночь была ой как хороша! И проводить ее, последнюю свободную ночь, где то за решеткой, в обезьяннике, с отребьем – не хотелось. Наоборот – ему хотелось подумать, ему с дикой силой захотелось осознать, что… Не понятно, но захотелось, захотелось побыть одному, далеко от всех: от мира, от людей, от себя прошлого, вчерашнего.

Утром он пришел домой, сожитель матери было рванул к нему, вознес кулак, но, встретившись взглядом с Максимом, встал, ощерился:

- Я с тобой потом поговорю.

- Поговорим. – спокойно ответил Максим.

- Шантрапа. – сказал сожитель, и, бросив недовольно матери. – Дурная кровь, скрылся за дверью в зал, через секунду оттуда донеслись голоса, рев трибун, свистки – сожитель включил футбол.

- Кто это тебя так? – спросила мать. Она знала своего сына от и до, и по тому не стала ворковать, не стала метаться, как бестолковая курица-наседка – сын этого не любил.

- Так… - он отмахнулся, спросил, - Менты не приходили?

- Ты что натворил? – она чуть пошатнулась, оперлась о стену.

- Мелочь, мам, мелочь… Значит не приходили.

Сотрудники полиции пришли поздней, с ними была и зареванная Марго. Он собрался, вышел. В машине, когда Максим вместе с участковым спустились вниз, уже сидела Маша, тоже заплаканная как Марго, тоже с красным носом.

- Что сказала? – спросил Максим усаживаясь рядом.

- Ничего. – она отстранилась от него, уставилась на Максима испуганно, и даже всхлипывать перестала.

- Зря. Надо было все рассказать.

- Я боялась… боялась, что ты и меня…

Он усмехнулся, сказал ласково:

- Ни в коем случае, Маша, ни в коем случае.

- Разговорчики! – сказал участковый, усевшись на переднее сиденье, снял фуражку, огладил припотевшую лысину, сказал, - Ох и натворили вы делов, ребятишки.

- Ничего, дядя Лева, разберемся. – с улыбкой сказал Максим.

- Да молчи ты…- участковый бросил фуражку на сиденье, -  Эх, дурная кровь! Разберемся, это уж как-нибудь точно – разберемся.

Припев:
Я рождаюсь вновь.
Я рождаюсь вновь.
Я рождаюсь вновь.

(в тексты использованы стихи Трофимова Сергея "Мама, не сердись" - рекомендую прослушать - замечательная песня!)